Письмо Людмиле

   Доброго тебе здравия, моя хорошая девочка!
Мы славно потрудились, верстая страницы моей книги в двух частях. Сознаюсь, работа была не из лёгких. Но меня затягивало в написание и поиски всё больше и больше. Напряжение возросло тогда, когда я её сдала в типографию.
    Ожидание…. Это тяжелее, чем работа над книгой. Тем более, что я понимала серьёзную ситуацию со здоровьем Ивана Николаевича. Месяц колебаний: будет, не будет… Хорошо, что кончилось всё хотя бы так: он потихоньку стал печатать… А когда я сдала все документы в комиссию на премию, получив из типографии пять книг, успокоилась. Всё! Оторвала от себя….
     И тут я вспомнила, что должна тебе книгу отдать. Кобзаря. И, понимая, что просто так я уже сидеть не могу, что надо работать, закончить мой роман, достала пакет с твоей книгой, с Кобзарём…
     Да, штучка редкая. Фолиант… 1840 года…. Открыла и … ушла в чтение, ушла в воспоминания, ушла в детство….
     Сказать, что я плохо понимала «мову» не могу (книга на украинском языке!). Я просто окунулась в детство, в вечера моей семьи… Такое впечатление, что я помнила эти строчки всегда и наизусть. Нет, они не читались, они слышались голосом моего отца…
     Бабушка Феня сидит перед столом в очках в тяжёлой роговой оправе. Очки держаться у неё на самом кончике носа. Иголка ныряет и выныривает, тянет за собой гладкую нить мулине, выкладывает крестик за крестиком, образуя новый узор на будущем рушнике. Мама вяжет кофту. Спицы в руках кувыркаются, то вниз, то вверх, ряд за рядом, скоро буду примерять обнову, и, кажется, кофточка вяжется сама по себе…
    Папа появляется так, как будто и не уходил. Присел на краешек дивана, слегка кашлянул, перевернул листочек, другой, глаза забегали по строчкам.
Вот послышалось тихое воркование украинских отдельных слов. Голос становится всё крепче, всё громче и отчётливее. На каком-то удивительно непонятном уровне, звучат знакомые до боли слова… Речь становится вкрадчивой, отец читает так, как в театре, по ролям, то с сожалением, то с болью… И вот мы уже все переживаем за несчастную девушку, …
    Сколько отец вкладывал чувств в каждую строчку, когда читал о бедной Катерине, о её беспросветной жизни, о её загубленной любви! Глаза, полные слез, смотрели в книгу и видели вишнёвые сады, колодцы, просёлочную дорогу, соседские хаты, девушек в хусточках, … и всё передавалось нам, ...
   
     Я продолжила листать книгу и мне слышались голоса людей, которые приходили к нам посидеть в праздники. Их неспешные рассказы, их воспоминания. А эти песни! Распевные, широкие, как степи родного края, душевные, как рассказ каждого о том, как он любил. Когда не хватало воздуха, кто-то, перехватив дыхание, вливался в звонкий строй и уже они вместе заканчивали допевать славную песню… о любви, о верности, о преданности родной земле…
    Родители ценили жизнь, подаренную им теми, кто не вернулся с войны. Они проживали ими непрожитое, любили, как умели и за тех, недолюбивших…

    Жили после войны, как могли, но помнили всех, продлевая им жизнь….

   «Катерина, Катря» – часто слышала я от отца. В память о нём и о своей любви к ним, моим родителям, я назвала маленькую дочурку – Катериной. А мой папа её звал не иначе, как Катря.

Книгу закрыла. Какое-то время образ отца с его слегка зеленоватым оттенком глаз, стоял передо мной. Он улыбался…