Армия сильна Верховным

                Махов Е. Н.

                Армия сильна Верховным

               
В своей новой книге автор делится воспоминаниями и личными впечатлениями о военной службе в период с 1975 по 1991 г.г., т.е. до конца существования Советской Армии. Автор прошел службу от курсанта до генерал-лейтенанта и у него на глазах происходило все то, что превратило некогда могучую Советскую Армию в подобие военной организации.  Обозначенный период из почти 40-летней военной биографии характерен нахождением на высоких войсковых должностях, что способствовало широкому общению с высокими должностными лицами как в армии, так и в партии, получать информацию, как говориться из первых рук. А это и позволило со знанием дела заниматься аналитической и публицистической работой.
Махов Е.Н. взял на себя смелость со своих позиций объяснить причины трансформации некогда могучей военной организации – Советской Армии. Автор не претендует на научный подход, поэтому многие события даются в уже известных оценках. Главная мысль, которая проводится через все содержание – Армия будет сильной и соответствовать своему предназначению только при условии личной поддержки и внимания со стороны Первого лица. В противном случае, как говорят, будет «ходить в пасынках, довольствуясь остатками с барского стола». За примерами далеко ходить не надо. Состояние, до которого довели Советскую Армию к концу XX века – примера лучше не придумаешь. Автор фактами подтверждает, что пороки и моральное разложение в войсках начинались с верхних эшелонов.
С большим воодушевлением Евгений Николаевич упоминает вкратце, не вдаваясь в подробности, произошедшие глобальные перемены в нынешних Вооруженных Силах. Автор не располагает материалами из первоисточников, кроме полученных из СМИ, поэтому не входит глубоко в эту тему.
      
Армия сильна Верховным.

Крутой разворот
Получил на руки предписание о назначении на новую должность начальника политического отдела Отдельного армейского корпуса. Хотя за плечами солидный стаж офицерской службы, но ощущение, что то, чем я занимался эти годы недостаточно для предстоящего формата деятельности. Конечно, не я выбирал должности. Моей карьере можно позавидовать. Пройти все ступени от низшей, первичной комсомольской должности до наивысшей, руководителя комсомола всей Советской Армии, этим тоже можно гордиться. Мой рост зависел от окружения, от моих непосредственных начальников, с кем пришлось работать. Это они формировали меня, мои навыки и качества, они решали мою судьбу. По мере возможностей я упоминаю о них в этой книге с глубокой благодарностью. Не умаляя значения комсомольской работы, я все-таки считаю, что она не ровня той сложности, которая возлагается на руководителя политического органа. Вот и мне необходимо перейти на новое, почти неведомое мне поприще. Не скрою, страх был.
Предоставленные мне несколько дней позволяли все сделать спокойно, без спешки. Хотя надо было завершить много дел. Уйму времени отнимали беготня по инстанциям, сбор справок, оформление документов. Даже не предполагал, что их так много. Главными, естественно, были семейные. Я уезжал, но в Москве оставлял не только жену, а еще «егозу–стрекозу» только что окончившую 9 класс. И на какой срок расстаемся –неизвестно.
Старался ничего не упустить, не забыть. Но все, что намечал, успел сделать. Имея уже предписание на руках, я одному из первых позвонил космонавту генералу Георгию Тимофеевичу Береговому, начальнику Центра подготовки космонавтов и сообщил, что получил назначение на новую должность и вскоре убываю в войска. Его ответ был категоричным: – Приезжай в Звездный, здесь попрощаемся.
Встретили меня у входа в тренажерный Центр лично Георгий Тимофеевич и несколько космонавтов. На какое-то время разрешили покинуть занятия еще нескольким. Все собрались около макета станции «Мир», традиционного места фотографирования посещающих «Звездный». После этого с Георгием Тимофеевичем и двумя-тремя сопровождающими космонавтами прошли по тренажерным залам, кабинетам водной подготовки, городку. От прощания остались памятные воспоминания и как подтверждение этому подаренный здесь же прекрасный Палехской работы альбом с очень дорогой для меня надписью: «Евгению Николаевичу Махову – большому другу советских космонавтов». Береговой сообщил, что по спецзаказу было изготовлено три альбома. Два были вручены при посещении Л.И. Брежневым Звездного городка кому-то из высоких гостей, а один остался и выпал мне.
Прощался с друзьями не торопясь, в спокойной обстановке. Подвезло. Кому-то позвонил, где-то сбежались. Подвезло, что Алексей Леонов «успел возвратиться из космоса к моему убытию»–такую пустили шутку.  Они с Кубасовым 21 июля 1975 г. завершили совместный с американцами полет Союз–Аполлон» и я имел возможность встретить их на аэродроме Чкаловский, а потом провести вечер с космонавтами в Звездном на торжестве.
Однако, дела – делами, а в голову как-то врубилась и не покидала навязчивая мысль: А как там будет на новом месте? Как примут? С чего я буду начинать? А получится ли? Работать кое-как я не умею. А предстоящая должность высокая, номенклатурная. Соответственно и ответственность. А опыта самостоятельной политической работы в войсках нет. Вот такие размышления и не выходили из головы. Фактически большую часть времени думал об этом.
Емко выразился о моем назначении один мой коллега: – Женя, Круто! Действительно крутой карьерный разворот.  С комсомольской должности, хотя она и наивысшая в кадровой номенклатуре Вооруженных Сил, сразу на генеральскую перспективную должность. Отличие есть и даже очень существенное. К тому же я в звании еще подполковник, а должность генеральская.
Естественно, я должен благодарить только моего прямого начальника – Епишева Алексея Алексеевича. Этот человек как по пословице «если полюбит – приголубит, а нет …». Любит Лизичева и ведет его лично по ступенькам карьеры. Не понравился ему мой предшественник Олег Зинченко (мне об этом сказали два генерала ГлавПУра) – гонял его по окраинам: Фрунзе, Архангельск, Афганистан, Прибалтика. Я, просматривая свой дневник, нашел один эпизод: «Как-то звонит мне по спецсвязи (по «тройчатке») зам. начальника Управления кадров ГлавПУра Седов Николай Николаевич и спрашивает: – Один?
– Один, Николай Николаевич
– Освобождается Архангельск. Как смотришь7
–  Положительно, Николай Николаевич. Согласен.
– Хорошо. Никому о нашем разговоре. Это будет скоро,
одним приказом.
Я хожу по кабинету, душа поет. Наконец-то назначение. Через 2,5 – 3 часа опять Седов:
– Евгений Николаевич. Я докладывал своему начальнику (генералу Шаповалову М.А., нач. Управления кадров–авт.), он возразил. Сказал, чтобы я подыскал тебе что-нибудь получше. Вот так.
Мне осталось только сказать:
– Есть!  – А в душе потеплело от слов кадровика. Я понял, что они доложили Епишеву свое предложение и мое согласие. А Алексей Алексеевич возвернул их предложение. Значит я не подвожу его, раз он так заботиться обо мне.  Был бы коньяк, хлопнул бы стакан».
То, что я сейчас написал – подлинное из моего дневника. Это произошло 6 мая 1975 года. А в июле я уже был назначен начальником политотдела Выборгского (!!!) армейского корпуса. Я говорю о хорошем отношении Епишева ко мне не ради хвастовства. У меня в памяти сохранилось несколько эпизодов, которые подтверждают это. Алексея Алексеевича уже нет в живых и я в отставке. И не беспокоюсь за свою карьеру.
А как расценить такое решение Епишева? Болгары узнали, что я получаю назначение и прислали мне официальное приглашение на отдых с семьей. Узнав от кого-то об уходе меня с комсомола аналогичное приглашение вскоре прислали позже и поляки. Я сказал кадровикам: – Прошу самим доложить Епишеву. Я не пойду просить. Они доложили бумаги Алексею Алексеевичу и тот наискось написал резолюцию: – Тов. Махову, На Ваше решение. – Ну как здесь не прослезиться. Я зашел к шефу, поблагодарил. Епишев, чувствую никуда не спешил, пригласил присесть и мы немного поговорили. Сделал мне комплимент, что я хорошо работаю с иностранцами. Это приятно и ему и поднимает авторитет ГлавПУра.
А как расценить тот факт, что спустя три месяца после прибытия в корпус, мне присвоили досрочно звание полковника? Епишев следил за моей работой. Мне об этом после стратегического учения сказал зам. нач. ГлавПУра М.Г. Соболев. Находясь все дни на учении, Михаил Георгиевич в заключение в присутствии кадровика из ЦК КПСС, пригласил меня и спросил: – Куда бы ты хотел быть назначенным.? Это что? Я расцениваю это как поручение начальника ГлавПУра, как личное внимание ко мне. В марте состоялся этот разговор, а в апреле я уже приступил к работе в Прибалтийском военном округе на должности первого зам. начальника Политуправления.
Алексей Алексеевич Епишев был крупной фигурой в политической деятельности. С ним считались. Его уважали везде: в ЦК КПСС, в Министерстве обороны, в Совете Министров, в республиках и областях.
Кстати, в одной из телепередач   я услышал и сразу попытался записать очень интересные строки о Епишеве. Возможно, пока искал бумагу, ручку, где-то дословность не запомнилась, но почти точно передаю слова телерепортера о состоявшемся разговоре Подгорного (бывшего Председателя Президиума Верховного Совета СССР – авт.) с неким лицом (репортер не назвал):
Подгорный: Я бы не смог быть дипломатом.
Собеседник: Смог бы. Вон у тебя Епишев посол в Югославии.
Подгорный: Епишев! Так это ж умный человек.
Очень хорошо сказано. И вспоминая этого большого и талантливого человека, лично у меня остались в памяти только хорошие его качества: умный, принципиальный, волевой, добрый, доступный (не для каждого). По тексту ниже я постараюсь подкрепит эти мои оценки фактическими проявлениями.
 Однако, нельзя сказать, что Алексей Алексеевич был добрым дядюшкой. В управлении был не писанный, но, по моему убеждению, твердо установленный им и негласно поддерживаемый порядок. Не все работники ГлавПУра имели право заходить к нему в кабинет. К нему заходили, как правило, только непосредственно ему подчиненные первые лица из управлений и самостоятельных отделов и инспекторский состав в случаях, если они докладывали о выполнении каких-то личных поручений начальника ГлавПУра. Это знали все и кому не положено, те и не стремились попасть в кабинет начальника. В этом опять видится порядок и организованность учреждения.
              Ведь не редко некоторые начальники играют в доступного всем и всякому руководителя. У такого как, правило, кабинет не закрывается. Сам не успевает ничего сделать. Другие тоже сидят в приемной часами в очереди. У Епишева никогда я не видел очереди. Более того, складывалось впечатление, что Епишев сидит без дела, на письменном столе нет никаких бумаг. Только газета. В приемной ожидающих вызова нет.  Кстати, к Епишеву в кабинет ходили все заместители Министра. Епишев ходил лично только к Министру обороны. Или крайне редко посылал исполнителя документа. Меня направил три раза, но при мне предупредив Министра.
Позже, когда начальником ГлавПУра стал А.Д. Лизичев, ситуация изменилась. Я был очевидцем одной из таких картинок, находясь у него в приемной. С папкой под мышкой, Алексей Дмитриевич спешил к какому-то военачальнику, бросив на ходу дежурному:  – Я к маршалу...
Я благодарен Алексею Алексеевичу за то, что он мне поверил, доверял большие политические должности. Начальник политотдела объединения – это уже номенклатурный политработник, утверждаемый ЦК КПСС, который вместе с командиром несет всю полноту ответственности буквально за все, что происходит в пределах вверенного. От наличия иголки и нитки у солдата и до состояния готовности к боевому применению техники и вооружения, подготовленности кадрового состава. С политработника можно спрашивать за все. Даже заместители командира корпуса не несут ответственности за какие-то участки жизнедеятельности воинской части (к примеру, с начальника штаба никто не спросит за организацию питания личного состава или за результаты стрельбы).
На комсомольской работе в адрес «вожака» всегда можно подтянуть упрек за какой-либо недостаток. Техника грязная– дескать, это комсомольцы так относятся. Ушел солдат в самоволку: – А где комсомольская организация? Но эти упреки так, для словца. Короче, Евгений Николаевич, взялся за гуж….
Ночное бессонное время под стук вагонных колес все с теми же мыслями. И как часто бывает в длительных поездках, перед тобой проплывают воспоминания из прожитого. Мне показалось, что я даже улыбнулся, вспомнив послешкольные мытарства с попытками поступить в училище. Жили мы бедно и я понимал, что мама, простая рабочая обувной фабрики, исчерпала возможности для моего дальнейшего содержания, тем более для платного обучения. Только поступление в военное училище было бы выходом из тяжелого материального положения.
И здесь у меня не прошло без казусов.  Набрался смелости и решил  поступать в Высшее Военно-Морское училище в г. Пушкин. Сдал все экзамены, а на последнем меня «засекли» при передаче соседу шпаргалки. Меня выгнали, а сосед поступил. Прибывший из г. Энгельса вербовщик, здесь же вербовал таких же как я отчисленных в свое военное училище. Кажется, какое-то училище «Береговой обороны» в г. Энгельсе.  Отобрал нас 7 человек и направились обратно.
Двое суток в поезде на жесткой верхней полке без матраца и к вечеру добрались. Разместили для проживания в каком-то подвальном помещении. На ужин дали миску перловой каши с кусочком неопределенного цвета и года вылова соленой трески. Представьте себе: после морского училища с его прекрасными жилыми помещениями, спален с белоснежными, накрахмаленными простынями, великолепной сервировкой в столовой нас, чуть-чуть вкусивших культуру,  разместили в полутемном помещении, где еле светились лампочки без абажуров, где не на каждой койке были простыни и подушки без наволочек. Жара была неимоверная. В углу стояла бочка с теплой водой и кружкой на цепочке. После соленой рыбы очень хотелось пить. Такого приема мы не ожидали. Мы уже немного сдружились, большинство «неудачников» были «волжане» из Тверской области. Ночь почти не спали. Шопотом обсуждали, что делать.
А утром мы, как стая злых бродячих собак, набросились на подъехавшего начальника училища. Перебивая друг друга, мы высказали генералу, все что могли.  Какой-то офицер что-то говорил в оправдание. Грозный генерал молча слушал, а потом, как сейчас помню, резко бросил: – Отдайте документы и отправьте всех на вокзал. – Не более нескольких минут была наша встреча. На этом закончилось поступление во второе училище.
Вернулся в Торжок. Мама потихоньку от меня плачет. Отчим предложил поехать в Ленинград, там у него родственники. Забрал у мамы накопленные только ее трудом деньги (дескать, для подкупа нужных людей – авт). Я его фактически не видел. Два дня к вечеру приходил пьяным, а потом оставил меня у родственников, не дав ни копейки и уехал. Я не мог жить у них. Те сами бедствовали и вчетвером ютились в однокомнатной квартире. Поблагодарил и ушел. Ночь провел на вокзале.
Следующий день начал просто ходить по городу и читать объявления. Очень хотелось есть. А в кармане всего десять копеек. Разменял монету по копейке и периодически наливал в автомате стакан воды без газировки. Она стоила одну копейку. На этом и держался. Ходил по центру города. По Невскому и соседним переулкам. Вдруг вижу большое красивое, привлекательное объявление: Ленинградское Военно-инженерное училище имени А.А. Жданова объявляет прием на первый курс. И далее идут разъяснения.  Не верю глазам. Не дочитав до конца, вошел в подъезд, бегом поднялся по старинной красивой мраморной лестнице и сразу же попадаю в комнату Приемной комиссии. Меня вежливо стали расспрашивать, приняли документы, что-то уточняли, а потом разъяснили порядок и дату пересдачи математики и дали направление на размещение. Я ходил как в тумане. Наверное, от голода. За весь день выпил только несколько стаканов воды. В казарме мне показали койку, тумбочку, все другое, включая столовую, где через час начинался ужин. Не верил своим глазам. Спальный зал (казармой не назовешь –авт.) – красивая, старинная, с лепнинами большая комната. В столовой почти также сервированы столы, как в Морском училище. Чтобы не тянуть с описанием, коротко назову адреса и все будет понятно: Учебный корпус Училища размещался в старинном громадном здании на Садовой, 6, а спальный корпус на ул. Ракова, напротив Цирка.  Это был  самый Центр города, а здания были старинной застройки и богатой архитектуры.
Все это всплывало в памяти. Поезд мчится в ночной темноте, а я лежу и воспоминания набегают одно на другое. Я скоро  увижу родной для меня город, который принял меня в тяжелейшие годы и дал мне путевку ы жизнь.  Беспечные курсантские годы! Ожидаемые увольнения по любимым местам. Особенно по музеям. Ночь прошла в воспоминаниях.
И вот Ленинград. Город, определивший мою жизненную профессию. Я через 20 лет возвращаюсь в этот военный округ, чтобы продолжить службу на более высоких должностях.
Сейчас уже, находясь в отставке, я более и более благодарю судьбу за то, что начинать этот этап офицерской службы мне выпало в прославленном Ленинградском военном округе. Годы службы здесь стали для меня школой становления, формирования как военного руководителя и, не стесняясь, похвастаюсь двухразовым перемещениям на более высокие должности. В таком профессиональном росте моего личного, кроме старания, ничего нет. Я просто жил и служил в военном округе, где сложилась правильная система работы с офицерскими кадрами, где каждый начальник делал то, что положено по должности и учил этому своих подчиненных. 
Советская армия спустя годы после войны для того времени еще сохранила боевой потенциал, отличалась качеством офицерского состава и, несмотря на пережитые потрясения и организационные свистопляски, организованные Хрущевым, была боеспособным организмом. Сильно было личное влияние фронтовиков. Я застал время, когда даже среди командиров батальонов встречались боевые офицеры, не говоря уже о высшем уровне военачальников.  Ленинградский военный округ, где мне предстояло теперь служить, славился не только своими боевыми традициями, но и налаженной повседневной жизнью и боевой учебой. 
На вокзале меня встретил молоденький, приятной наружности офицер. Представился: – Лейтенант Буценко, адъютант. Оказывается, мне уже положен по штатному расписанию адъютант. Вышли на привокзальную площадь. Василий Буценко быстро разобрался с моим небольшим скарбом. Я хотел сесть на заднее сиденье, что за водителем, но шофер (не помню фамилию водителя) сказал, что эта дверца не открывается. Пересел на переднее и мы помчались, если так можно назвать скорость в 50 – 60 км, которую давала эта старушка, в Выборг. На мою просьбу: – А нельзя ли побыстрее, водитель сразу поведал, что предназначенная мне машина «Волга» Газ-21, старая, задняя дверца закрыта наглухо, двигатель и все другое оборудование барахлит и т.п. Это было первое и не очень приятное для меня сообщение.
Я, конечно, не хотел с первых дней новой службы начинать с просьбы заменить машину, но мне настойчиво посоветовали переговорить со знакомыми из Москвы и попросить заменить машину. Пока меня там не забыли. Другого варианта нет. В округе эту проблему не решат, а без машины негоже для такой должности.  Я позвонил своему знакомому из автослужбы и через неделю мне прислали порядочную машину, но из капитального ремонта. Вот так я первый и последний раз воспользовался московскими знакомствами.
К чему я так детально расписал этот мелкий факт? А к тому, что потом, потихоньку осваиваясь с должностью, я все чаще натыкался на то, что называют недостатками.  С московских высоких кабинетов далеко не все было заметно, что делается в войсках. А здесь сталкиваешься непосредственно с тем, чего не должно быть. Проблемы технические, боевой подготовки, тыловые могли устраняться, как я понял, только со словами «Москва». Но она на просьбы была далека и глуховата.
Я понимал, что я политработник и моя стезя – люди, их отношение к службе, настроение, взаимоотношения в коллективе, семейные отношения и многое другое, включая состояние здоровья. Как найти свою нишу в офицерском коллективе, чтобы тебя уважали, обращались даже по мелочам, видели в тебе товарища-сослуживца, а не зануду-поучителя.
Текучесть армейской жизни настолько многообразна, что порой встречаешься даже не с крупными проблемами и все равно не знаешь, как ее решить, как помочь человеку. Будь то солдат или офицер. И здесь мелочей не может быть. Порой не знаешь, как себе помочь.
      Для примера. Первое, с чем я сразу же столкнулся: а где мне жить? В округе почему-то об этом не подумали. Кстати сказать, об этом в те времена никто не думал. Офицер должен был сам решать эту важнейшую для семьи задачу. Я, сменив ряд должностей, начинал работу на новом месте с поиска съемного уголка для жилья. Мы, особенно молодые лейтенанты, даже и не думали к кому-то обращаться за помощью. Твоя проблема, вот и решай. Прибыв из Германии в Минск, мы с женой четыре раза перетаскивали чемоданы из квартиры в квартиру. Везде складывались обстоятельства, когда нас вынуждали покинуть жилье. На нищенскую лейтенантскую зарплату не многие хотели иметь таких поселенцев.   
              Вот и сейчас, хотя я и на генеральской должности, но о моем размещении где-то не подумали. В Москве осталась моя семья. Ее надо было срочно забирать, ибо дочь перешла в 10 класс и должна была переехать ко мне. Но жилья для меня не оказалось. По всем правилам, о моем размещении должно было позаботиться Политуправление округа. Прежде всего должен был этим заняться сменяемый мною генерал Шахрай. Он получил должность заместителя начальника политуправления и обладал возможностями помочь сменщику решить этот вопрос. Но, видимо, не счел нужным этим заниматься. И передал эту проблему бесправному в гарнизоне начальнику Выборгского Дома офицеров. Тот решил ее просто. Разместил меня в одном из классов политпросвещения. Кроме койки и стола, обилия плакатов и стендов, да бюста Ленина в изголовье кровати ничего в комнате не было.
Типичное начало на новом месте службы
             Перенесли мои вещи и оставили меня одного. Время клонилось к вечеру. Сел на единственный стул и задумался. Первый день в новой должности, масса впечатлений, но какой-то не хороший осадок на душе. Почему такая, кажется, мелочь, но вдруг навела на грустные философские размышления. Естественно, настроение не из желаемых. С поезда сразу поехал в штаб округа представляться всем, кому положено. На это ушел почти день. В Выборг добрался только к вечеру. Столовая уже не работала. Ничего с собой не удосужился взять съестного. Настроился заснуть, но ...
Вдруг стук в дверь. Открываю. Стоит подполковник. Представился: начальник политотдела 45-ой дивизии Домашев Николай Степанович. И сразу, без вводных, по-простому, приглашает зайти к ним в семью на ужин. Не задавая вопросов, принял приглашение. Приветливо приняла меня его супруга Дора Николаевна. Ужин состоял из яичницы, которую здесь же при мне на электроплитке быстро изготовила Дора, и чая.
Я детально помню тот вечер, когда мы, два политработника, сразу как-то познакомились и долго еще беседовали. Кстати, у него тоже плохое впечатление осталось о том дне, когда он прибыл в дивизию. Почти та же картина, такое же равнодушие. Они с женой прибыли в Выборг с Чукотки и уже более трех месяцев живут в таком же классе политического просвещения. Разница наших комнат только в содержании наглядной агитации. Если у меня в изголовье стоял бюст В.И. Ленина, то у них в комнате бюст К. Маркса.
С другой стороны, этот вечер для меня стал памятным. Я как-то сразу, неожиданно приобрел друзей и, как оказалось, на всю оставшуюся жизнь. Мы пронесли нашу семейную дружбу через десятилетия. Служба у нас шла как-бы параллельно, звания получали почти одновременно. Карьера у него тоже удалась. Его заприметили и вскоре он уже работал в ГлавПУре. Уволили в запас после августа 1991 г. в звании генерал-лейтенанта с должности начальника политического управления Одесского военного округа. 
Первый, первое всегда запоминается лучше, надолго. А Николай и оказался тем первым моим советчиком, опорой. Этот первый, как правило, становится твоим товарищем, другом, на которого можно положиться во всем. Порой на всю жизнь. С Николаем так у нас и получилось.
Размышления не покидали и на следующий день. Никому я не сказал об этом, но негативная зарубка всегда возникала в памяти, когда я знакомился с новыми офицерами, прибывающими на службу. Первая встреча – это первое впечатление о коллективе, о руководителях. От этой встречи соответствующий настрой на службу может сопутствовать долго. И влиять на твое поведение, если ты сам начальник. Первое знакомство с подчиненным, первая встреча – это эффективный политический прием, если проведен не казенно.  И на протяжении всей своей службы я всегда занимался в меру возможного встречей вновь прибывающих и старался убедить каждого политработник в важности этого элемента. Совсем не сложно принять, поговорить, вызывать на откровенный разговор. Для политработника это аксиома.
Некоторые политработники этого не делали. Причина проста: в частях не было жилья и новеньких негде было приютить хотя бы временно. Поэтому уходили от этой острой проблемы и обходились без встреч.
Да, действительно с жильем в Советской армии всегда были проблемы. Не занимались этим вопросом на государственном уровне. Система обеспечения военнослужащих жильем не была продумана. Фактически абсолютное большинство новых семей и даже холостяков длительное время не получали жилье. И как-то считали это само собой разумеющимся.
Почему выпускник училища должен бегать по городу и искать жилье? Почему бы не выделять ему на это Н-ую сумму? Все-таки, можно что-то придумать.
Повторю: начало службы и прием в коллектив – это азы воинского, политического, эстетического и еще какого хотите воспитания. Сам нахожусь под впечатлениями памятных первых встреч со своими начальниками и какой они накладывали отпечаток на дальнейшее поведение. Напутствие, а особенно, если оно типа отеческого, очень ценится. Всеми.
Вскоре в корпусе состоялось пополнение офицерского состава  выпускниками военных училищ. И мы, политработники, организовали встречу молодых офицеров по своим возможностям и умению. Офицеры остались довольны. А одну семью даже как-то пристроили с жильем.  Такой прием молодого пополнения офицеров должен быть нормой.
Главным для меня были, конечно, войска. В корпусе было две мотострелковые дивизии. Прославленные дивизии, награжденные боевыми орденами за заслуги в годы войны. Войска корпуса отличились в битве за Ленинград, героически показали себя на знаменитом «Невском пятачке». В одной из дивизий начальником политотдела был Домашев Николай Степанович, с которым мы сошлись в первый же день. В другой был полковник А. Гребенюк. Как я понял, этот без восторга воспринял мое назначение. Завистливый украинец, он считал себя обиженным, ибо, по его мнению, я перешел ему дорогу. Отношение ко мне было подчеркнуто неприязненным.  Если с Николаем Домашевым у нас сразу сложились доверительные отношения, то с этим политработником я был осторожен в поведении и высказываниях.
Когда на тебя наваливается одновременно масса вопросов и проблем, начинаешь осознавать, что такое персональная ответственность начальника политотдела армейского корпуса. Здесь я уже уяснил, что мне государство доверило этот участок, мне предоставлены соответствующие права. Ты самостоятелен в выборе решений, организации исполнения, но отвечать за провалы будешь по всей жесткости законов. В зоне твоей ответственности тысячи солдат и сержантов, сотни офицеров, планы боевой и мобилизационной готовности, за которые ты тоже несешь ответственность. И много еще такого, что не предусмотришь заранее. К тому же понимаешь, что опеки и подсказки не будет, а спрос за ошибки будет и очень жесткий.   
Мне самому порой неудобно вспоминать мое начало в должности начальника политотдела корпуса. Если бы я пришел с войсковой должности, некоторые проблемы не возникли бы. В основной работе я серьезных ошибок, кажется, не делал. Во-первых потому, что работа в ГлавПУре, общение с корифеями политической работы, участие в проверках войск очень способствовали накоплению опыта. Во-вторых, я не стеснялся советоваться. Со всеми, кто мог толково ответить.  Хорошо, что на моем пути первоначально встретились такие политработники, как генерал Родин Виктор Семенович, Гончаров Николай Васильевич, Репин Иван Петрович. Помню, проходят крупные войсковые учения. Я вышел «в поле» первый раз. Честно говоря, при подготовке я просто постеснялся с кем-либо посоветоваться, кого-то попросить. Поэтому повезло, что попал на хорошего человека. Иначе без позора бы не обойтись. Прикрепленный ко мне на период учений генерал Родин В.С. отвел меня в сторонку от людей, мы присели на травку и он попытался со мной беседовать, выявить степень моей подготовленности. Я чувствовал себя хуже не куда. Он попросил показать мою карту и обрисовать положения войск. Я не умел вести карту. То, что я показал ему, он попросил убрать и никому не показывать. Мы с ним зашли в палатку, быстро сделали другую карту для моего заслушивания. Он продиктовал текст моего выступления по обстановке. Короче, когда меня заслушивали, я кое-как что-то машинально зачитывал по бумажке.
Чувствовал себя прегадко. Такой провал. Но это был и рубеж, с которого я начал вбирать все, что требовалось для должности. Я не стеснялся что-то перенимать от других. Не стеснялся спрашивать.  Поле для меня стало местом обучения. Спустя какое-то время я несколько овладел частью военных знаний и уже не боялся докладывать руководителям учений об организации политической работы в операциях. Благодарю еще раз офицеров политуправления ЛенВО, старших инспекторов политотдела корпуса подполковника И. Копейкина, Ю. Платонова, других офицеров, которые, видя на первых порах мою беспомощность, во-время подставляли плечо, но не подставляли меня.  А я не стеснялся учиться.
Домашев Николай Степанович был человеком, кому я доверял во всем. Порой не стеснялся задавать ему глупые вопросы. Как-то спрашиваю: – Николай Степанович! А чем отличается танк Т-54 А от танка Т-54 Б? – Он просто объяснил. Тот, другой начальник политотдела, сделал бы это поводом насмешек и распустил бы слушок. А Домашев ни разу не упрекнул меня в военной неграмотности. Сам он прошел хорошую войсковую школу. Был длительное время на Чукотке начальником политотдела. Лично водил танки, стрелял из всех видов вооружения дивизии. Я вспоминаю, что он один из первых опробовал вождение нового танка Т- 80. Танк  был секретным «Изделием» и Николай  еле упросил  офицера-испытателя прокатиться хотя бы 100 метров. Интерес к машине был у всех. Я хотел тоже знать все, с чем имеешь дело. Не стеснялся выходить на огневой рубеж с солдатами.  Стрелял из гранатомета. Метал боевые гранаты. Овладел вождением танка, БМП. Все это помогало в службе.
Для меня служба в Выборге - полевая академия
Полагаю, что мне повезло, что я начал службу в Выборгском корпусе, где командиром был генерал-майор Гашков Иван Андреевич. Утром следующего дня я уже представлялся этому генералу. В ситуации резкой смены жизненной обстановки, когда от начала может зависеть будущее, очень важен первый факт. Иван Андреевич выслушал казенные слова представления, пожал руку, предложил присесть. Состоялась первая беседа. Мне понравились вопросы, небольшие разумные советы. Сразу не произвел Иван Андреевич на меня впечатления. Маленького роста, чуть заикается. Дескать, в моих глазах на командира не тянет. Вскоре я изменил свое мнение. Убедился, что он был очень порядочным человеком, трудоголиком и к тому же умным военачальником. Об этом говорит хотя бы тот факт, что военную службу он завершил в высокой должности начальника Главного Оперативного управления Генерального штаба. Мы с ним работали слаженно и до конца его жизни оставались в добрых отношениях.
Я много слышал о командирах, которые быстро «ставили» на место таких неоперившихся выдвиженцев, как я, а потом «управляли» ими в своих интересах. Командир, по праву, первое лицо. Начальник политотдела обязан подчинятся всему укладу военной службы, но у него есть то, чего лишен командир – права принимать единолично решения по политическим вопросам, особенно по работе партийных организаций. Здесь командир, при нормальных отношениях, может быть советчиком, но лишен права указывать, приказывать. Однако, факты несовместимости командира и политработника имели место в войсках.
Я помню, когда двух руководителей армейского звена, командующего армией и начальника политического отдела, пришлось «разводить» (кстати, с понижением обоих) из-за неумения взаимодействовать. Этот командующий разговаривал с политработником только в приказном порядке, а тот при встречах спрашивал, в каком кармане у того партийный билет.  Дело дошло до того, что политработнику удалось как-то напоить склонного к этому командарма и выкрасть у того партийный билет. А потом привлечь к ответственности. Ну, что скажешь о таких? Оба достойны друг друга.  У меня спустя несколько лет тоже были два командира, которые хотели бы подмять меня, члена Военного совета, но они были умнее и недозволенную грань не переходили. А я не давал им повода.
Я благодарен Ивану Андреевичу, что наши служебные отношения развивались в правильном отношении. Мы работали на полном доверии друг к другу и это видели наши подчиненные. Я благодарен и за то, что в самый ответственный этап моей службы, т.е. войскового становления, он был мне товарищем. В Корпусе дела шли не плохо во всех отношениях. Боевая подготовка шла по планам, все проверки проходили успешно, воинская дисциплина не была объектом суровой критики. Во многом это заслуга командира корпуса. Мы с ним, видимо, сошлись не только характером, но и отношением к делу, к людям. Начальником штаба корпуса был генерал-майор В. Ермин. Этот откровенно завидовал авторитету командира и подчеркнуто выражал свое, якобы, превосходство в военной подготовке. Это по его мнению. Я не скажу, что сразу, но уяснил не порядочность в поведении этого генерала. Иван Андреевич был беззащитным в отношении наглости и нахальства. Возможно, это нас и сблизило в отношениях. Я иногда просто осаживал наглого начальника штаба, когда тот переходил грани приличия, пытался даже командовать там, где должен принимать решение командир.
Я полагаю не случайно судьба занесла меня в этот маленький городишко. Мне надо было (а это я решил уже в поезде) с первого дня начать доучиваться, т. е. пополнить свои политические навыки тактической и боевой подготовкой. Николай Домашев всегда под рукой и мы иногда утром выбирали совместный объект посещения и работы. Чаще начинали с войскового стрельбища. Там народ всегда есть, что дает возможность и пообщаться. К тому же можно несколько раз лечь и пострелять по мишеням. К солдатам подойдешь, напросишься в очередную смену. Если занятия с офицерами – прошу разрешения присутствовать в роли послушного ученика и даже отвечать на вопросы. 
Вот так я ежедневно наращивал свои военные познания. В корпусе были танковые полки, но танки я только лицезрел, стесняясь залезть внутрь. А наибольший провал был в этой области. Один из танковых полков находился не вдалеке от штаба корпуса. Преодолел стыд и переговорил с одним командиром танковой роты о желании освоить машину. Теперь я изредка приезжал в полк и свой рабочий день начинал с танковой директрисы. Могу доложить, что через несколько месяцев я попросил лично командира дивизии принять зачет на права механика-водителя 3 класса. Командир дивизии знал о моих занятиях, поэтому согласился и лично прошел всю дистанцию со мной. Вручая удостоверение, он меня обнял. Это было для меня приятной наградой. О моих «причудах» знали в частях. И когда я прибывал на полигон, подходил к какой-либо группе солдат, мне уже иногда сами солдаты предлагали пойти с ними в смену. И я чем дальше, тем смелее брал в руки автомат, пулемет и даже гранатомет и шел с солдатами в смене. Из танка, сознаюсь, не стрелял. 
Такое «самообучение» длилась на протяжении нескольких месяцев. И это очень пригодилось мне в службе. Ниже, в книге я вспоминаю, как меня хотел опозорить инспектор Главной Инспекции Министра обороны, предложив на стрельбище стрелять вместе с солдатами. Я не дал ему возможности постыдить меня, отстреляв на «хорошо».
Гашков Иван Андреевич взял надо мной шефство в оперативной подготовке. Он был блестяще подготовлен в этой области. Быстро принимал разумные решения, вместе с другими офицерами штаба сам работал с картой. И я рядышком с ним старался перенимать его приемы. Он окончил Академию Генерального штаба, а я Военно-политическую академию и то заочно. С картами не работал. Именно Гашков научил меня принимать решения на карте  и докладывать по обстановке.
Уволился Иван Андреевич в запас с должности начальника Главного оперативного управления Генерального штаба. Полагаю, это о многом говорит. У нас сохранились дружеские отношения и мы иногда общались семьями. Вспоминали Выборг, корпус, жизнь и боевую учебу. Для меня служба в корпусе стала поистине полигоном, где я дополучил то, что не удалось сделать ранее.
Вообще-то, если по-честному, то порой я себя недооценивал. Полагал, что в войсках на до мной будут посмеиваться. Буду ходить, как в лабиринте, натыкаясь на стены. Но через какое-то время осмотрелся, пока ничего такого не произошло. Хуже других, кажется, не выгляжу. Страх прошел так же внезапно, как и поселился. На картах не умел работать. Так это дело наживное.
Но не только собой, личным военным совершенствованием я занимался все четыре года пребывания в Выборге. Главным объектом внимания для меня как и других коллег были войска. Стрельбой, вождением, обслуживанием техники непосредственно занимались профильные начальники. А для политработника нет инструкции и перечня того, что ты обязан делать. Генеральная  задача известна: политико-моральное состояние войск. Это такое емкое понятие, что только сам должен разобраться, что надо делать и как. Разжевывать никто не будет. Но укорить могут за все, в т. ч. и за плохую стрельбу, и за содержание техники. Отвечаешь за все – это какое-то резиновое понятие. И почему-то ответственность за состояние воинской дисциплины переложили почти полностью на политработников.
Два гарнизона Выборгского корпуса, где размещались дивизии, дислоцировались на небольшом удалении от Ленинграда. Это помогало использовать возможности богатого культурой города для воспитания личного состава. Ленинградский Дом офицеров был основной базой, откуда мы получали культурную помощь: к нам направляли известных деятелей искусства как одиночек, так и творческие коллективы. Я не интересовался кто, в какой мере нес расходы, но такое подспорье было неоценимо. Многое зависело от начальника гарнизонного Дома офицеров, его связей, расторопности, возможности. Во многих вопросах он просил моей помощи, содействия. Полагаю, что на этом участке мы наладили работу. 
Запомнилась встреча с Людмилой Чурсиной, народной артисткой СССР. По просьбе начальника Выборгского Дома офицеров я позвонил в Ленинград одному из знакомых и упросил именно эту артистку. Людмила была в зените славы и любимицей публики. Это было для меня первым мероприятием такого рода, а мне хотелось солдатам и семьям офицеров делать приятное.
Действительно, вскоре Людмила Чурсина со своим коллего鬬-администратором приехала в Выборг я упросил ее поехать в отдаленный гарнизон. Там на отшибе, почти у границы стоял танковый полк.  Все, кто там служил и проживал не были избалованы культурными мероприятиями. Кроме кинофильмов интересного почти не было.  Людмила сразу согласилась и там состоялась очень теплая встреча с солдатами, офицерами и членами семей. Я тоже присутствовал. Выступала и вела встречу сама Чурсина. Аудитория долго не отпускала артистов.
Время было уже к вечеру, когда они закончили свой прекрасный репертуар. А им еще ехать до Ленинграда. Я попросил их поужинать. Другого места, кроме как приведенного в порядок закутка в солдатской столовой, не было. Я умышленно привез гостей в этот полк, который стоял вдалеке от Выборга. Это было место, куда редко приезжали артисты. Вокруг полка не только ресторанов, но и избушек не было. Только чистое поле и вдалеке лес. Хотелось чем-то порадовать всех, кто там проживал и нес нелегкую службу.
По-солдатски скромный ужин, но славно приготовленный поваром– прапорщиком состоял из сала, прекрасного засола кочанной квашенной капусты, других овощей и чего-то вкусного из картофеля. Позволили выпить по стопке.  Я думал будет обида за столь скромный набор блюд. Но каково было мое изумление, когда гости почти не притронулись к другим «деликатесам», кроме капусты, сала и очень им понравился солдатский хлеб.
Трапезу закончили и я поехал проводить гостей по традиционной схеме до дорожного указателя выезда из Выборга. Остановились у знака. Мы стояли под фонарем, шел снежок, мороза не было и как-то создалась очень красивая обстановка. военной пекарне. Людмила держала в руках буханку как-то театрально отрывала кусочки и не переставая говорить, жевала. Это простое поведение было подтверждением искренности в ее словах благодарности. Через некоторое время я встретился с Людмилой на каком-то мероприятии и она с восторгом вспоминала эти «презенты». Сохранилась персонально мне подаренная фотография с теплой подписью.
В Ленинграде у меня появились знакомые, бывшие комсомольские работники и некоторые занимали высокие должности. Первым секретарем Ленинградского обкома комсомола тогда была Валентина Матвиенко, нынешняя руководитель Совета Федерации. Она знала меня и иногда приглашала на какие-то мероприятия. Там мы общались и заводили новые знакомства. Как-то на комсомольском мероприятии в Кремлевском Дворце в 2018 году меня сзади кто-то обнял со словами: – Здравствуй, Женя! Повернулся – оказалось, что это Бастрыкин Александр Иванович, ныне Председатель Следственного Комитета России. Генерал армии. Начали вспоминать, где мы сошлись впервые. В Ленинграде, на встрече бывших комсомольских работников, которых пригласила Валентина Ивановна. Мы оба были на той встрече. С тех пор прошло более 40 лет, а мы и сейчас узнаем друг друга.
Главное  политуправление – особая веха в моей службе
Выборгский период моей работы много дал мне в плане оперативной подготовки, принятии решений, самостоятельности в действиях. Дело не в моих способностях, а в том, что я вышел из ГлавПУра.
Поэтому позволю здесь сделать небольшое отступление и чуть подробнее, в пределах своих способностей, рассказать о Главном политическом управлении СА и ВМФ, как организации и коллективе, где мне выпала возможность поработать четыре года в должности помощника начальника ГлавПУра по комсомольской работе.  Должность имела длинное (из 26 слов –авт.) название и поэтому я многим, особенно ветеранам войны, представлялся так:
– Я помощник по комсомолу Алексея Алексеевича Епишева. Это они лучше понимали, чем если бы я произнес полное название должности. Некоторые при моем представлении как-то пытались высказать теплые слова в адрес шефа.
Главное, что мне дала Москва (пять лет работы в таких организациях, как ГлавПУр и СухоПУр, причем непосредственно с такими корифеями от политработы как генералы армии Васягин С.П. и  Епишев А.А.) – это обогащение  методикой организации повседневной работы, т.е. стилем  управленческой деятельности. С какого-то времени я стал усваивать все новое вполне сознательно, понимая, что это мне необходимо в будущем.  Мне импонировало, что в этом высоком политическом органе нет чего-то наносного, надуманного, нет приемов, которые изобретают во многих организациях и которые не дают эффекта и результата. К примеру, во многих организациях (а в гражданских особенно –авт.) прижились так называемые «пятиминутки». Надо, не надо, но кое где ежедневно руководитель начинает свою работу с постановки задач. Каких, для чего? Это многие объяснить не могут. Дескать, до меня так было, вот и я продолжаю. И я прошел через эти «необходимые» утренние взбадривания.
Потом, уже в войсках, только оценил значение и ценность того многого, что я «вынес» из работы в ГлавПУре.  А.А. Епишев за долгие годы нахождения на этой должности создал, а точнее, по-существу, сконструировал свой кодекс функционирования такой крупной государственной военно-политической структуры, как Главное политическое управление. Много было такого, чего не наблюдалось в подобных органах.  Одним, и я считаю, чуть ли не фундаментальным в стиле деятельности было то, что Епишев А.А., как руководитель, сумел вложить в сознание каждого сотрудника аппарата необходимость личного инициативного мышления. Он перед аппаратом выступал редко, ставил задачу публично только в случае, если состоялось какое-то политическое событие (съезд партии, Пленум ЦК, вопрос, обсужденный на коллегии Министерства обороны, касающийся подключения всех к его реализации и т.п.). Являясь членом партийной организации Главного Управления Орг. парт работы, он присутствовал на всех партийных собраниях, но выступал редко. Какие еще указания он мог дать, если ранее по этому политическому документу было сказано на общем сборе всего коллектива.
Из полученных стратегических установок (основного доклада – авт.) все руководители самостоятельных подразделений должны делать выводы, вычленить свои направления и задачи, перевести их в конкретные предложения и внести в общий итоговый документ. Только тогда, после неоднократных чтений, правок он представлялся Руководству. Окончательный вариант представлял Епишеву, как правило, только один человек: начальник Организационно-партийного Управления генерал-полковник Соболев Михаил Георгиевич.
Соболева называли начальником штаба. Он действительно был «мозгом ГлавПУра». Этому человеку Алексей Алексеевич доверял полностью и если докладывал лично Соболев, то, как правило, документ проходил с первого захода. Епишев читал все представляемые документы, если начальники Управлений заходили с докладами самостоятельно. Негласно существовало правило, что к начальнику ГлавПУра с вопросами могут заходить только первые лица самостоятельных подразделений. В ГлавПУре было несколько Управлений и два самостоятельных отдела: культуры и комсомольский. Поэтому на визиты и представление документов я тоже имел право. Но Алексей  Алексеевич первым делом смотрел, есть ли виза Соболева. Без этой подписи Епишев даже не смотрел бумагу, а отравлял посетителя обратно.
Центральной фигурой В Главке, мимо которой никто из исполнителей не проходил, был первый заместитель Епишева, генерал-полковник Ефимов Павел Иванович. В коллективе все работники очень уважали его, у него был непререкаемый авторитет и его никогда не обходили. И даже если не было необходимости его участия разработке какого-то документа, к нему приходили и информировали, что такой-то документ проработан и будет доложен Епишеву. Ефимов чаще не смотрел текст, доверял разработчикам, но был доволен, что его не обходят и он в курсе всего, что делается в коллективе.
Я не часто беспокоил Епишева предложениями. Если были срочные вопросы, приходил сразу же. Но я всегда предварительно встречался с Соболевым. Не обходил заместителей начальника ГлавПУра, при необходимости начальников других управлений. Алексей Алексеевич сразу спрашивал: – А Соболев смотрел? После утвердительного ответа начинал читать документ.  Я ни разу не получил «отлупа» или возврата документа, как непродуманного, сырого. Был один случай, когда Епишев, при всем моем старании, не принимал мои доводы и не соглашался дальше доводить идею до Министра обороны.  Речь шла об одобрении какого-то нового комсомольского почина. Как не убеждал я Алексея Алексеевича, не смог это сделать. Я вернулся в кабинет расстроенный. Первая осечка. Убыл домой все с этими же мыслями.
На следующее утро захожу в кабинет с не прошедшим настроением. Вдруг прямой телефон от Епишева. Я поднял трубку:
– Мы вчера посоветовались с Министром. Приносите документ. Мы подпишем, но надо…и последовало хорошее предложение. Вот такой был Епишев. Мне сразу отказал, а с Гречко все-таки посоветовался. Понял мою правоту и оценил настойчивость. Епишев уважал работника, если тот не только предлагал, но, при необходимости и убеждал его доводами в необходимости принятия какого-то решения. Ведь каждый руководитель подразделения – это узкий специалист-профессионал и он лучше знает специфику своего направления. Это один из примеров стиля работы ГлавПУра
Епишев Алексей Алексеевич не любил, если к нему кто-то приходил с пустопорожними предложениями или пустой информацией. Я знал об одном начальнике, который «добегался» к Епишеву с мелочными предложениями и добился того, что шеф не допускал его в кабинет почти полгода. Тот дойдет до приемной, но порученец сразу направлял его к заместителям, объясняя занятостью начальника. Когда я прибыл в ГлавПУр и представлялся заместителям и начальникам управлений, то мне запомнилось первое напутствие генерал-полковника Соболева Михаила Георгиевича, тогда еще зам. нач. Оргуправления: 
– К Епишеву часто не ходи. Иди, если есть что-то важное или он должен о чем-то обязательно знать (имелось ввиду о решениях ЦК ВЛКСМ, которые вносились на Политбюро). Но не только информируй его. Выходи с крупными предложениями, по которым решение может принять только Министр или начальник ГлавПУра.  Хорошо готовь вопрос и отстаивай свое предложение.
Я так и делал и не было случая, чтобы Алексей Алексеевич меня не принял или не выслушал.  Я всегда хорошо прорабатывал вопрос, а главное, проходил жесткий контроль Соболева и заручался поддержкой заместителей. Заходил к шефу сразу, без предварительного звонка. Только спрошу у порученца: – Один? И если никого не было у него в кабинете, я открывал дверь в кабинет и спрашивал: – Алексей Алексеевич! Можно? – Епишев приподнимал голову и кивал головой. Меня несколько удивляло сначала, что у начальника Главка на столе ничего нет из бумаг. Изредка видел у него газету «Красная звезда». Это тоже подчеркивало его деловитость. Документы не должны залеживаться у руководителя. По ним должно быстро приниматься решение и направляться исполнителям.
Документы своей прерогативы Епишев рассматривал быстро и принимал решение часто в присутствии посетителя. А если документ подготовлен для решения Министром обороны, он оставлял у себя, вычитал, подписывал и потом шел лично к Гречко. Только в период подготовки Всеармейского совещания комсомольских работников Алексей Алексеевич направлял меня к Министру обороны для информации и согласования чего-то (например, образца Значка для участников Совещания, некоторых документов –авт.). Все решалось оперативно, без волокиты. Это говорит о размеренности и деловитости в работе.
Я повидал много больших кабинетов. Как-то, уже работая в ЦК, договорился о встрече с одним из Министров Правительства. Подъехал в согласованное время, помощник открыл передо мной дверь кабинета, я захожу, а того не видно за двумя столпами бумаг. Это значит, что ему нанесли для подписи, а он не успевает рассматривать. Вот и лежат порой у таких руководителей предложения или подготовленные решения без рассмотрения.
Все годы, работая помощником по комсомольской работе, я старался  впитывать новое, полезное,  прислушивался к советам старожилов ГлавПУра. А в войсках уже старался внедрять что-то из полученного опыта работы в этом органе. Запомнился первый день на новой должности начальника политотдела. Я пришел на работу пораньше, чтобы ознакомиться с кабинетом, разобраться с документами, телефонами, списком должностных лиц и т.п. Не успел я все доделать, как заходит адъютант и докладывает: – Тов. генерал. Начальники отделов собраны. 
Я удивленно: – Но я не давал команду. Зачем собраны?  Ответ: – Так было заведено. Начальники ждут указаний на день.
Ну, что же. Раз собрались, пригласил всех в кабинет. Состоялся короткий диалог, каждый представился. А потом я спрашиваю: – А по какому поводу вы собрались?   Пожимая плечами, сказали, что так было принято. Я задаю вопрос начальнику отдела кадров: – Какие указания Вам нужны на сегодня? Вы знаете свои обязанности? Вы знаете, чем сегодня Вы и Ваши подчиненные должны заниматься?
 – Знаю.
– Какие Вам нужны дополнительные указания?
– Никаких. Но мы всегда утром уточняли задачи.
Больше у нас не было проблем по этому вопросу. Я сказал, что задачи буду ставить, когда возникнет такая потребность, а вот предложения разумные всегда готов выслушать. Спрос будет. Каждый будет отвечать за порученный участок. Посоветоваться? В любое время, если есть потребность.
Начальники подразделений как будто окрылились, стали, порой даже с избытком проявлять активность. На первых порах я не сдерживал порывы, не хотел обижать, но постепенно все вошло в норму.  Это один из приемов в деятельности руководителя, который я перенял из работы в высоком органе и старался придерживаться этого порядка во всей дальнейшей работе.


Повезло с первым командиром
Не вмешиваться в чужие обязанности, не поучать – это тоже много стоит. В большей мере это свойственно командирам. Но и здесь я соблюдал положенную дистанцию в своих возможностях. Особенно необходимо политработнику увязать свои действия с руководителем, командиром, чтобы в этой связке создавалось единомыслие и единодействие. Людей очень сближают откровенность и открытость в командировках, когда сходятся два человека, им никто не мешает общаться. Как раз такая ситуация и создалась. Как-то Командующий Грибков А.И. решил провести сборы руководящего состава округа в Заполярье. Больше суток вдвоем в купе поезда, да трое суток пожить вместе в одной комнате – это нас очень сблизило. Мы как-бы открылись друг другу в замыслах, намерениях, планах и нашли взаимовосприятие. А это очень много значит.
В Печенге мы с Иваном Андреевичем разместились в гостинице. После ужина вышли погулять, подышать свежим воздухом. Время было уже предвечернее, но от слепящего солнца заболели глаза. Здесь без темных очков нельзя. Я пока не мог понять, почему время позднее, а солнце в зените и народу около домов полно. На улице мальчишки гоняли в футбол. Молодые мамы сидели с детишками у песочниц. 
Возвратились в гостиницу, сели поработать над выступлениями. Решили лечь спать пораньше. Как помню, что-то часов в девять. Заснул. Вдруг слышу вопль (самый настоящий!) моего командира:
– Евгений Николаевич!  Ой! О! Вставай! Быстро! Проспали начало совещания! И далее чуть не рыдания. Надо было знать Ивана Андреевича? Это обязательный и самый дисциплинированный человек. И вдруг опоздать.
Вижу, как Иван Андреевич крутиться на одной ноге, другой не может попасть в брюки и постоянно орет: проспали. Полуоделись в считанные секунды. Вылетаем в коридор. А дежурная смотрит на нас и говорит:
– Вы куда мальчики?
Мы кричим, что проспали, а она спокойно объясняет нам, что сейчас только 12 часов ночи и надо спать. Мы никак не поймем, почему солнце в зените, а на часах ночь? Не сразу до нас дошло, что летом в Полярную ночь, солнце не заходит. Сами над собой тогда посмеялись вдосталь. Не предполагал я тогда, что здесь, в этих заснеженных просторах мне через три года предстоит продолжать службу после Выборга.
На этих сборах Грибков А.И. проверил каждого генерала в штабной игре на картах, по знанию общевоинских Уставов, познанию техники и вооружения. Генерал Гашков Иван Андреевич был назван лучшим из всех генералов в разработке планов на военную операцию, в противовес самонадеянному начальнику штаба, которому пришлось выслушать нелицеприятные упреки. Так как я в округ прибыл недавно, несколько месяцев назад, то Анатолий Иванович, честно скажу, видимо, представляя мою слабую подготовленность, пожалел и не испытывал в оперативной подготовке.
Повторюсь, но мне повезло, что первым моим товарищем в боевой службе был Иван Андреевич Гашков. С
ходимых навыков и знаний для войскового политработника. Естественно, при желании.
Штаб Армии находился в г. Петрозаводске.  Перво-наперво, я представился в обкоме партии и Совете Министров Карельской республики. Руководителями республики многие годы были Сенькин Иван Ильич и Манькин Иван Павлович. У карелов не было письменности, а детям, якобы, фамилии давали по имени матери (манькин сын, сенькин сын). Но эти люди, впрочем, как и карелы в большинстве, были по натуре очень добрые, общительные и очень гостеприимные. Если приезжали московские представители, то, независимо от должности, для гостя всегда заключительным аккордом была прекрасная карельская сауна и прощальный ужин с их участием. На эти мероприятия кроме руководства республики (два – три человека) и нас с командующим больше никого на приглашали. Руководители республики прекрасно относились к военным. Это помогало нам в решении многих вопросов взаимодействия.
6-я гв. Армия была полуразвернутой и дислоцировалась на широком фронте от юга Карелии до полуострова Рыбачий в Заполярье. В связи с тем, что основные полнокровные войска, в том числе две мотострелковые дивизии и другие части находились в Заполярье, большинство офицеров штаба армии практически находились там длительное время. Из всего срока пребывания на этой должности, наверное, две трети я находился в Заполярье.  У нас даже в поезде была постоянная бронь на два спальных купе на Мурманское направление, а в Печенге две квартиры. По звонку коменданта эти купе всегда были в нашем распоряжении. Так что, накатался я на поезде, как говориться, до верхней планки. Когда первый раз пересекал Полярный круг, мне в поезде вручили соответствующую грамоту.
А вообще поездки были впечатляющие, особенно на первых порах. Проехать в поезде более 1000 км! Я увидел просторы нашей страны от средней полосы до тундры. В разное время года. Особенно красива природа осенью. Тундра – это невообразимое сочетание красок.  А зима, значит настоящая, с более чем двухметровыми снегами, бескрайней белой полосой тундры, где и жилищ практически нет. Северное сияние надо видеть! Чтобы описать его, моих писательских возможностей не хватает. Летом запомнились комары. Таких злюк, наверное, нигде нет и укрыться нечем, пролезают во все щели. Один старый карел сказал мне, как спасались в войну фронтовики. Надо убить комара и его кровью обмазать шею. Ни один комар не сядет. Точно. Проверил на себе. Помогает.
Кстати. Сообщение о присвоении генеральского звания я получил, находясь в поезде по пути в Печенгу. На каком-то маленьком полустанке вдруг в час ночи мне в купе кто-то стучит. Я приоткрываю дверь. Стоит незнакомый капитан и спрашивает: – Вы генерал Махов?
Какой я генерал.? Я еще полковник.  А он продолжает:
– Я из военкомата. Позвонил из Москвы генерал Домашев, просил дождаться поезда и сообщить, что Вам присвоено звание генерала.
Я со сна, не сразу понял. Постепенно дошло. Мы в купе вдвоем с командующим. Андресян намекает, что надо бы отметить. Слыша наш разговор, из соседнего купе к нам подошли заместители командующего. Все зашумели, поддерживая намек командующего. Ну, я и побежал по ночному поезду к вагону-ресторану. Там уже все убрали и готовились ко сну. Достучался в дверь, упросил, как говорят, на коленях продать бутылку коньяка. Посчитали повод достойным помощи. Вот так, почти в 2 часа ночи в поезде обмыли мои погоны.
 За четыре года пребывания на Севере, я изучил все прелести, красоту (необыкновенные Северные Сияния и осенняя тундра) и подлости природы этого края.  Теперь я уже не удивлялся, что на Севере ночью солнце длительное время стоит в зените. А потом Полярная ночь несколько месяцев. В июле может пройти ливень и сразу же как здесь называют, ударить «заряд», т.е. неожиданная снежная пурга с морозами и гололедом.  В годы войны в этих краях, попав в такую ситуацию, замерзали и гибли целыми частями. Преследуя противника в летнее время только в гимнастерках (шинели оставляли в обозе), разгоряченные, солдаты вдруг попадали под ужасающий ливень и следующий сразу за ним снежный «заряд». Обледенелые, они падали и уже никакая сила приказа не могла их поднять. Ветераны говорили, что командиры даже под угрозой пистолетов не могли поднять бойцов. Замерзали. Не случайно, один из участков единственной дороги называют «Долиной смерти», где без боя погибло несколько частей. К сожалению, до этих мест (на то время – авт.) поисковики еще не дошли. Подтверждением, что вопросами поиска погибших тогда занимались плохо, в этом я убедился лично.
В 1981 году мы с Командующим Армией решили сделать рекогносцировку предполагаемого района учений и начали облет на вертолете большой территории Кольского полуострова. Вдруг увидели такую картину. На пустынном каменистом плато, без единого кустика или даже мха, разбросаны  сотни выбеленных временем скелетов. Мы приземлились. Сколько прошло времени, но никто, видимо, в эти места не заглянул. На лежащих скелетах сохранились только солдатские пряжки, кое-где звездочки, пуговицы, остовы оружия. То есть то, что не тронуто временем и погодой. Ни одного ранения, ни одного перелома мы не увидели. Поняли, что это какое -то подразделение попало в непогоду и просто люди замерзли. Мы сразу сообщили в областной военкомат, в обком партии. Честно скажу, в те годы поисковыми работами почти не занимались. В лучшем случае, сообщали в соответствующие органы.
Наша 6-ая Общевойсковая Армия была в военном оперативном единстве с Северным Флотом. Некоторые совместные учения заканчивались на побережье Баренцева моря. Героический, воспетый в песнях полуостров Рыбачий оставлял грустное впечатление. Десятки лет здесь стояли войска ПВО и им доставляли топливо в железных бочках. Заржавевшая техника тоже доживала свой срок. Но обратно их не вывозили. И вот видишь эту неприглядную картину из тысяч ржавых контейнеров по побережью  и становится не по себе. Но, с другой стороны, Рыбачий осенью, когда проходили учения – это тоже что-то необыкновенной красоты. Особенно много морошки. Вкуснейшая и очень полезная ягода. Когда шли танки, их гусеницы были мокрые от морошки. К сожалению, собирать было некому.
Что особенно запомнилось по Карелии и Заполярью?
Люди Сурового края
Крепкие, дружные, порядочные. Тоже можно сказать и об офицерах. Терпеливые к погодным невзгодам.  Одна наша полнокровная дивизия дислоцировалась в Кандалакше. Другая, северная, тоже полнокровная 131 гв. мотострелковая дивизия, размещалась вГашковым И.А. у нас завязалась офицерская дружба. А это много значит и порой откладывается на всю жизнь. К тому же я даже помогал Ивану Андреевичу в его командной деятельности. Начальник штаба генерал Ермин был очень завистливым человеком. Ему почему-то не давали командную должность, а «водили» по штабным должностям. А человек очень большого честолюбия, самомнения. И недостаточного воспитания. Пользуясь тем, что Гашков  был мягким по характеру, не способным порой даже отреагировать на явную грубость, Ермин иногда выходил за рамки дозволенного. От имени комкора порой отдавал приказы. И хотя он был генерал, а я еще некоторое время ходил в звании подполковника, я не раз одергивал его, даже публично. Мне жесткости было не занимать, когда встречаются такие типажи. Не раз было, когда я просто ставил на место этого нахала. Тот не лез в драчку, понимая, что его карьера зависит и от меня (от партийной характеристики). 
Я всегда буду вспоминать добрым словом Гашкова Ивана Андреевича. Он чем мог, помогал мне в становлении как офицера. В офицерской среде видели наши отношения, а это способствовало сплочению всего офицерского коллектива. Не было склок, кляуз, подставок. Небольшой коллектив корпуса работал как единый механизм. У Гашкова служба складывалась хорошо. Достаточно сказать, что он завершил службу в звании генерала армии и в должности начальника Главного Оперативного Управления Генерального штаба.  Мы сохранили наши отношения даже до тех пор, когда уже оба были на пенсии. Несколько лет встречались семьями.
Да и Вооруженные Силы в те 70 -е годы были в большом авторитете у народа. Поэтому здоровая военная среда, нормальная служебная обстановка способствовали моему становлению. Я полюбил армию, армейский уклад жизни. Я служил с каким-то упоением. Не могу не сослаться на писателя Владимира Васильевича Карпова, с которым был хорошо знаком. Как он хорошо отзывался об армии. Как-то он подарил мне авторский экземпляр книги «Не мечом единым» с прекрасной такой надписью: «Владимир – Николаевичу! Читая эту книгу, надеюсь, Вы вспомните, какой красивой и строгой была тогда служба в армии, да и сама армия была нашей семьей и любимой службой на благо Отечества. Сердечно, В. Карпов 12.1.1995». Очень правильно написал о советской армии тех, наших лет.
Осваиваю Заполярье
Из Выборга, с должности начальника политотдела корпуса, в 1979 году, т.е. спустя четыре года, меня назначили на новую должность – начальником политотдела, членом Военного совета 6-ой гв. Общевойсковой Армии, дислоцирующейся на территории Карелии и Мурманской области. Той самой, где я на сборах сдавал свой первый экзамен на военную подготовленность. Тогда я был слабо подготовлен во многих вопросах, особенно по разработке планов на армейские операции. Конечно, за четырехлетнее время пребывания в Выборге я кое-чему научился. Но последующие годы, которые я армии, Группы войск и политотдела Перворазрядного Прикарпатского военного прошел в должностях начальников политотделов армейского корпуса, политотдела округа – это достаточный срок для приобретения необ двух гарнизонах: в Мурманске и Печенге. В Печенге было войск больше, поэтому мы с командующим армией большую часть времени проводили на полигонах Печенги. Там проходили основные мероприятия, боевые стрельбы и инспекции, в т.ч. учения совместно с Северным флотом,
На Севере об офицерах у меня осталось хорошее мнение. Не могу вспомнить ни одного случая безобразий, пьянства, наплевательского отношения к служебным обязанностям, беззаботного отношения к личному составу. Хоть и тяжело служить на Севере, но это как-то сплачивало людей.
В Печенге я встретился с прекрасным человеком, влюбленным в свое дело командиром, военным трудягой, солдатским любимцем – Рохлиным Львом Яковлевичем. Не ожидал тогда, что у него в задатке были и таланты политического деятеля. Боевого генерала Рохлина сейчас знают очень многие в стране.  У нас с им как-то сразу сложились добрые отношения и я чувствовал взаимное доверительное отношении ко мне.  Я как мог тоже поддерживал его во всем, защищал сколько мог от несправедливых нападок командарма. Командующий армией Андресян Грач Амаякович почему-то не взлюбил заместителя командира мотострелкового полка подполковника Рохлина. Относился к нему предвзято. Разговаривал с ним только на повышенных тонах. Незаслуженные придирки.
А я, наоборот очень уважал этого человека. Он фактически жил боевой подготовкой. У него на полигоне стояла солдатская палатка, в которой он часто оставался ночевать, контролируя организацию ночных стрельб. А стрельбы дневные и ночные в полнокровной мотострелковой дивизии проводились почти ежедневно.  Я потом только сделал вывод, что Льву Рохлину, возможно, было неуютно в семье, ибо в семье был очень больной сын. Возможно, и Тамара, его супруга, не особенно радовалась, что муж всего себя отдает службе, а дому меньше. Но для Рохлина поле было родным домом.
Я рад был, когда его избрали в Государственную Думу. Однажды, будучи в Думе, я зашел к нему и попросил доложить обо мне. Он буквально вылетел в приемную, крепко обнял меня, попросил у ожидающих прощения и пригласил в депутатский кабинет.  Сели за столик, он достал хороший коньяк и мы долго вспоминали Заполярье. Здесь Лев сказал, что его супруга очень мне благодарна за какую-то помощь семье в Заполярье. Пытал его, в чем состояла моя помощь. Он так и не сказал.
Вспоминаю Льва Рохлина, когда он приехал в Люберцы, в Таможенную академию на мое 60-тилетие. Очень скромно вел себя. Это видно даже по фотографиям. Всегда на заднем плане. Подарил мне очень красивый и, видимо, дорогой клинок с Кавказа. 
Генерал Рохлин возглавлял войсковую группировку в первой чеченской войне. Прекрасно проявил себя. Многократно награжден, но от Ельцина отказался принимать награду, даже звание Героя России. Лев Рохлин, чему я был удивлен и рад, быстро завоевал авторитет среди народа своей программой в защиту армии. Возглавляемое им «Движение» приобретало силу и авторитет. Не случайно Президент Ельцин публично высказывал свое личное негативное отношение к нему и даже с намеками. Его убили. Таково мое мнение. Убийство так и не было раскрыто. Чисто сработано. Кому это выгодно, не трудно догадаться. Когда бываю на Троекуровском кладбище, всегда кладу цветы к постаменту памятника Льву Рохлину.
Наряду с Рохлиным я мог бы назвать тогдашнего командира танкового полка подполковника Богданова Анатолия Анатольевича. Всего себя отдавал этот офицер делу. На протяжении нескольких лет полк оценивался только на отлично. В полку не знали, что такое дедовщина. Полк стоял, по-существу, в тундре, вдалеке от большого гарнизона. В суровейших условиях Заполярья командир полка заботился в первую очередь о личном составе, офицерах, членах семьи. Не буду описывать его формы работы, назову некоторые детали. Где еще было принято, чтобы после полевых занятий, а большая часть времени проходила на морозе, офицер имел возможность сразу зайти в прекрасно оборудованную баню. Не в каждой воинской части на солдатском столе круглогодично были свежая зелень из собственной теплицы, а по праздникам даже фрукты.  Полковой магазин обеспечивал семьи всем необходимым для жизни. Чувствуя такую заботу командира, подчиненные отвечали добросовестной службой. Богданов закончил военную службу в Министерстве обороны в звании генерал-полковника.
Во время пребывания в Заполярье я не забывал наведываться в местные партийные и советские органы. Это было моим правилом. Знакомился с людьми, которые тоже помогали, чем могли, нашим частям. Очень рад, что удалось посетить Кольскую сверхглубокую скважину.  Это было уникальное сооружение мирового уровня. К тому времени было пробурено 12 с половиной километров скальных пород. Почему бурили на Севере, а не в другом месте? Мне разъяснили. Если бы бурили, к примеру, в полосе Москвы, то пришлось бы дополнительно проходить несколько километров наносных пород. А на Кольском полуострове сохранилась девственная базальтовая поверхность.
Начальник бурильной установки (опять не записал фамилию) подарил мне маленький срез диска монолита с только что вынутого бура с этой глубины. Рассказал, что 8 часов уходит только на опускание бура в скважину и столько же на его подъем. Бур вынимает вырезанный из недр цилиндр для исследования ученых. Тогда такая глубина была мировым рекордом. А сейчас что-то о сверхглубокой и не слышно. Я спросил руководителя бурения, почему на этом производстве подготовили и защитили кандидатские и докторские диссертации десятки людей, а он не имеет никакой степени. У него для этого все в руках. Он ответил:
– Некогда писать и обобщать. Я днюю и ночую здесь. – Действительно, как мне рассказали, что этот человек фанатично отдает себя полностью своей работе.
Удалось побывать в Апатитах, где добывают минеральную руду. Познакомился с прекрасным человеком, директором этого комбината Владимиром Александровичем (к сожалению, тоже фамилию не записал). До сих пор его вспоминаю. Сидели мы как-то с ним в Президиуме Мурманской областной партийной конференции. Вдруг его срочно позвали к телефону. Пришел, сел рядом и что-то начал рисовать в блокноте. Я уголком глаза смотрел на схемы. Спросил, что случилось? Он сказал, что в одной из шахт произошла авария. Самосвалы японского производства грузоподъемностью аж 180 тонн!!! сбрасывали в шахту мерзлые глыбы. Одна из глыб не раскололась и произошла закупорка одного из стволов шахты, а потом сюда же засыпали сотни тонн породы. Произошло обрушение и развал шахты. Жертв нет, но поработать придется. А главное, что мне врезалось в память, это его слова:
– Я не ищу виновных. Я анализирую, где лично моя вина. Я же рассчитал тройную защиту от таких случаев.  Поэтому хочу найти, где и что я не предусмотрел.
Он не искал виновных ни среди диспетчеров, ни водителей. Он искал собственные упущения. Достойный пример для управленцев.
Вот такие люди как офицеры Лев Рохлин, Анатолий Богданов, инженер бурильной установки, директор комбината Апатиты служили и работали в Заполярье. Они отдавали себя полностью работе. И дело не в премиальных и «северных» надбавках. Так их воспитала страна.
Они командовали Ленинградским военным округом
Полагаю, что мне повезло и в том, что я на войсковую службу был направлен в Ленинградский военный округ и проходил там службу на протяжении более семи лет. При мне сменились три командующих округом. И характерным для этих военачальников было то, что это были люди ответственные, деловые, подготовленные в военном и специальном отношении, чуткие к вопросам и запросам. Они показывали пример в службе.
Если характеризовать всех трех командующих Грибкова А.И., Сорокина М.И., Снеткова Б.В. кратко, то это фронтовики, офицеры высокой личной и военной культуры, с прекрасной общей и оперативной подготовкой. Это были люди высоко порядочные, требовательные, но справедливые. Их можно назвать образцом службы и поведения. В описываемое время такое отношение к службе было нормой. Несмотря на Хрущевские измывательства над армией она выстояла и, по моему глубокому убеждению, благодаря костяку армейского организма, офицерскому корпусу, состоящему из сохранившихся фронтовиков. Именно высший и средний состав руководства Советской Армии, участники войны, выдержали ломку и последствия хрущевских экспериментов и обеспечивали жизнедеятельность армии. Это мое мнение и я в этом убежден. Подтверждением моих слов является Ленинградский военный округ, в котором я служил наиболее длительный срок, если быть точнее– четверть моей службы, и поэтому имею возможность и право судить по проблеме. 
Первым из командующих округов, под началом которого мне пришлось офицером служить в войсках, был генерал армии Грибков Анатолий Иванович. Застал еще двух командующих.  Надо бы сказать «под непосредственным началом», имея ввиду, что в округе были три крупные оперативные единицы: 6-ая общевойсковая армия и два армейских отдельных корпуса в Выборге и в Архангельске. Руководство этих соединений непосредственно подчинялось командованию военного округа.  Поэтому выходы командующего и члена Военного совета округа на нас были прямыми и довольно частыми.
Грибков А.И. хорошо знал вероятный театр боевых действий, технику и вооружение вероятного противника.  И с подчиненных требовал того же. Я очень старательно относился к службе. Если приходилось заходить (естественно, по вызову) в его кабинет, то первое, что бросалось в глаза, была большая карта с дислокацией вероятного противника. Анатолий Иванович, кроме рассмотрения служебного вопроса, обязательно в конце беседы задавал вопрос типа: а какое вооружение в такой-то части у вероятного противника? Какие тактико-технические характеристики такого-то миномета? Я об этом знал, поэтому я тоже имел в кабинете аналогичную карту дислокации, тоже пунктуально изучал то, что нам было положено и краснеть перед командующим не приходилось.
В округе я будто бы показал себя с положительной стороны. Это не мои слова. Иногда похвальные слова адресовались с его стороны и мне, хотя в округе я находился всего четыре месяца. Наверное, командующий заметил мое старание. И в частности, недоволен был Епишевым за то, что тот «выпихнул» меня в войска в звании подполковника. Командир корпуса – генерал-лейтенант, начальник штаба – генерал-майор, а начальник политотдела (должность генеральская) всего-навсего подполковник. С его слов, он однажды будто бы сказал Епишеву:
 – Алексей Алексеевич! Надо бы Махову дать досрочно полковника. Он служит хорошо. Как-то неудобно: на сборах руководящего состава все в папахах, а он один в шапке (в Советской Армии папаху носили, начиная с полковника). А мудрый Алексей Алексеевич Епишев ответил:
– Ничего. Если в шапке справляется с должностью, то в папахе тем более.
Тем не менее, через четыре месяца мне присвоили звание полковника досрочно. А представление подписывал Грибков Анатолий Иванович в поле.
Вспоминаю эпизод. Рассказали из окружения Командующего. Он проводил учение и находился на полигоне. По какому-то вопросу он потребовался Епишеву. Они переговорили. Но в заключение Грибков А.И. задал опять вопрос собеседнику обо мне, о воинском звании. Епишев дал согласие: – Высылайте представление. – Видимо, ему импонировало, когда командующие ходатайствуют за политработников, а выпускник ГлавПУра показывает себя с положительной стороны. 
 Грибков вызвал срочно кадровика на полигон с подготовленным представлением. Меня вызвали и я уже был рядом. Присесть было некуда. Грибков подозвал меня и говорит:
– Повернись спиной!
И у меня на спине подписал представление. Потом он сам вспоминал этот эпизод. Этим я хотел подчеркнуть, что Командующий округом очень заботился о росте подчиненных. Те, кто добросовестно служил, в обиде не были. Я не помню публичных разносов, тем более оскорблений подчиненных со стороны командующего. Он показывал подчиненным во всем пример. Таким он и запомнился на всю жизнь.
В личности Грибкова было все привлекательно. Гордая посадка красивой головы. Прекрасные волосы. Интеллигентное лицо. Одет с иголочки. Образец военной выправки. Грамотная речь, не испорченная бранью, тем более словами паразитами и нецензурщиной.
Мне нравился он зимой, когда на полевые занятия он выезжал (наверное, вопреки установкам) в длинной бекеше, отделанной каракулем. Никто больше в округе не носил подобное. А мне нравилось видеть его в таком одеянии, которое носили в годы войны некоторые командующие фронтами.
Анатолий Иванович, я это быстро понял, был очень простой, доступный человек. Но видимо, только с теми, кого он уважал и кому доверял. Вспомнился один случай.
Как–то Грибков позвонил мне и сказал:
– Я хочу приехать к вам и просто отдохнуть. Никому не говори, но подумай, что можно сделать.
Так он и сказал об этом без обиняков. Это еще раз подчеркивает его простоту. Я сходу предложил, а он не возразил против выезда на берег Финского залива. Приехал без предупреждения. Только с водителем. Попросил меня составить ему кампанию. Командиру корпуса Гашкову Ивану Андреевичу приказал заниматься своими делами. Но здесь решил «выслужится» начальник штаба генерал Ермин. Он, без уведомления командира и меня, приказал пригнать на берег залива походную столовую с поварихой и запасом продуктов. Такое часто применялось для высоких гостей. Грибков же просто постыдил его за ненужную услугу и отправил столовую обратно. Оставили только пакет с бутербродами и водой.
Вспоминаю этот день. Прекрасная безоблачная погода. Вода в заливе не колышется. Сели с ним в одну лодку, я выгреб в залив. Бросили якоря недалеко от берега. Ко всему прочему, так как мы были одни (даже без его адьютанта), я понимал, что несу и ответственность за безопасность командующего. Я разобрал удочки. Лучшую, естественно, дал ему. Забросили лески. Стали ждать поклевки. И… по закону подлости у меня клюет, а у него ничего. Я поменялся удилищами. Та же картина. Перевернул лодку на якорях. Никакого изменения. Видя, что я расстроился, он сказал:
– А так всегда и бывает с начальством. Не переживай.
Прошло несколько лет. Его назначили на очень высокую должность начальника штаба Главного командования Варшавского Договора. Изредка виделись на общих мероприятиях. А вот последняя встреча произошла в июне 2006 г. (для истории лучше указывать время).
В Центральном Доме культуры Российской армии проходила презентация книги Владимира Васильевича Карпова «Генералиссимус». В «каминном зале» собрался цвет советского генералитета. Не пришли только те, кто уже по возрасту и состоянию здоровья не может посещать такие мероприятия. Среди присутствующих был и Грибков Анатолий Иванович. После официальной части состоялся фуршет. Я попросил разрешения у Анатолия Ивановича занять место за столом рядом с ним. Ему это, по всему видно было, импонировало. Мы разговорились.
Я не узнал Анатолия Ивановича. У него были наклейки на лице, синяк под глазом. Наверное, упал. Ходил с палочкой и не без помощи какого-то офицера. Я не стал задавать неуместные вопросы. В данной кампании Грибков выглядел каким-то маленьким человечком. К нему не подходили с тостами, не брали автографы. Мне стало жалко моего «первого» командующего и, я как мог, оказывал ему внимание. Говорил теплые слова (искренне), мы вспоминали отдельные фрагменты службы. Особенно его умилил эпизод о том, как он мне подписывал представление к воинскому званию на моей спине. С улыбками вспомнили, как на сборах он заставил политработников бросать боевые противотанковые гранаты. Для некоторых, в том числе и для меня, это было впервые. Ощущение не из приятных.
И вот сейчас я вижу перед собой физически совсем другого человека. Немощь. Болезненность. И все, что присуще этому состоянию. Анатолий Иванович, видимо, не хочет мириться со старостью. Здесь же он попросил организовать перед студентами университета, где я работаю профессором, его выступление с воспоминаниями. Он хотел бы поделиться фактами периода событий Карибского кризиса. Он там был на ключевой должности и много знал такого, что, как говорят, не для печати. Я тактично закрыл эту тему. Нынешняя немощность этого когда-то красавца-мужчины, по всей вероятности, сейчас не способствовала бы его авторитету в аудитории.
Анатолий Иванович сказал, что пишет книгу. К сожалению, вскоре после этой встречи он скончался. Я был на прощании с ним, проходящем в Центральном Доме Советской армии (ныне Культурный Центр Вооруженных Сил России). Очень много собралось на это траурное мероприятие его боевых друзей, военных. В разных чинах и званиях. К, сожалению, время неуправляемо и часто стали уходить из жизни, прежде всего, фронтовики.
После Грибкова А.И. при мне округом командовали еще два человека: генералы Сорокин Михаил Иванович и Снетков Борис Васильевич. Оба фронтовика, оба прошли большой войсковой путь.
Генерал армии Сорокин Михаил Иванович, достойный сменщик Грибкова. Оставил заметный след в округе своими делами. Прежде всего, он решительно взялся за обустройство северных городков. До него никто так не включался в строительство и ремонт. Причем делал это решительно и грамотно.
Он, по существу, обустроил «Север», т. е. дивизии и отдельные части, которые стояли за Полярным кругом. Кстати, его предшественник, Грибков А.И. не очень вникал в обустройство войск, дислоцированных на Севере. Он проявлял уделял много внимания боевой учебе, но меньше обустройству. Сорокин М.И. же умело сосредоточил финансовые средства и за короткое время построил добротные казармы, жилые дома для офицеров, солдатские клубы. Кто в свое время принимал решение о дислокации войск в северной тундре не знаю, но некоторые части и подразделения ютились даже в 80-ые годы в глинобитных домишках, построенных после войны..
Вспоминаю малюсенький городок из 3-х саманных избушек. Здесь размещался химический батальон дивизии. Городок, если можно так назвать 5 домиков, был когда-то сооружен в чистом поле, в нескольких километрах  от основного городка. Сооружения старые, построенные, видимо, сразу после войны. Здания продувались всеми ветрами. Домишки были деревянные и обмазаны глиной. Штукатурка отваливалась кусками. Кое-как ее латали. Надо учесть, что это крайнее суровое Заполярье и станет понятно, в каком «комфорте» жили солдаты и семьи. В нескольких километрах от химбата стоял такой же малюсенький городок разведывательного батальона.
Командующий округом был удивлен и возмущен таким отношением к условиям жизни. Через несколько дней он приказал бульдозерами срыть с земли эти городки и больше здесь ничего не строить. В основном гарнизоне построили новую казарму и жилой дом. Таким образом он «расправлялся» с мелочью, как он называл такие  карликовые гарнизончики.
 Михаила Ивановича называли «великим строителем». Сопровождающий его в поездках по войскам чаще всего был его заместитель по строительству.
Ко мне Сорокин относился хорошо. Видимо, не только за то, что я упросил его заложить большую пристройку к клубу в танковом полку и сам проявлял много внимания этой стройке.  У Сорокина было два «хобби»: первое–строительство и обустройство войск, а второе – организация боевого взаимодействия на учениях. Очень нелестно отзывался он о командарме Андресяне, что тот не готовился к штабным играм и плохо докладывал по этому вопросу. Командарм Г.А. Андресян был просто лентяй. Не любил заниматься самообразованием. Полагался на свою память и знания, полученные в академии Генерального штаба.
Я думал, что мне тяжко будет служить при Сорокине в округе. И я побаивался его вначале. О нем ходили вести как о жестоком начальнике. Всегда находятся обиженные бездельники, которые распространяют нелепые слухи о суровых начальниках. Как правило, несправедливо. Возможно, М.И. Сорокин заметил мое старание и отношение к делу. Мне было даже неудобно, что при посещении частей армии он чаще всего брал меня в качестве сопровождающего, а командарма оставлял на «хозяйстве». Я хорошо знал расположение частей, о состоянии дел имел нужную информацию. Он это одобрял. Михаил Иванович при мне был назначен с повышением и я имел возможность высказать ему слова благодарности.

Генерал армии Снетков Борис Васильевич
Пока я служил в округе, при мне третий раз сменился командующий войсками округа. Вместо Сорокина прибыл из Новосибирска командующий войсками Сибирского военного округа генерал армии Снетков Борис Васильевич. Начало службы было для меня огорчительным.
Маленькая предыстория. В 1981 году я был назначен председателем Государственной комиссии по выпуску Новосибирского Высшего военно-политического училища.
Я впервые был в Сибири. На Дальнем Востоке в комсомольские времена был, а вот Сибирь не успел посетить. Сейчас приехал в благодатное время, когда природа делает этот край непередаваемо красивым. Благодаря вниманию члена военного совета – начальника политуправления округа генерала Кизюна Николая Фадеевича, я несколько расширил свои познания об этом крае. Побывал в Шушенском, посмотрел другие памятные места. Незабываемое впечатление произвела Саяно-Шушенская ГЭС. К тому же была. Великолепно выглядел по всем параметрам Академгородок, его лаборатории и люди, которые трудились там. Я благодарен Николаю Фадеевичу за этот прием в Сибири и с тех пор мы с ним друзья.
К завершению выпуска курсантов в Новосибирск прибыл генерал армии Васягин Семен Петрович, начальник политуправления Сухопутных войск. Заслушал мой доклад. Утвердил решение Госкомиссии. Его фактически постоянно сопровождал командующий округом генерал Снетков Борис Васильевич. Как-то шли они по алле и обменивались впечатлениями о выпуске. Я шел тоже с ними. И вдруг вопрос Васягина мне:
 – А как состояние учебно-материальной базы училища?
Мне не хватило навыков дипломатии ответить при командующем Сибирским военным округом, который отвечал за училище, что, дескать. «есть отдельные недостатки …и т.п.».
А я бухнул просто:
– Семен Петрович! У нас в Ленинградском военном округе даже в отстающих частях нет такой отсталой учебной базы, как в училище.
Снетков, как говориться, аж заскрипел зубами. Такой упрек командующему при таком высоком начальнике? Дальше разговора не получилось. Васягин промолчал. Но у Бориса Васильевича, видимо, отложилось крепко.
А в дальнейшем все происходит как из области невероятного. И надо же такому продолжению. Буквально через два месяца Снеткова Б.В. назначают командующим Ленинградского военного округа. Для меня это, если сказать, что ушат холодной воды, значит ничего не сказать.
Вскоре объявляют о дате первого Военного совета при новом командующем. Повестку дня нам сообщили. Первый вопрос о дисциплине. Докладчиком определен член Военного совета – начальник политуправления округа генерал Репин Иван Петрович. По этому вопросу (о состоянии дел в Армии и особенно воинской дисциплины) должен был выступать командарм-6-ой   Андресян Г.А. Меня в списках нет. Но я всегда к совещаниям готовлю тезисы, независимо от того, есть я в списках или нет.
Собрались в зале заседаний Военного совета все, кто обязан быть. Тихо переговариваемся. Тема одна: новый командующий. Вдруг внезапно вошел Снетков Б.В. и мы, сужу по себе, внутренне ахнули!  Командующий одет в форму для строя, т.е. брюки в сапоги и с портупеей. При генерале Грибкове А.И. на Военные советы все прибывали в повседневной форме. Здесь для нас сразу стало понятно, что предстоят  изменения и серьезные.
Начинается заседание. Снетков Б.В. в течение нескольких минут дал «вздрючку» некоторым генералам (с которыми, видимо, уже пообщался ранее– авт.) прибывшим на заседание в повседневной форме.  Впредь запретил эту вольность. Все приуныли. Поняли, что начинается завинчивание гаек. И вдруг Снетков объявляет, что с докладом будет выступать не Репин И.П., а член Военного совета 6–ой Армии Махов Е.Н. Я все понял. Начинается преследование за мои сибирские откровения.
Я медленно шел к трибуне, попытался успокоится, взять себя в руки и не спеша начал докладывать. Положение дел в Армии я знал. Но надо было продержаться на трибуне отведенное время. Вдруг Снетков резко перебил меня, высказал несколько неприятных для меня слов и отправил на место. Я уже был не совсем «зеленым» к этому времени. Все-таки четыре года на корпусе и уже три в Армии меня многому научили. И здесь, естественно, я почувствовал несправедливость. Я в душе возмутился таким приемом.  К тому же, пока я с трибуны шел на место, вослед мне лились угрозы, что мне, якобы, при таком отношении к службе не видать очередных продвижений по службе и т. д. и т.п. До Снеткова, видимо, уже дошли сведения, что я в Москве рассматриваюсь на выдвижение.
После меня он вызвал на трибуну начальника одного из управлений округа. Этот был совсем не готов (в списках его не было) и полностью потерял дар речи. Снетков сразу посадил его и закрыл Военный совет с назидательными речами. Здесь же всему залу объявил, что впредь он не потерпит такой подготовки ни от одного из участников заседаний Военного совета. Тоже самое пожелание было и об отношении к работе.
Я же был расстроен. Такого позора со мной еще не было. И хотя товарищи из политуправления успокаивали меня, что выступление было не плохое и это надо пережить, меня это не успокаивало. Из меня сделали «мальчика для бития», как пример для всех остальных, что, дескать, впредь послаблений со стороны Командующего никому не будет. Я-то знал причину недовольства Снеткова. Но об этом не буду же говорить.
А дальше было что-то непредсказуемое. Вышли мы с командармом к ожидающим машинам (около арки здания Генерального штаба) и начали усаживаться. Вдруг к машине подбегает адъютант Снеткова и говорит мне:
– Вас просит зайти командующий.
Вышел из машины. Пока шел размышляю: – Зачем? Еще раз отодрать.
Захожу в кабинет. Представляюсь. Снетков вдруг вышел из-за стола, подал руку, усадил меня напротив и говорит:
 – Ты не обижайся. На тебе я решил проучить весь командный состав округа. Конечно, ты выступил не лучшим образом. Но на тебе я показал, что раз такой подготовленный политработник как Махов не устраивает командующего, то другим следует задуматься. Я хотел преподать урок всем. Ты же видел, что я даже не стал терпеть начало речи выступающего за тобой начальника Управления. Снял его с трибуны. А на меня прошу не обижаться. Для такого урока нужен был такой как ты. Здесь же обнял меня и отпустил.
Я же воспринял эту придирку как месть за Новосибирск. К тому же Снетков в одной из совместных поездок по войскам, буркнул мне:
– Ну, и где лучше материальная база? В Новосибирском округе или в ЛенВО?
В дальнейшем я чувствовал доброе расположение ко мне Бориса Васильевича во всем. А командарма Андресяна Г.А. он близко к себе не подпускал при поездке по войскам. Приглашал меня. Андресяну наедине открыто указывал на леность и барство.
С Борисом Васильевичем Снетковым, хотя и недолго пришлось служить вместе, но я много хорошего перенял от него. Для меня он был тоже офицер без недостатков. Когда пришло распоряжение о моем назначении, он пригласил в Ленинград, в штаб и с добрыми напутствиями сообщил о приказе. С Борисом Васильевичем я поддерживал самые добрые отношения до последних дней его жизни.
За мою довольно длительную службу мне довелось встречаться, а порой и близко общаться с довольно большим кругом крупных военачальников. В лейтенантскую пору встречи сводились к редкому присутствию на каких-то мероприятиях с участием этих военачальников. Одной из первых на заре моей лейтенантской службы сохранилась в памяти встреча с командармом легендарной, бывшей Чуйковской, а ныне 8 гв. армии генералом армии Владимиром Федоровичем Толубко. Самый первый ценный подарок я получил от него через год моего командования взводом. Дешевенькая авторучка в футляре для меня была вещью, не имеющей цены. Это потом, с возрастанием должностей подарки стали богаче, солиднее, но уже не производили такого впечатления. А эта перьевая ручка до сих пор ярко запечатлелась в моих воспоминаниях.
Чем дальше служба, чем выше были занимаемые мной должности, тем чаще проходили общения с более широким кругом военачальников. Невольно в памяти, как в архиве накапливались впечатления от действий, позиции, решений того или иного лица. Кажется, составь список с краткими характеристиками тех, с кем соприкоснулся в службе, мазком выдели главное, существенное в его деяниях и получится некое подобие краткой военной истории. Как бы мне хотелось сделать это, сугубо личное, правдивое, интересное  повествование, но… 
После Ленинградского военного округа я проходил службу в Прибалтике в должности первого заместителя начальника Политуправления Прибалтийского военного округа. Там пробыл сравнительно недолго – два года.


Прибалтика
О предстоящем назначении мне намекнули раньше, сразу после окончания проверки Северного Флота Генеральной инспекцией Минобороны.  На проводимые стратегические учения всегда привлекались войска и штаб нашей 6-ой Армии. В составе Главной инспекции Министерства обороны был политработник ГлавПУра генерал-полковник Соболев Михаил Георгиевич. Он и поведал мне эту новость. Зайдя ко мне в палатку с зам. заведующего военного отдела ЦК КПСС Потаповым Иваном Порфирьевичем, они присели и повели разговор. По-существу, это было своеобразное подведение итогов работы политотдела Армии на учениях и лично моей деятельности. Долго, спокойно говорили москвичи. Мне понравился обстоятельный, поучительный и ободряющий разговор. И вдруг Михаил Георгиевич произносит (дословно): 
– Ну, что? Выполнили поручение Епишева посмотреть тебя в деле. (Это из области доброго ко мне отношения Епишева–авт.). Ты хорошо показал себя не только в повседневной работе, но и на крупных войсковых учениях. Армию ты освоил. Пора тебя передвигать. Какие просьбы на перспективу? Что бы ты хотел?
Я высказал следующие две просьбы:
1.Прошу назначить членом Военного совета армии в Афганистан. 
2. Очень хотел бы пройти обучение в Академии Генерального штаба.
Михаил Георгиевич с улыбкой ответил:
– Ты уже прошел эти ступени в занимаемой ныне должности. Те   предназначены для подготовки генералов. Ты уже генерал.
Работник ЦК несколькими словами поддержал Соболева.
Этой картинкой я хотел показать, как работали в те годы с кадрами. Долго и внимательно следили в ГлавПУре и ЦК за кандидатом в выдвиженцы, проверяли их в деле, особенно на крупных мероприятиях, типа учения. На учениях всегда присутствовал ответственный за военные кадры работник ЦК партии.  У него были полномочия по определенным категориям военных даже принимать окончательное кадровое решение. Вот так было раньше. Смотрели в работе. Потом вызывали на беседу в ЦК.
Вскоре действительно вызвали в Москву. Предложили должность первого заместителя начальника Политуправления Прибалтийского военного округа. Мой предшественник генерал Моисеев Николай Андреевич назначался членом Военного совета – начальником Политуправления Средне–Азиатского военного округа, тогда воюющего. Почетное назначение. С Николаем мы знакомы с 1963 года. Он тоже поддержал мою кандидатуру, когда спросили его мнение.
А больше всего настаивал на моем назначении в округ начальник Политуправления округа генерал-полковник Медников Иван Семенович. С ним я познакомился, когда был комсомольским работником этого округа.   Прибалтийский военный округ отличатся от других своей спецификой. Он дислоцировался на территории трех Прибалтийских республик и Калининградской области. В Калининградской области расположена полнокровная 11–я Общевойсковая Армия. В республиках все части были сокращенного состава.
Прибалтика! С большим волнением я возвратился в Ригу. Здесь было место моей первой самостоятельной работы в должности начальника отдела комсомольской работы. Сохранилось много сотрудников с тех, моих комсомольских времен. Меня тепло приняли в коллективе.
Теперь надо осваивать новую должность – первого заместителя начальника Политуправления. Округ имеет свою специфику. Здесь особенности поджидают на каждом шагу. И надо не допустить промашки. К примеру: прибыл и сразу же проблемы.  Надо представляться Первым секретарям ЦК компартий республик и партийному руководителю Калининградской области. А в какой последовательности? Неправильное решение может вызвать ревность. Ну, о Латвии не было вопросов. Место дислокации штаба и Политуправления здесь же, в Риге. А далее? Начальник политуправления генерал-полковник Медников Иван Семенович посоветовал мне начать с Калининградской области. Он сказал, что Первый секретарь Калининградского обкома партии очень ревнивый на все виды невнимания. Он «сидит» в этом кресле более 20 лет. Стал князьком. Поэтому, посоветовал во вторую очередь к нему. Исходя из якобы наличия большинства войск в этом регионе. Я прибыл в Калининград. Нашел Вячеслава Двуреченского (моего знакомого с комсомола, а в это время заведующего орготделом Калининградского обкома партии–авт.) и попросил помочь представиться шефу.
 В. Двуреченский влиятельная фигура в этом партийном органе. Он будто бы договорился и предложил мне приехать завтра. Я приехал даже пораньше назначенного времени. Шел с ним по коридору и я, видимо, громко разговаривал. Вячеслав мне шепнул: не шуметь. На вопрос: почему? – Загадочно улыбнувшись, он сказал: – Хозяин «отдыхают».
По коридору мимо кабинета Первого действительно ходили не шумя, не разговаривая. Дошли до его приемной и здесь мне дали понять, что встречи не будет. Как же так? Назначили примерное время, а он не принимает. Оказывается, не учел Двуреченский, что отдых шефа может начаться в любое время. И домой убывает рано. Так что ждать не советовали.  Мне об этом сказали работники обкома. Ну, что же? Он не удосужился принять первого заместителя начальника политуправления? Не по чину? Пусть будет на его… Неделю я пробыл в области, но так и не попал к нему. Убедился лично, что здесь действительно «правит» князек местного разлива.
Для таких «незаменимых» и несменяемых Горбачев организовал «отстойник» в органах контроля: в КПК при ЦК и Народном контроле. Там можно было не работать, а «руководить». Кстати, когда Пуго Б.К. был назначен председателем КПК при ЦК, там было засилье таких «знаменитостей». Туго пришлось Борису Карловичу, когда он сразу занялся «омоложением» кадров. Сколько было жалоб Горбачеву? Но Борис Карлович, видимо, сразу, при назначении заручившись поддержкой М.С., ломал все кадровые каноны.
Совместная работа с таким политработником как Медников И.С. – это очень ценное и памятное для меня время. В коллектив Политуправления ПрибВО я вошел быстро. Тем более меня помнили по прежней комсомольской должности. А сейчас, фактически, Иван Семенович отдал мне все бразды управления коллективом. Сам вмешивался редко. Не потому, что не хотел работать. Нет. Он хотел меня научить всему тому, чем владел сам. А раз я ошибок не делаю, зачем мешать.
Медников был одним из самых авторитетных политработников в Советской армии того периода. Мне очень импонировало, что войну он закончил комсомольским работником армии. Кстати, не без участия Ивана Семеновича были раскрыты подробности гибели их сослуживца рядового Смирнова. После сбора необходимой документации Смирнову было присвоено звание Героя Советского Союза. У Ивана Семеновича я взял много необходимого мне как политработнику. Он мне также показал, как политработнику надо обрести независимость в поведении с Командующим, если тот переходит рамки дозволенного. Приведу пример.
Командующим округом был генерал-полковник Постников Станислав Иванович. Своеобразный человек. Он как раз из плеяды тех молодых командующих, кто не прошел войну. Но как хотелось быть авторитетным, в первых рядах. Некоторые изощрялись в каких-то новшествах. За сравнительно короткий период появлялись именно такие военачальники. Некоторые, действительно, быстро завоевали авторитет в войсках своей деловитостью и знаниями. К примеру, генерал Ермаков Виктор Федорович.  Он командовал Центральной Группой войск. Эта группировка по особому положению вливалась в Прикарпатский округ. Вот почему я хорошо знал этого человека, ибо решали общие задачи и чаще общались. У меня с ним до сих пор дружеские отношения.
Постников по характеру был человеком особого склада. Всех подчиненных подмял под себя. Кроме Ивана Семеновича. Медников, как правило, не ходил с документами или с докладами к Командующему.  Посылал меня.  Однажды я понес на подпись проект приказа Командующего о назначении ряда политработников на должности. Станислав Иванович взял у меня проект приказа, прочитал и несколько фамилий перечеркнул крестом. Не подписал. Я возвращаюсь к Медникову и докладываю: мол, так и так. Показываю перечеркнутый проект приказа.  Иван Семенович не вышел из себя. Я не видел его никогда рассерженным. Он дал команду перепечатать испорченные страницы, надел фуражку и поехал к Постникову. Хотя до штаба округа были какие-то 200 метров, но Иван Семенович и мне не советовал ходить пешком по городу. Он ездил на машине. – Не гоже генералу ходить пешком по городу - поучал он меня.
Потом мне рассказал кадровик, свидетель, о разговоре Медникова с Постниковым. Состоялся, примерно, такой диалог:
Медников И.С.: – Товарищ командующий! Кого из политработников назначать – это прерогатива Политуправления, ему данная ЦК КПСС. Ваша подпись нужна только для финансистов, она означает, что с приказом о назначении на должность следует скорректировать оклад. Поэтому советую не делать больше такого.
Постников ничего не говоря, не читая, подписал принесенный проект. Иван Семенович, не прощаясь, уехал в Политуправление и передал мне приказ. Для меня это еще раз было примером умного поведения политработника с командиром – самодуром.
Здесь следует сказать о предистории отношений Медникова Ивана Семеновича и Постникова Станислава Ивановича. Несколько лет ранее оба служили в ГСВГ. Как-то Постникова представляли на повышение в должности. Все, кто должен, подписали представление. Один Медников, будучи членом Военного совета ГСВГ, наложил «Вето» на предложения о назначении. Он дал нелестную партийную характеристику Постникову, когда тот был на соответствующей должности. Назначение приостановили.
Через несколько лет, когда Медникова перевели служить в Ригу, Постникова Станислава Ивановича назначают Командующим Прибалтийским военным округом. Теперь все стало ясно в их взаимоотношениях. Медников вел себя принципиально независимо. Он не выезжал в войска вместе с Командующим. Даже на проводимые в округе учения. Постников тоже не стремился к сближению. Когда он выезжал в войска, он звонил сразу мне, как первому заместителю и приглашал на совместный вылет. Я приходил, докладывал о звонке Ивану Семеновичу, а тот как всегда: 
– Если хочешь, вылетай.
Я принимал решение и всегда с Командующим в войсках был я. Многое брал на себя и старался не беспокоить своего шефа лишними заботами. А Постников не любил сидеть в штабе, большую часть времени мотался по войскам. Поэтому и я хорошо знал войска. Ко мне Станислав Иванович относился хорошо, но держал на расстоянии. Никогда не поучал, не оскорблял, что позволял с другими. Замечания ему я не мог делать. Я как-то старался сгладить взаимоотношения Командующего и начальника Политуправления. Ничего не получалось. Постников был жестким командиром. Своих подчиненных, кроме Медникова, держал в «ежовых рукавицах». Некоторые считали его если не самодуром, то близко к этому. Так, к примеру, он ввел за правило, чтобы в 19 часов все начальники управлений должны ужинать вместе с ним в штабной столовой. Это подавалось как подведение итогов дневной работы и обмен мнениями. Не ходил только Медников. Я тоже ходил на совместные ужины. Как-то раз я не пришел. На следующий день Станислав Иванович в мягкой форме, но упрекнул, что, дескать, обсуждали важный вопрос, а из Политуправления никого не было.
Я узнал позже и понял, почему Постников не торопился домой после работы. Оказывается, у него очень больная дочь. Я не знаю, как называется это болезнь. Медицинский термин, будто бы, дебильность или идиотизм. И ему было больно видеть дочь в таком состоянии. Поэтому Станислав Иванович или мотался по гарнизонам или допоздна просиживал в кабинете. А вот зачем он третировал своих подчиненных генералов? Ведь их тоже ждали дома на ужин. Мне лично не понятно.
Повторю, что ко мне Постников относился не плохо. Видимо, в пику Ивану Семеновичу. А что мне оставалось делать. Когда я спрашивал Медникова, как мне поступать, если звонит мне напрямую Командующий, Медников отвечал: – Решай сам. – А мне не хотелось добавлять в их распри еще соли. Я очень уважал Медникова и не хотел усиления противостояния. В конечном счете, их развели. Ивана Семеновича уволили из Вооруженных Сил. По возрасту. К тому же учли, что руководство ГСВГ, т.е. Главнокомандующий, начальник штаба и политработник И.С. Медников, в свое время, по–существу, были сняты с должностей и направлены в СССР с понижением. Эти руководители очень длительное время были в Германии и все это время Группа войск, якобы, не подвергалась проверкам. А когда появилась возможность проверить нашли массу недостатков по всем вопросам. Но об этом громко не говорили.
Вместо Медникова И. С. начальником Политуправления ПрибВО назначили Василия Петровича Новикова. Не знаю, почему его вернули с перворазрядного Дальневосточного округа на рядовой ПрибВО? Наверное, лучше служить в Европе, чем на краю земли. Кстати, я начинал службу в Ленинградском ВО, когда там членом Военного совета – начальником Политуправления был генерал Новиков В.П. Да, тот самый. У них в те годы не сложились отношения с Грибковым А.И. Новикова направили, якобы с повышением, на Дальний Восток, но вероятнее всего, что он вел себя неправильно с Командующим. Теперь его вернули в Прибалтику. Место уютнее, чем ДВО, но фактически назначение с понижением.
Я лично не высокого мнения о Новикове. Высокомерен, любит поучать, завистливый, мстительный. Новиков мне сразу безцеремонно сказал:
– Ну, тебя я учить не буду под себя. Ты все равно уходишь. Не хочу терять время. Вот придет Бойко, я ему передам мои методы.
Да. О моем очередном назначении уже шел разговор. Два года я прослужил в Прибалтике. Вспоминаю, раздался звонок из Москвы. Кто-то из кадровиков, сейчас не помню кто, сказал по телефону:
– Как ты смотришь, если тебе предложат должность в ГСВГ первым заместителем начальника Политуправления? С Лизичевым, членом Военного совета, согласовано.
           Я аж задохнулся от такого предложения. Это очень почетное назначение для политработника. Я понял, что Алексей Алексеевич Епишев не выпускает меня из поля зрения. Это еще раз подтверждает мое мнение, высказанное ранее, что он хорошо ко мне относится, следит за моим ростом.  В Группе войск, единственной из военных округов и групп войск, сохранили введенную еще маршалом Жуковым должность для первого заместителя начальника политуправления со статусом члена Военного совета. Опять судьба свела меня со старым знакомым Лизичевым Алексеем Алексеевичем.
            В ранее изданной книге  я вспоминал, что с Алексеем Дмитриевичем познакомился в 1962 г. Его только что назначили помощником начальника Главного Политуправления по комсомольской работе и свой первый выезд в войска он совершил в Группу войск. Мне было доверено сопровождать его, ибо я прослужил в Германии 5 лет и хорошо знал гарнизоны. Убывая в Москву, он при прощании на вокзале сказал: – Спасибо за помощь. Желаю тебе роста до моей должности.
           Это было сказано как должное при прощаниях, но фактически так и получилось: через 10 лет я занял кабинет, где работал Лизичев.

Служба в ГСВГ ¬– это  служба  особого порядка
Вскоре пришло решение о моем назначении в Группу Советских войск в Германии первым заместителем начальника Политуправления. Начальником политуправления был Лизичев Алексей Дмитриевич. Он дал согласие на мое назначение к нему первым заместителем. Алексей Дмитриевич позвонил мне из Москвы, сообщил о моем назначении и решении его залететь в Ригу по своим делам. Лизичев был в списках кандидатов в депутаты Верховного совета Латвии и хотел встретиться с избирателями. Заодно предложил из Риги лететь вместе в Германию.
О прилете Лизичев сообщил буквально накануне вылета в Группу. Эти самым он создал для меня неловкую ситуацию. Всегда бывало как? Зная о назначении, принято было по-доброму попрощаться с друзьями, т. е накрыть стол и проставится. Проститься с друзьями в первую очередь. Но я был в положении, когда по телефону пришлось попрощаться с республиканскими и другими официальными лицами, со многими знакомыми. Пришлось объяснять свое поведение. У меня время было ограничено буквально сутками и ни о каких-то широких прощаниях не было речи. Поэтому список составлялся прежде всего по должностному принципу, чем чисто дружескому. Руководство округа и Политуправления должно быть? Обязательно. Местная власть должна быть. Само собой и т.д..
Мой друг Ярослав Калагурский, будучи мэром г. Риги, с одной стороны помог найти уникальное место, а с другой этим самым сделал мне «подляну». Он нашел очень хорошее место, но вмещающим только 12 персон. Этот зал предоставляют для таких мероприятий только высокопоставленным лицам. Отобрать 12 человек и чтобы не обидеть кого-то, было для меня очень сложной задачей. Я ее так и не решил, ибо был ограничен числом участников. 
Естественно, обиженные были, но у меня уже не оставалось времени  для прощания. Мы улетали на следующий день. Поэтому собрались вместе небольшим составом, но большинство были близкие мне люди.
Я показал список Борису Карловичу Пуго. Он к тому времени стал Первым секретарем ЦК компартии Латвии. Он занимал такую должность, что я считал обязанным показать круг вероятных гостей. Зная Бориса, его щепетильность в выборе знакомых, он мог бы тактично и отказаться от встречи, не объясняя причин.
У нас с ним к этому времени сложились доверительные отношения. Но эта формальность была необходима. Борис одобрил список.
Алексей Дмитриевич прилетел в Ригу, чтобы баллотироваться кандидатом в депутаты по Латвии. Они с Пуго были тоже в хороших отношениях и поэтому избрание депутатом от Латвии было делом гарантированным.
В связи с тем, что Лизичев предложил улетать вместе на его самолете (какие тут возражения?), я попросил назначить прощальный вечер на 21 февраля. Дата запомнилась. Лизичев сказал, что он должен быть в Вюнсдофе 23 февраля, ибо там готовится традиционный прием в Советском Посольстве гражданского и военного руководства ГДР во главе с Хонеккером в честь нашего праздника. Алексей Дмитриевич в этом мероприятии был ключевой фигурой.
Я уже сказал, что Ярослав Калагурский, мой давний друг еще с комсомольских времен, а ныне мэр города Риги, предоставил нам для встречи прекрасное место в старой Риге – так называемый «Дом палача». Якобы в Средние века городская община предоставляла палачу жилье и все, что необходимо для его содержания и работы. Здесь жили «Палачи–надомники», ибо палач, если не справлялся с работой за день, брал работу на дом. Так говорят легенды.
Этот дом мельком показывают в фильме «17 мгновений весны». В это время это была собственность мэрии и использовалась только для приема высоких гостей. Помещение, которое выделили нам, было лучше не придумаешь. Старинный интерьер, и везде темное от времени дерево и всего 12 стульев с высокими резными спинками. На столе старинные канделябры со свечами. Гости могли осмотреть здание, даже спустится подвал, где, якобы, палач делал свои дела. Там сохранились вбитые в потолок и стены кольца, другие палаческие принадлежности.
Наш вечер удался выше некуда. Правда, некоторые не выдержали нагрузки. Трезвым, как всегда, был Пуго. Да и я был в норме. Все остальные, включая Алексея Дмитриевича, немного «укачались». Потом, утром, Лизичев говорит мне:
– Я специально сел напротив Пуго и следил как он пьет. Поговаривают, что кегебешники принимают какие¬-то специальные таблетки. Я не заметил. Мы с ним чокались и пили наравне.
О Борисе Карловиче Пуго ходили легенды, что он никогда не был замечен выпившим. К тому же, как ни следили некоторые, никто не замечал, что он «пропускает» или не допивает. Ничего такого. Вел себя как все.
На другой день, утром 22 февраля, мы с Алексеем Дмитриевичем улетали в Вюнсдорф. Не аэродроме провожал нас только Б.К. Пуго. Это было его пожеланием. Не хотел он показываться в аэропорту в окружении толпы.
Через несколько часов были в Вюнсдорфе. В этот же день меня представили начальникам управлений ГСВГ. А на следующий день 23 февраля был наш праздник, День Советской Армии.  Советское Посольство всегда в этот день устраивало большой прием, на который приезжали немецкие высокопоставленные гражданские и военные руководители во главе с Э. Хонеккером. К моему удивлению и радости здесь я встретился, спустя 14 лет, с Эгоном Кренцем, который к этому времени стал вторым секретарем ЦК СЕПГ. Знакомы мы с ним с комсомольских времен. Когда руководители обоих сторон заняли свои места, Эгон стоял рядом с немецким руководителем. Он осмотрел в зал и вдруг увидел меня. Удивленно раскрыл глаза, приветливо помахал рукой, а после обмена первыми тостами буквально подбежал к нашему столу. Мы крепко обнялись, какую-то долю секунды постояли.   А потом, к неудовольствию Лизичева, он потащил меня, в прямом смысле слова, к столу президиума и представил высоким немецким гостям ¬¬– лично Эриху Хонеккеру и другим членам Политбюро. Я не понял, о чем он быстро – быстро говорил всем, но чаще повторял два слова «BIER» и «FREUND».
Эгон вспомнил пиво потому, что мы на этом познакомились в гостиннице «Юность». Он обучался в Высшей комсомольской школе, а я получил назначение в Москву и в ожидании квартиры, временно проживал в комсомольской гостиннице «Юность». Волей случая мы оказались соседями и он первый пригласил меня к себе в гости. Угостил меня нашим «Жигулевским», как правило, теплым и с добротным осадком. На следующий и в последующие дни я исправил положение. В буфете ЦК ВЛКСМ можно было взять ящик прекрасного баварского или чесшкого пива, что я и сделал.  Вот это ему особенно запомнилось. Сколько нам тогда выпало дней быть вместе, столько мы и встречались. Эгон хорошо говорил по-русски. Это было в 1971 году. А сейчас был 1984 год.
Не постесняюсь сказать, мы с ним стали друзьями. Познакомились в Москве, когда он учился в Высшей комсомольской Школе и мы оба проживали в гостинице «Юность». Тогда оба были на комсомольской работе.  Он был секретарем ЦК Союза свободной немецкой молодежи, а я помощником начальника Главного Политического Управления СА и ВМФ по комсомольской работе. Дружеские отношения пронесли почти 50 лет, до сих пор.
Через восемь лет после присоединения республики к Западной Германии (сентябрь 1989 г.) Э. Кренц был «приговорен в совокупности к 6 (шести) годам и 6 (шести) месяцам лишения свободы за убийство и за тройное убийство».  Кто-то из немецких друзей сказал мне, что условное освобождение всем бывшим руководителям, включая и руководство Министерства обороны, означает, что это «условное» будет длиться до конца жизни. Достаточно будет даже административного нарушения и срок будет восполнен.
 В Москве мы встречались с Эгоном на разного рода мероприятиях после его освобождения много раз. Он приезжал на презентацию своей книги, на различные конференции. Был на 99 годовщине Ленинского комсомола. Всегда мы встречались. Крайняя моя встреча с ним произошла в октябре 2018 г. в Большом Кремлевском Дворце на праздновании 100–летней годовщины ВЛКСМ. Он был приглашен от имени комсомола. 
Я еще раз убедился в добром отношении ко мне Э. Кренца. Он приехал на празднование 100-летия ВЛКСМ в Кремлевский Дворец. ¬Моя дочь увидела его в окружении корреспондентов. Еле прорвалась к нему и сказала, что и я нахожусь здесь. Эгон вырвался из толпы окружающих и дочь привела его к месту, где находился я.  Сказать: просто «обнялись», значит ничего не сказать. Несколько минут мы с ним что-то лепетали, многократно обнимались, глядя друг на друга. Вокруг щелкали кинокамеры. Вот такая была наша встреча в день 100 – летия комсомола. Полагаю, что скоро опять приедет в Москву. Во второй срок пребывания меня в Группе войск мы «довели наши дружеские отношения до совершенства». Так однажды, по-моему очень правильно, выразился Эгон.
Вюнсдорф подарил мне еще одно знакомство, которое тоже переросло в дружеские отношения.
По какому-то делу я подъехал на аэродром Шперенберг. Это ближайший к штабу закрытый военный аэродром. Не доезжая, вижу по контуру что-то похожее на американский самолет «Дуглас». Почему он здесь? Никаких делегаций не было. Я бы знал. Подъезжаю к самолету. Около него прохаживается офицер в американской форме. Иду навстречу и уже дошло: идут съемки какого-то фильма. Познакомились. Собеседник назвался Андреем Мироновым. Я уже узнал артиста, кто же его не знает. Любимец публики!
Ну, а дальше пошло так, как и должно было быть. За время пребывания в Вюнсдорфе, я уделил Андрею времени сколько было возможным. Вместе с ним в номере проживал Александр Михайлов. Познакомились. Я им уделил сколько возможно было времени. И тепло попрощались, когда вся группа артистов убывала:  «До встречи в Союзе». В Москву приезжал несколько раз в командировку и всегда встречались с Андреем. Он познакомил меня с Ларисой Голубкиной. А когда меня перевели в Москву, общения стали регулярными.
Андрей ввел меня в круг своих друзей, за что я ему очень благодарен. У них была небольшая, но стабильная кампания. Сюда входили Михаил Державин с супругой Роксаной, Александр Ширвиндт, Вера Васильева, пианист Левон Оганезов. На выездные концерты они выезжали этим составом.
Как-то я по своим делам был в Вильнюсе, проживал в гостинице. Утром на завтраке в столовой вдруг встретился с Державиным. Мы были уже знакомы. Обнялись. Несколько обычных вопросов и Михаил говорит:
– А ты знаешь, что здесь в гостинице и Миронов? Приходи вечером в такой-то номер. Мы там собираемся.
Я тогда служил в Политуправлении Прибалтийского округа. Дочь с мужем Виктором проживали в Вильнюсе. Я пригласил и их. С удовольствием приняли предложение пойти со мной на встречу.
Эту встречу мы вспоминаем до сих пор. Сколько было юмора, подначек, вспоминания каких-то проколов и смешных ситуаций. Особенно «издевались» над Оганезовым. А он терпеливо выслушивал подначки и никак не реагировал. В эпицентре юмора и заводилой был Андрей. Весь вечер в номере стоял хохот.
Еще одна встреча произошла с этой же группой и тоже случайно в Кишиневе в 1981 году. Министерство обороны проводило в этом городе большое совещание. Аудитория – все генералы высокого уровня. Проживали все в центральной гостинице. Можно было представить мое удивление, когда я встретил в холле гостиницы Андрея Миронова. Объятия, вопросы. И сразу предложение. Вечером всю группу артистов принимает руководство города. Прием будет на природе, за городом. Мне быть в штатском в такой-то час у гостиницы.
Там, в очень красивом месте, под деревьями были красиво накрыты столы с батареей различных молдавских вин. Крепких напитков, даже коньяков не было. Я скромно присел на край стола, противоположному председательскому, который занял первый секретарь горкома партии. Уже шло застолье, когда вдруг примчался запыхавшийся Ширвиндт. Плюхнулся на стул рядом со мной и вдруг начал рассказывать, что он утром наблюдал в буфете. Как замечательный пародист, он изобразил картинку как утром у буфета толпились только генералы и все брали только боржоми. Сбрасывали пробки и пили из горлышка. Он так мастерски изобразил с какой жадностью выпивалась бутылка и как боржоми булькает, даже шипит в горле, что все сидящие хохотали. Кроме меня. Он закончил, а я ему громко, чтобы все слышали говорю:
 – Я тоже генерал. И я тоже утром был в столовой. Но такого, что ты изобразил, я что-то не наблюдал.
 Он сразу притих. Смех прекратился. Явно он себя чувствовал неловко.  Что-то пролепетал. А у меня настроение испортилось. Андрей Миронов понял это и подошел к нам. Присел, поговорил и видя, что я успокоился, вернулся на место. А Александр, как будто ничего и не было, заговорил со мной, ввернув что-то такое, что я заулыбался. И разговорились. Смотрю, что Ширвиндт крутит, крутит головой и уже миролюбиво тихо спрашивает у меня: – А что, водки нет? – Я подтвердил, что нет. Только хорошие вина. – Он с не скрываемой гримасой стал пить вино.
Посидели до того, как стало темнеть. Потом прощание с хозяевами и все поехали в гостиницу. Я хотел у входа распрощаться, но Андрей взял меня за рукав и потащил за собой. Всей компанией зашли в номер Державина. У него, как у семейного, был большой двухкомнатный люкс. Торжество началось. Я оказался рядом с Александром. Пошли тосты и тут он мне шепотом сосед задает вопрос: – У тебя водка есть? – Я утвердительно кивнул головой. В командировки обычно все привозили спиртное с собой.
Я сходил в свой номер, принес то, что надо. Мы с Александром стали пить водку. К нам присоединились Андрей Миронов и Михаил Державин. Бутылку закончили в один присест. Ширвиндт мне опять шепчет: – У тебя еще есть?  – Я опять сходил.
Я просто восторгаюсь, как умело и непринужденно отдыхают эти люди искусства. Все переоделись у себя в номерах и собрались за столом фактически в вечерних одеяниях. Женщины и мужчины в халатах, а Миронов пришел в коротенькой курточке. До того короткой, что были видны его белые трусы. И ничего. Это, по-моему, показатель близости этих артистов, товарищества, дружбы. Все присутствовало на этой вечеринке: анекдоты, воспоминания, шутки, подковырки. Хохот почти не смолкал. Меня просто поразила простота общения. Объектом шуток были несколько человек, но Ширвиндта не затрагивали. Вот что значит быть авторитетом в кампании. Но сам Александр изредка вбрасывал что-нибудь такое, что следовал взрыв хохота.
Очень жаль, что ушел из жизни Андрей. Без него я больше ни с кем не встречался. До сих пор общаюсь только с Ларисой, но сейчас больше по телефону.


Укреплять взаимосвязи с населением – одна из моих задач
В политуправлении Группы войск в Германии на меня, как первого заместителя начальника Политуправления, по-существу, было возложено большинство организационных вопросов работы самого политуправления ГСВГ и войсковых политорганов. Но в отличие от внутренних военных округов, в ГСВГ огромной важности представляли вопросы международного сотрудничества, укрепления и развития взаимоотношений с немецким населением, в т.ч. и Армией ГДР.
Алексей Дмитриевич с Главкомом решали стратегические вопросы и вопросы взаимодействия с высшим руководством СЕПГ. А я решал повседневные проблемы. Кроме внутренних армейских вопросов, моей задачей было поддержание, укрепление и развитие контактов с различными немецкими военными и политическими структурами, с немецким населением. Главком и начальник политуправления работали напрямую с Эрихом Хонеккером, с Политбюро ЦК СЕПГ, а я был по традиции представителем советской стороны в Обществе Дружбы.  Президентом Общества Немецко-Советской дружбы был старейший коммунист Мюккенбергер, а я был с советской стороны вице-президентом общества Советско-Германской Дружбы. Вице-президентом с немецкой стороны, т.е. моим коллегой, был Гейнц Куриг. Мы с ним очень хорошо работали и дружили. Часто посещали наши воинские гарнизоны. Неоднократно бывали семьями друг у друга. В то время я познакомился с замечательным человеком, первоклассным переводчиком члена Политбюро СЕПГ Мюккенбергера Ойгеном Нойбером, с которым до сих пор веду дружескую переписку по Интернету.
Особенно богатым на встречи с высокими партийными и государственными деятелями был период моей работы в Политуправлении ГСВГ. Много было рабочих встреч с работниками ЦК СЕПГ, руководителями военных структур. Это входило в перечень моих обязанностей. Здесь мне неоценимую помощь оказывал 2 секретарь ЦК СЕПГ Эгон Кренц.
Должность представителя Общества Советско–Германской Дружбы обязывала участвовать во многих совместных мероприятиях и представлять нашу страну. Памятны многие мероприятия.
К примеру, в апреле 1985 года, в 40 годовщину Международного Дня освобождения узников фашистских концлагерей, я должен был быть на протокольных мероприятиях в трех городах, где были фашистские концлагери. Слезы наворачивались от виденного, услышанного и воспоминаний. Правда, к этому времени убрали натурализм в бывших концлагерях. Везде навели порядок, поставили стенды, витрины. Убрали самое страшное.
Запомнилась очень эмоциональная встреча бывших узников лагеря Заксенхаузена. После официальной части бургомистр города дал обед в честь почетных гостей. Каково же было мое удивление, когда, вопреки официальной схемы рассадки, меня, советского генерала, с большой настойчивостью пригласила сесть рядом с собой французская графиня. Я ей показываю схему рассадки гостей, а она, настойчиво, чуть не за рукав повела меня на соседнее с ней место. Очень пожилая женщина, но, тем не менее, с остатками былой красоты и элегантности. С большим вкусом одета. А поведение не поддается описанию. Действительно, как говорят, «голубая» кровь и аристократическое воспитание. Муж ее, как я понял, еврей, был большим чиновником и по доносу заточен в лагерь Заксенхаузен. Освобожден советскими войсками. Потом умер от болезней. Супруга посещает этот лагерь и отдает должное памяти за мужа.
Сел (повторяю, по ее пожеланию) рядом с ней и чувствовал себя, мягко говоря, неловко. Ее поведение за столом, умение владеть приборами было настолько утонченным, настолько элегантным, что я (хотя и не новичок в этикете), боялся что-то сделать не так. За столом эта дама не переставала говорить слова благодарности советским солдатам, а в моем лице благодарила Армию и Советский Союз за разгром фашизма. Она не раз поднималась с бокалом в руке и все время упоминала советского солдата. Это была очень запомнившаяся мне встреча.
  Возвращаясь назад, напомню, что мое очередное назначение было вторым заходом прохождения службы в ГСВГ. Первый раз меня направили служить в ГДР сразу после окончания училища. Тогда я был лейтенант. Помню, когда я прибыл в штаб армии для представления и получения направления, я воспользовался временем и проехал посмотреть бывший концлагерь Бухенвальд. Много слышал, но очень хотелось взглянуть на это зловещее место. Бухенвальд находится сравнительно недалеко от штаба армии.
То, что я увидел тогда, до сих пор у меня в памяти. Хотя времени прошло не мало после войны, но у властей, видимо, руки еще не доходили чтобы навести здесь порядок и скрыть следы варварства. Бараки уже были снесены. От лагеря сохранилось только одно здание – штаб лагеря. Там было сделано что-то в виде временного музея. Сохранилось много натурального, вплоть до каких-то остатков в печах (видимо, золы). Эти экспонаты были подлинными, не тронутые специалистами и временем. Ужас, негодование, а чаще слезы у посетителей вызывали экспонаты и поделки, сделанные руками заключенных. Особенно сохранившиеся абажуры из кожи заключенных, производство которых организовала супруга начальника концлагеря. Это было ее хобби. Супруга в числе первых осматривала прибывающих заключенных. У некоторых были татуировки на теле. Эти бедняги становились у нее на особый учет.
Во дворе, на земле лежали кучи еще не разобранных женских волос, очков, обуви, разделенных на женские и мужские, и отдельно детские. Было все, вплоть до пинеточек.
Побывав на этот раз в 1985 г. с официальной делегацией, я не увидел следов того, что было тогда. За исключением редких фотографий, и кое-чего в натуре. Но все было сделано как в музеях аккуратно, педантично и той остроты, когда я видел это в первый раз уже не было. Тогда я был лейтенант, только что выпущенный из стен военного училища. Но восприятие было настолько сильным, что и сейчас воочию вижу те страшные картины.
Немцы незаметно, но неуклонно старались по возможности убирать из музеев и площадок все то, что называется фашистким позором. Немецкой нации, вполне понятно, стыдно за свершения нацистов и они стараются потихоньку заглушать воспоминания из прошлого.
В Берлине, в районе Карлхорст находится историческое здание, где состоялось подписание капитуляции Германии. Усилиями советской стороны это здание было превращено в Музей подписания капитуляции и полностью принадлежало советской стороне. Директором этого музея длительное время был советский офицер. Когда я прибыл на службу в Германию в 1984 г. и посетил Музей, то узнал, что теперь это здание двойного управления и есть второй директор, представитель немецкой стороны. Походя по залам, вспоминая ранние посещения я убедился, что в экспозициях произошли явные изменения. Много чего исчезло, что не нравилось немцам-посетителям.
Я, занимая должность члена Военного совета, старался расширять контакты с коллегами из Национальной Народной Армии ГДР. Сошлись мы близко с семьей начальника Главного политуправления ННА ГДР Хорста Брюнера.  Для Лизичева, как он сам это демонстрировал, эта фигура была не очень важна. Они с Главкомом ниже Хоннекера и Министра обороны, по-моему, не признавали никого. А я подружился с Хорстом Брюнером. Наши отношения были искренние, мы стали редко, но регулярно выбираться семьями на экскурсии. Они нас водили по музеям и историческим местам Берлина, а мы показывали, что есть интересного в наших местах. Если были у нас в Вюнсдорфе, то заканчивали экскурсию домашним обедом.  Пельмени были обязательным блюдом.  Они очень любили это блюдо, что Инна и делала. К тому же прощаясь мы всегда вручали им большой пакет с пельменями, что вызывало неподдельное восхищение.
Как-то гуляя по Берлину, я спросил Хорста: – А ты давно был в Музее капитуляции? – К моему удивлению он сознался, что вообще не был ни разу. Не стал я ему ничего говорить, но про себя подумал:  – Как же так? Главный политический работник Армии и не знает про такой музей.  Уговорил их (семью), что в следующее воскресенье я их жду в Музее. Я был политработник высокого ранга и работа Музея тоже входила в круг моих обязанностей. Я подписывал финансовые документы, включая и содержание этого учреждения.
В договоренное время встретились у Музея и я повел их по маршруту. Смотрел на их лица. Напряженность и интерес. Все обошли не спеша. И вот я завел их в небольшой зал, где демонстрируются экспонаты, фотографии и документы, показывающие авторов и принятые ими античеловеческие решения. На фотографиях были только высшие руководители, начиная от Гитлера, Геринга. Много фотографий, показывающих зверства и насилия над советскими людьми. Здесь же на стене орудия пыток и убийств, изуродованные в застенках тела. А в конце экспозиции фотографии и предметы, которыми казнили задержанных главарей Рейха. Лежит в гробу Геринг, а рядом, вдоль головы, обрывок веревки, на которой его повесили. Снимки были сделаны профессионалами и удачно подчеркивали необходимые детали.
Наблюдая за семьей, особенно за Хорстом, я видел, как менялось его лицо. И вдруг он говорит мне: – Евгений, извини! Я больше не могу. И попросился выйти на свежий воздух. На улице он долго молчал. Видимо, не ожидал увидеть ту жестокую правду, которую уже старались прятать от населения.  Наша прогулка окончилась. Мы распрощались и они уехали домой.  На очередной встрече я попытался вернуться к разговору о Музее, но  понял, что не получится. Правда, несколько фраз он выдавил из себя, типа: не могу поверить, неужели и т.п.
Таким был Главком ГСВГ Зайцев М.М.
Теперь я генерал, прибыл служить в должности первого заместителя начальника политуправления. Главнокомандующим Группы в это время был генерал армии Зайцев Михаил Митрофанович.            
Необыкновенно своеобразный человек, из той плеяды фронтовиков, которые в войну не щадили своей жизни (участник битвы за Берлин –авт.) и сейчас служат образцом трудолюбия, деловитости и порядочности. Таким был Главком ГСВГ.
Я впервые встретился с ним в 1983 г. в Минске с тогда еще полковником, командиром Урученской мотострелковой дивизии. Эпизод, о котором пойдет речь, произошел на моих глазах, но отложился позитивно на всю жизнь.
Шла итоговая осеняя проверка. Один из мотострелковых полков сдавал кросс на 3 км забегами по-батальонно. Нас, комсомольских работников политуправления округа, привлекали к проверкам в качестве проверяющих. Я, инструктор отдела комсомольской работы политуправления округа, и еще кто-то стояли с секундомерами и фиксировали забеги на 3 км. Запускали партиями по-батальонно. Первый из батальонов получил «неуд». На старте готовился к забегу другой батальон этого же полка. От оценки этого подразделения зависела судьба полка. Все понимали создавшееся положение.
И здесь вдруг к батальону на большой скорости подлетает армейский УАЗик. Водитель резко затормозил, пустив облако пыли, распахнулась дверца и все увидели командира дивизии полковника Зайцева. Узнав о провале одного батальона, он бросил на ходу командиру полка несколько неприятных слов. И вдруг неожиданно для всех, сбрасывает шинель и фуражку на руки шоферу, встает во главе готовой коробки для забега, поворачивается лицом к солдатам и обращается со словами:
– Я бегу вместе с вами. Никто не имеет права отстать от меня. Обгонять разрешаю.
И в полной военной форме, расстегнув только воротничок и ослабив портупею, побежал на дистанцию 3 км. Батальон уложился в положительную оценку. Оставшиеся метры до финиша некоторых слабаков буквально несли на руках. Зайцев не выглядел особо уставшим. Полковые начальники стояли опустив носы. Это один из фактов его поведения. За это и многое другое, что он показывал личным примером, его любили солдаты и готовы были сделать все для него.  Вот такой был полковник Зайцев Михаил Митрофанович. И таких командиров в Советской армии было много. В свое время они поднимали личным примером солдат в бой. И сейчас применяют испытанный прием личного примера.
Нескромно говорить, но этот девиз «Делай как я» мною был взят на вооружение и я пользовался им при возможности на протяжении всей своей службы. Недружелюбные к нашей специальности некоторые командиры и штабисты для политработников придумали другой извращенный вариант: «Делай, как я сказал». Чувствуете разницу?
Зайцев М.М. военный до мозга костей, как говорят об этой категории людей. Но и волюнтарист высшей категории. Смелый в принятии решений. Настырный.  Его в Москве почему-то не жаловали. Лично мое мнение – за независимость. К тому же, он не лез в друзья к вышестоящим военачальникам – Министру и его окружению, как это делали некоторые, в т.ч. из его окружения.
Полагаю, что и Зайцеву надо отдать должное, что в ГДР установились хорошие связи между военнослужащими двух армий. Во многом этому способствовали личные отношения Главкома и Руководства ГДР. Вспоминаю одно мероприятие.
Как-то Лизичев  был в Москве, а я оставался на «хозяйстве». Поэтому мне и сообщили накануне, что завтра утром состоится выезд группы генералов в маленький городишко. Там будет встреча командования ГСВГ с руководством ГДР. Просили об этом не распространяться. Действительно, мероприятие было секретным. Оказывается, что мы выезжали на только что введенную в строй советскую ракетную базу. Там только что поставили на боевое дежурство новые ракеты. Советским Правительством такое решение было принято в ответ на установки в ФРГ американских ракет «Першинг».
Кстати, немецкие власти отнеслись к этому политическому решению с более чем ответственным подходом. Они сделали не только то, что было записано в документах Соглашения, но и вложили в это мероприятие свои дружеские чувства. Немцы не только отвели землю под строительство ракетной базы, но построили новый жилой городок со всем необходимым для боевой подготовки и для жизни семей.
Главком Группы тепло приветствовал представительную немецкую делегацию во главе с Хонеккером. Хонеккер сразу предложил посмотреть квартиры. Посетили много квартир. Эрих очень по-доброму беседовал с семьями. Женщины благодарили немецких руководителей. Квартир такой отделки не было даже у многих генералов.
              Более того. Немцы полностью обставили жилые помещения новой мебелью, а кухни всем необходимым для хозяйки, вплоть до наборов ножей. Они даже знали о составе семей, а потому в некоторых квартирах поставили детскую мебель, а в детских комнатах выложили подарки детям – горы игрушек. Офицеры, переезжая, были очень удивлены, когда им сказали, что при переезде из мебели ничего с собой не брать. Кто-то не поверил. Один майор все-таки ухитрился привезти с собой солдатскую койку и солдатскую табуретку. Так, на всякий случай. Но потом мучился, куда бы это выбросить. Смеялись над ним.
После осмотра городка Главком Зайцев М.М. пригласил гостей проехать непосредственно на стартовую позицию. Решили продемонстрировать гостям боевую выучку воинов-ракетчиков. Рассказали гостям о новом вооружении и дали команду к бою. Боевой расчет выполнил и уложился в норматив приведения ракеты в боевое положение (5 минут). Немцы были в восторге. Здесь же благодарили офицеров и боевые расчеты. В ответ офицеры высказали благодарность руководству ГДР за новый городок, за жилье. Солдаты боевого расчета вручили Хонеккеру модель установленной на старте боевой ракеты. Очень тепло распрощались с гостями.
С советской стороны был дан символический прием. С речами выступили Э. Хонеккер и Главком Группы войск Зайцев М.М. Это событие и сейчас вспоминаю как символ взаимной дружбы между нашими странами. Таких мероприятий проводилось много. И это были искренне дружеские мероприятия, они укрепляли наши отношения. Пример во взаимоотношениях показывали руководители на всех уровнях. 
Это был 1985 год. Не верилось, что вскоре такой страны как ГДР не станет. Она исчезнет с географической карты и незаконно будет присоединена к Западной Германии.
Зайцев очень любил вносить что-то свое, неожиданное и пробивал эти решения. Например, добился передислокации полнокровной танковой дивизии из Потсдама под Магдебург, объясняя свое решение необходимостью повышения боеспособности Группы войск.  Многие не одобряли таких масштабных решений. В том числе и я. Можно только представить себе, что такое передислоцировать полнокровную танковую дивизию из благоустроенного гарнизона в Потсдаме в чистое поле. Это же грандиозное строительство новых казарм, парков, жилья для семей военнослужащих и др. Но тогда, по-моему, денег никто не считал. Давали для армии сколько просили. Финансирование боевой подготовки – это самая богатая статья. Если эту статью в частях не расходовали до конца года, за это наказывали командиров. Поэтому и есть многочисленные случаи, когда деньги к концу года просто «закапывали» на полигонах. К примеру, строили дорогие (одноразовые, никому не нужные) смотровые вышки для руководства, под них насыпали целые курганы. На учениях щедро оплачивали наносимый немцам большой ущерб, разрушая дороги, почву, посевы (естественно, предварительно оговорив с местными властями маршруты и места учений). Я бы хотел знать, сколько стоило бюджету страны передислокация танковой дивизии? Ну, да ладно, что сейчас об этом вспоминать.
По крайней мере, в войсках не слышно было о фактах воровства, личного обогащения, как об этом извещалось в 90-е годы и позже. Зайцев М.М., по – моему, вел себя независимо от отношения к нему Москвы. Не переходя рамки дозволенного, решал все вопросы смело. Даже политические. Знал, что на него посылались доносы в Москву, но делал все по-своему.
Пример этого же, юбилейного дня Победы мая 1985 г. После возложения венков к памятнику Советскому солдату в Тиргартене (Западный Берлин) Зайцев пригласил всех (кроме женщин), включая Посла СССР в ГДР Чекомасова Вячеслава Ивановича зайти в караульное помещение к советским солдатам. Конечно, Зайцев знал о сценарии. Все готовил лично командир Берлинской Бригады охраны полковник Марченков Валерий Иванович. Но все удивились, увидев, что подвал караульного помещения был преобразован во   фронтовой блиндаж. Помещение задрапировано солдатскими плащпалатками, на стенах висят автоматы военного времени, коптят светильники из снарядных гильз. На грубо сколоченном столе только сало, черный хлеб, алюминиевые кружки и фляги с водкой. Разлили водку. Помянули. Выпили. Помолчали. И вышли из блиндажа. 
А ведь фактически вступило в действие драконовское Горбачевско-Лигачевское Постановление о борьбе с пьянством. Но Зайцев все взял на себя.
После завершения процедуры возложения венков к памятнику Советским воинам в Тиргартене, а это зона дислокации американских частей в Западном Берлине, Зайцев приказал всей кавалькаде советских машин следовать за ним. Маршрут – демонстративно проехать через весь Западный Берлин и выехать к Потсдаму. Этим самым он хотел показать американцам, что мы имеем право быть там, где и когда захотим. 
Мы все ринулись за главкомовской «Чайкой». Но куда нашим стареньким «Волгам». Сразу же колонна разорвалась на отдельные группы, у некоторых начальников водителями были солдаты – срочники. Только у меня был асс-шофер Николай Скурат. Никто из генералов Берлин не знал. Карты никто  не взял. Главком и две-три машины оторвались от общей колонны и куда-то умчались. Основная масса машин тоже начала разъезжаться кто куда. Вразнобой разбрелись по Берлину.  Многие, естественно, заблудились и выбирались, как говорится, одному богу известно. Я сам въехал в какой-то загородный дачный участок. Немцы таращили глаза. Но американские полицейские машины четко следили за кусками колонны и сопровождали нас всех, пока не выехали из Берлина на автостраду. Самодурство Зайцева? В какой-то мере, но было и желание показать, что советские войска имеют право проезда по Германии, где хотят. По Соглашению, в военной форме мы имели все права на проезд по зонам ответственности других стран.  Зайцев решил напомнить об этом. Но эту хорошую задумку надо было продумать, как делается всегда при принятии военных решений. А здесь опозорились.
Когда я второй раз прибыл для службы в Германию, с каким-то хорошим чувством воспринял, что на больших учениях штаб Группы войск размещался в бывшем гитлеровском бункере в Цоссене.  Это известное по военной литературе сооружение, где был выработан план «Барбаросса», откуда шло управление немецкими полчищами в войне против Советского Союза, где часто бывали Гитлер и его окружение. Вспоминаю то мое время, когда я первый раз увидел это сооружение. Получив в 1961 г. очередное повышение, я был направлен служить комсомольским работником в 1-ую гв. Инженерно-саперную бригаду. Бригада в это время получила особо важную секретную задачу: восстановить затопленный штаб Сухопутных войск вермахта в Цоссене. Через месяц один из саперных батальонов был направлен для выполнения этой работы. Батальон засекретили. Разместили его в зоне сооружения, расположение опоясали колючей проволокой. С солдат взяли подписку о неразглашении военной тайны. Переписку даже с родственниками запретили. Я был допущен к этому объекту и поэтому периодически бывал у солдат этого батальона. Для них служба в Германии и так не мед, а здесь дополнительные ограничения: ничего нельзя. Первый раз тогда я зашел посмотреть внутрь. Неприятное ощущение. Мокрые голые бетонные стены. Видел только верхний из четырех залитых водой этажей. Тогда уже делались попытки откачать воду, но ничего не получалось. Что делалось далее с этим объектом, я не интересовался.
И вот по службе сложилось так, что я снова оказался в Цоссене на том же самом месте. Почти через четверть века я вновь переступил порог этого исторически известного по своему предназначению сооружения. Бывший штаб Сухопутных войск гитлеровской армии. Здесь рождались и перекладывались на карты зловещие планы захватнических войн. Здесь окончательно оформили и одобрили план «Барбаросса» по уничтожению СССР. Здесь перебывали все высшие военачальники вермахта. Здесь Гитлер корректировал ход военных операций. Не случайно, в Берлинской операции этот объект был определен как наиважнейший для уничтожения. Не знаю, в какой степени кто больше внес разрушения в это гнездо фашисткого милитаризма, но немцы, якобы, сами приняли меры, чтобы объект не достался советским войскам. Затопление объектов – это их отработанный прием. Даже в 1961 году на этом месте я видел громадные обломки взорванного бетона и затопленное чрево здания в несколько этажей.
Теперь оно было восстановлено в прежних формах. Жалею, что я даже не поинтересовался, когда этот бункер ввели в строй. Но представляю, какие средства были вложены в этот ремонт. Теперь здесь размещался Центральный командный пункт штаба Группы советских войск в Германии и советские военачальники проводили здесь тренировки и учения. В этом здании и у меня, как члена Военного совета, был кабинет в элитном отсеке. На последнем учении, где я принимал участие, здесь нас заслушивал Руководитель учения из Москвы. Я сидел в зале и мысленно представлял, что вот на том месте, где сейчас стоит этот маршал когда-то стояли Кейтель, Гудериан и возможно даже Гитлер.  А сейчас советские генералы отрабатывают свои военные задачи и широко используют опыт и методы разгрома фашистских войск.
Смена командования ГСВГ
В Группе войск боевая и политическая подготовка были налажены. Не без недостатков, конечно. Зайцев всего себя отдавал этому. Но его все-таки «дожали» и переместили с явным понижением.
Что конкретно предписывали в вину Зайцеву? Я лично не знаю и не хочу выдумывать. Об этом даже в окружении Главкома не говорили. Я полагал, что комиссия прибыла для проведения проверочных учений. А что проверяющие кое-где демонстрируют свою предвзятость, так это явление не новое. Я сам участник многих проверочных мероприятий, включая Инспекцию, и понимаю, что все зависит от Москвы.
С некоторыми я был знаком по предыдущим встречам. Обменивались мнениями. Один из них тихонько, доверительно сказал мне, что перед комиссией поставлена задача найти основания для снятия Главкома. И вот здесь разыгрывался один из эпизодов трагикомедии, а я оказался невольным свидетелем и участником этой сцены. До сих пор помню до деталей то, что произошло.
Находящийся здесь один из старших проверяющих (не помню фамилии, хотя всех знал в лицо – авт.) приказал собраться основному составу московской группы и командованию ГСВГ в большом штабном автобусе. Набилось много людей. Все еле уместились. Почему в автобусе, а не в бункере, где обычно проводили заслушивания или даже в большой штабной палатке?  Потом понял: чтобы не было утечки информации. Убедившись, что собраны все, кто необходим, этот генерал громко объявляет очередную вводную: – Штаб Группы, включая Главкома, уничтожен полностью. Связи с частями нет никакой. Личного состава из охранения в живых нет. Отдайте приказ на выдвижение дивизии (назвал № – авт) в направлении …
Начальник войск связи Вооруженных Сил демонстративно громко передал в Центральный командный пункт приказ об отключении всех видов связи от салона. Среди собравшихся тихонько шелестел шепот. Полагаю, все смотрели на Зайцева. Что он предпримет? Я тоже, стоя недалеко, смотрел прямо ему в глаза. И вдруг заметил, как Михаил Митрофанович мне подморгнул.  Я все понял. Не спеша я стал протискиваться к выходу и незаметно выскользнул из автобуса. Никто этому не придал значения (что с политработника возьмешь? – авт.).  Быстро добежал до стоянки машин, плюхнулся в ближайшую и на всей, какую скорость мог выжать водитель, помчался в Цоссен. Там стоял штаб Воздушной Армии. Я ворвался в кабинет командующего, не обращая ни на кого внимания, схватил трубку спецсвязи и меня быстро соединили с Командующим Армии, кому подчинялась дивизия. Как говорится, в двух словах описав ситуацию, я уже слышал, как на другом конце командарм отдавал приказ командиру дивизии. Только сейчас, отдышавшись я поведал летчикам то, что вершится в Центре управления. Вернулся так же незаметно в автобус. Здесь уже связь была подключена и Зайцев при мне принимал доклад командира дивизии. Мне казалось, что то, что произошло с Городничим и окружением в известном фильме, было и здесь на лицах москвичей. Как получилось, что Зайцев выскочил из западни?
         Комедь закончилась. Из автобуса шумно, с какими-то высказываниями, репликами повалили гости. В автобусе остались только Главком и иже с ним. Все стояли в задумчивости. Я подошел к Зайцеву с докладом о выполнении поручения. Он меня сгреб в охапку. Вот такой был факт и я был одним из действующих лиц.
          Спрашивается, зачем было нужно разыгрывать что-то по надуманному сценарию? Я уже набрался познаний по оперативным играм и знаю, что вводную «Штаб выведен из строя» разыгрывают почти на всех учениях. Для этого предусмотрен Запасный КП, куда руководители учений должны дать эту вводную и ставить там задачи.  Проверяется способность дублирующего командования продолжать военную игру. Этого сделано не было. Решили поиграть незаконными приемами. Издевательство и не более.
Несмотря на то, что задуманная афера сорвалась, москвичи довели до финала свой план. Михаила Митрофановича не сняли.  Видимо, не хватило поводов. Командование ГСВГ эту проверку выдержало, серьезных срывов не было. Тогда Москва пошла по запасному, подготовленному варианту. Зайцева предложили другую, якобы вышестоящую должность. До него все Главкомы уходили на должность первого заместителя Министра обороны, а Михаил Митрофанович был отправлен в почетную ссылку – Главкомом войск Юго – Западного Направления (Ставки). К этому же времени Лизичев А.Д., фактически одновременно, был назначен, но с большим повышением – начальником Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. Епишев поставил его вместо себя. Сдержал ранее данное обещание.
Интересно, но по времени произошло совпадение двух кадровых назначений. Горбачев сам, или ему кто-то нашептал на ухо, но почти одновременно с моральным понижением были убраны со своих постов маршал Советского Союза Огарков Николай Васильевич и Главком ГСВГ генерал армии Зайцев Михаил Митрофанович. Оба назначены Главкомами Направлений (Ставок в простонаречии). Огарков направлен в Польшу, а Зайцев в Кишинев. Про Огаркова ходил слух , что он как начальник Генерального штаба по ряду принципиальных вопросов расходился с Министром обороны маршалом Устиновым. Это и стало поводом. А вот почему потребовалось менять Главнокомандующего Группой войск?
После окончания проверки все решалось с удвоенной скоростью. Быстро в Москве оформили необходимые распоряжения, а в разговорах просили ускорить отъезд. К чему и кому нужна такая спешка?
Михаил Митрофанович решил попрощаться с боевыми друзьями. Вспоминаю прощальный товарищеский ужин, куда Михаил Митрофанович пригласил только членов Военного совета, Посла СССР в ГДР Кочемасова В.И. и четырех генералов из штаба.  Всего нас было десять человек. Дабы не подчеркивать военную подчиненность Михаил Митрофанович установил форму одежды в рубашках. Даже без пиджаков. Этим самым он хотел подчеркнуть равность всех, кого собрал не по службе, а по дружбе. Не было веселости и традиционного настроения. Говорили тосты, но у каждого першило в горле. Всем было жалко расставаться с этим человеком. Никому он зла не делал. Всего себя отдавал работе и требовал добросовестности от других. Приглашенные на проводы были его единомышленниками.
   На следующий день после прощального ужина Зайцев и Лизичев уже улетали с аэродрома Шперенберг. Убывали из Группы войск не только в один день, но даже час. Круг провожающих был небольшим. Здесь же присутствовал и генерал армии Лушев П.Г, который только что прилетел из Москвы на смену Зайцева. Этим же самолетом должен улететь Лизичев. За Зайцевым М.М. самолет прибыл накануне и уже ожидал его. На аэродроме разыгралась небольшая, но трогательная сценка прощания. Получилось некое расшаркивание друг перед другом. Зайцев просит первым улететь Лизичева (по статусу теперь он выше Главкома Направления). А Лизичев говорит:
 – Не могу, Михаил Митрофанович. Я Вас провожу.
В конце концов так и получилось. Взлетел самолет на Кишинев, а вслед за ним на Москву. Провожающие помахали во след самолетам и здесь же представились прилетевшему из Москвы новому Главкому ГСВГ.
 Генерал армии Лушев Петр Георгиевич.
Он прилетел на самолете, на котором будет улетать в Москву Лизичев А.Д. Наблюдая прощания как бы со стороны, он не вторгся в эту процедуру, а похаживал с кем-то чуть поодаль. Как только оба самолета взмыли в воздух, Петр Георгиевич сразу дал понять, что теперь он здесь главный.
Вопреки протоколу, Лушев П.Г. решил принять представление генералов штаба здесь же, на аэродроме.  Я представлял политуправление, ибо Моисеев Николай Андреевич еще не был назначен начальником Политуправления вместо Лизичева А.Д. С Петром Георгиевичем мне удалось поработать чуть более трех месяцев. 
Лушев П.Г. как и Зайцев М.М. прилагали большие усилия, что бы в это уже непростое время, время политических и экономических волнений, идеологических столкновений, открытых нападок на армию поддерживать необходимую боеготовность войск. Общее, что было присуще обоим Главкомам – это самоотдача в работе, высокая требовательность к себе и подчиненным и безукоризненная порядочность. Генералы типа Лушева П.Г. действительно отличались не только работоспособностью, знаниями, но и жестким характером. Кое – кому они не нравились своей требовательностью. Но со своей позиции должен сказать, что это были «нормальные мужики», кому присущи человечность, доброе отношение к людям, офицерская порядочность. А если о них распространяли мифы об их жестокости и хамовитости, то это чушь. Такие слухи порождали лодыри и бездельники. Военачальники типа Лушева распознавали таких «служак» сразу и не давали им карьерного хода. А те, в свою очередь, сочиняли о них подлые анекдоты и вешали ярлыки.
 Сознаюсь, я тоже с опаской ожидал совместной работы с Лушевым. Много толков ходило о нем. Генерала армии Лушева Петра Георгиевича в войсках называли «доктор Лушев». Я долго не мог понять, откуда пошла эта кличка. Почему его называли «доктор». Потом для меня все прояснилось.  Клички придумывали те, кому была испорчена карьера. Например, Попков Михаил Данилович, высокотребовательный политработник. К нему прилепили отчество место Данилович ДаВилович, якобы он давил на подчиненных. Враки. На собственном опыте опровергаю эту ересь.
Когда я исполнял обязанности первого заместителя начальника политуправления Группы Советских войск в Германии, мне приходилось вместе с Лушевым рассматривать кадровые вопросы и кандидатов на должности. Лушев не решал единолично вопросы назначения на должность. Он выслушивал мнения членов Военного Совета. Я входил в состав Военного совета и очевидец, что Петр Георгиевич очень скрупулезно подходил к отбору кадров. Особенно на ключевые должности, какими были должности командиров полков. Командиры полков утверждались приказом Министра обороны СССР, а представления на эти назначения делали Военные советы округов, групп войск. Петр Георгиевич требовал от кадровиков представления на должность не менее двух кандидатов. Когда оба претендента стояли перед отборочной комиссией, которую возглавлял сам Главком, они сдавали экзамены по полной программе. Вопрос мог быть задан любой. Но если кандидат на полкового командира стоял с обозначенным животиком, Лушев задавал ему традиционный вопрос:
– Почему вы такой полный? Может быть Вы больны? Командир полка не может иметь такую фигуру.
Как правило, этого недостатка для кандидата на должность командира полка было достаточно, чтобы не пройти конкурс. По – моему, это правильно. Если уж рассуждать с позиции армейского подхода, то, конечно, командиру полка нельзя иметь располневшую фигуру. Ведь командир полка обязан был сдавать некоторые спортивно – боевые нормативы, что и солдаты. Выполнять все упражнения учебных стрельб, бегать кросс, стрелять из танка, БМП или БТР и т.п. Какой же командир полка при таких нагрузках может иметь вес, превышающий нормы при его возрасте? Это первый показатель, что офицер расслабился, перестал следить за собой, злоупотребляет всем тем, что прибавляет вес. Вот Лушева и окрестили «доктором» за то, что он не допускал выдвиженцев при его физических недостатках.
Кстати, сам Петр Георгиевич следил за собой. Физически был подготовлен прекрасно. Отличался стройностью фигуры. Был необычайно вынослив на учениях. Не терпел тыловой заботливости, подхалимажа, отличался скромностью и неприхотливостью в армейском быту, в поле, на учениях. Ему бы быть Министром Обороны! Но … Судьба злодейка распорядилась по – своему. Таких военачальников, как Лушев, преданных военному делу, патриоту, высокопрофессиональному военному уже в то время стали оттирать разного пошиба приспособленцы, умельцы выставить себя напоказ и получить должность без заслуг. Петр Георгиевич к этому отряду не относился.
Приведу один из первых эпизодов моего знакомства с Лушевым. Я уже был наслышан о его требовательности. К прибытию его на должность Главкома Группы Советских войск в Германии, я, как уже упомянул, исполнял обязанности начальника политуправления ГСВГ. Буквально через несколько часов после встречи Лушева на аэродроме, уже поздно вечером в моем кабинете раздается прямой телефонный звонок:
– Слушаю, товарищ Главнокомандующий!
– Чем занимаетесь? Почему не дома?
Я объяснил причину задержки на рабочем месте, на его взгляд не очень убедительную.
Опять вопрос:
– Вы можете пройти со мной по городку (по Вюнсдорфу).
После моего утвердительного ответа, я через несколько минут был в его кабинете. Лушев спрашивает:
– Я хочу пройти по периметру военного городка. Вы можете меня сопроводить? Пойдем не по центральной дороге. Знаете местность?
Я кивнул. Мы вышли из штаба и я повел его по выбранному им маршруту. Каково же было мое удивление, когда он попросил провести его вдоль старого ржавого ограждения (колючей проволоки), опоясывающей периметр военного городка. Ограждение явно было создано сразу в послевоенные годы.
Пошли вдвоем. Уже начало темнеть. Ограждение давно заросло кустами и приходилось буквально продираться сквозь тернии. Но я уверенно вел его вдоль охранного ограждения (можно сказать, так называемого), ибо никакого целостного ограждения уже не существовало. Колючая проволока во многих местах была порвана.  Эти лазейки сделали офицеры и прапорщики т.н. «генеральского городка», в котором я жил двадцать лет назад и тоже пользовался этими проходами для сокращения пути к работе. С тех пор никому эта колючка была не нужна. Хотя на въездах и выездах из военного городка стояли шлагбаумы с часовыми.  А здесь, в «дырки», можно было проходить когда угодно и кому угодно.
Возмущению Лушева не было предела. Он не понимал, как можно так открыть территорию, не охранять главный штаб и жилые дома высшего командного состав, включая «Домик Главкома». Ходили мы с ним долго. Я порвал о колючую проволоку новые ботинки. Потом, когда у нас установились товарищеские отношения и я стал вхож в его замечательную семью, я иногда в порядке шутки напоминал об испорченной обуви и целесообразности возмещения нанесенного ущерба.
В этом эпизоде (прогулке вдоль ограды) весь генерал армии Лушев Петр Георгиевич. Он вникал во все. Для него мелочей не существовало. Он в частях посещал не только штабы и подразделения, но и закоулки (точнее свалки мусора), о которых не подразумевали даже сами командиры частей. Он в буквальном смысле тыкал некоторых носом в это безобразие. Лушева нельзя было провести показом только парадных подъездов и показных казарм, как это умели делать некоторые командующие (Беликов В.А.). Лушев шел туда, куда хотел. Это был командир старой, фронтовой закалки. Он не жалел себя и других в интересах боеготовности. Но такие, преданные военному делу и своей должности военачальники, были далеко не все.
 Припоминаю еще один эпизод. Позднее время, но я в своем кабинете. Знаю, что Лушев еще не убыл домой и в любое время я могу быть востребован. И точно. Где-то после 23 часов звонок:
 – Чем занимаешься? Почему не дома?
– Дела есть, товарищ Главком.
–Зайди.
Прибыл в Главное здание (где располагалось руководство Группы). Захожу в кабинет. Лушев одет, готов на выход. Я подумал, что он идет домой и меня приглашает пройтись. Мы жили недалеко от штаба и друг от друга. Выходим из здания. Оперативный дежурный просит уточнить, где будет Главком. Таков порядок. Лушев отвечает:
– Проеду в Потсдам(?!)
И более ничего не говоря, садится в машину, приглашая и меня. Помчались в сторону Берлинской автострады, но вдруг на дорожной развязке «Берлинер Крейц» (Берлинский Крест) приказывает водителю свернуть на Дрезден. Я понял: направление в 1-ю танковую армию. Внезапное посещение! Дежурному дал ложное направление. Едем вдвоем. Никого из сопровождения. Никакой охраны. Ночью мчимся по пустынной автостраде.
Лушев раньше командовал этой армией и хорошо знал дорогу. Я тоже. Подъезжаем где-то во втором часу ночи к штабу 1-ой танковой армии. Окна в штабе светятся. Мимо опешившего оперативного дежурного сразу поднялись по лестнице на второй этаж в кабинет командующего армией Бориса Шенина. Тот в полной экипировке сидит в кабинете. На вопрос, почему на работе? что-то промямлил невразумительное. Я полагаю, что командующий армией  был кем-то предупрежден. Это могли быть и немецкие полицейские, с которыми командармы имели хорошие контакты, а те знали номера машин руководства Группы.
Несколько минут пустого разговора о том, о сем и вдруг Лушев отдает приказ: Танковому полку 11 танковой дивизии объявляется боевая тревога с задачей совершить марш в 500 км. Полк уже был вооружен новейшими танками Т-80.
Мы с Лушевым едем вслед за командующим армией. Сразу в парк боевых машин. Здесь уже тревожная обстановка. Крики команд, рев двигателей, беготня солдат, выстраивание колонн на марш. Когда полк покинул место дислокации, Лушев приказал командарму Шенину оставаться со штабом, а мы поехали на указанное место прибытия танкового полка. На «Волге» это оказалось быстрее и нам удалось не только подремать в машине, а главное наблюдать прибытие и сосредоточение полка на место. К сожалению, полк задачу не выполнил. На 500 км (требование заказчика) у этих машин не хватало топлива. На танках стояли вертолетные двигатели, которые просто «сжирали» керосин и поэтому топлива в танках на заданную дистанцию не хватало. Это была заводская недоработка, но промышленники опять обвиняли войсковиков, что, дескать, не научились эксплуатировать машины. Лушев лично проверил возможности этих танков и дал объективную информацию в Генеральный штаб. Тогда Министром был Д.Ф. Устинов, но он, как экс-промышленник, защищал «своих» (промышленников) и ругал нас. Дескать, не можем освоить новую технику. Но, тем не менее, доклады уходили из войск правдивые.
Прошло десять лет после того, как мы с Домашевым первые из политработников Вооруженных Сил в 1976 г прикоснулись к броне этой машины, мне было очень интересно, как ведет себя машина (Т-80) сейчас. К сожалению, самым слабым местом был большой расход топлива. А это не отвечало техническим заданиям войск. Лушев это проверил. Конечно, как часто бывает, в этом полку тоже обнаружилось, что много танков просто были не дозаправлены. Эти вставали на маршруте через 50-80 км. Разбор боевой готовности танкового полка был острым. Но необходимым. Лушев сразу дал понять всей Группе войск, что послаблений в боевой готовности и боевой подготовке не будет. Можно сказать, что Лушев был типичным военачальником той поры. Такими были большинство генералов Советской армии: преданными службе, образцами личного поведения, неподкупными в поведении.   
Если бы так относились к своему служебному долгу все до единого командира? Не увлекались другими, тоже нужными, важными, но, порой, второстепенными делами. Например, некоторые командующие, командиры увлекались стройками. Распознав увлечение старшим начальником строительством, они с радостью рапортовали о вновь построенных хранилищах, парках, вышках на полигонах. А вот полевой выучке уделяли меньше внимания, перекладывая эту заботу на плечи своих замов по боевой подготовке. 
В ГСВГ мне пришлось служить недолго. Менее двух лет. А с Лушевым Петром Георгиевичем вообще около трех месяцев. Но и этого достаточно, чтобы назвать и его своим Учителем. Я много чему научился у него. Более того, мы, после того, как оба были переведены в Москву, стали встречаться семьями. Мне и Инне понравилась их семья, гостеприимная супруга Лариса Андреевна и дочь. Встречи проходили как правило у них на квартире. Так продолжалось до внезапной смерти Петра Георгиевича. Потом вскоре скончалась и Лариса Андреевна.
Неожиданно мне предложили вновь очень почетное назначение: членом Военного совета – начальником Политического управления Прикарпатского военного округа. Округ перворазрядный, хорошо укомплектован боевыми полнокровными частями, и что особенно важно, округ в первую очередь получает новую военную технику для изучения и исследования боевых качеств. Почему так быстро состоялось новое назначение – не знаю. Но догадываюсь. Одному генералу нужна была моя должность.
Расставался с Группой Советских войск с грустью. Здесь остались мои друзья. Здесь я успел приобщиться к большим военным и политическим событиям. Здесь в лице генерала армии Лушева Петра Георгиевича я приобрел хорошего наставника. Даже, наверное, большего, чем хороший начальник. Так я могу рассуждать по одному эпизоду, который я записал в дневник.
Спустя два года после ГСВГ мы семьей отдыхали в Крыму, в санатории Министерств обороны. Военное ведомство по стечению обстоятельств получило прекрасный санаторий. Известно, что этот замечательный курорт строили для отдыха представителей стран Варшавского Договора. И какое-то время они здесь отдыхали. Но потом, в связи с известными политическими потрясениями, зарубежные отдыхающие перестали сюда приезжать. Санаторий стал собственностью Министерства обороны.
Я полагаю, читатель уже догадался, что это учреждение было построено на лучшем месте и по лучшим проектам. Длинный пляж тянулся от подножия Медведь горы (только с противоположной стороны Артека – авт.) далеко вдоль моря. Насколько хватает глаз, на побережье на несколько километров ни одного сооружения. Пляжи, конечно, не такие шикарные, как за рубежом. Нет пешеходных дорожек, нет зонтов, не предусмотрено никакое обслуживание. Но пляж один на всех, независимо от должностей и титулов. Сразу от горы начинается пляжное место для руководства Министерства. Это метров 200-250 чистой гальки, деревянные пешеходные дорожки и сходни в воду. Вот и все отличие от общего пляжа. Никакого обозначения границ Министерского пляжа, нет даже сетчатого забора. Отсюда же начинался общий пляж, который простирался на сотни метров. Любой отдыхающий мог лицезреть начальство, но мало кто проявлял любопытство. Министр и его окружение, как я понял, отдыхают в разное время небольшими группами.
Дней за пять до окончания нашего отпуска в санаторий приехали отдыхать Лушев П.Г. и Лизичев А.А. с семьями. Увидел я их на пляже издали, но не решался подходить к ним. Субординацию я всегда соблюдал. Я уже был войсковой политработник, а они в должности заместителей Министра. Мало ли что когда-то служили вместе. Прошло дня три-четыре. Лежим семьей на пляже, загораем. И вдруг к нам, лавируя между загорающими телами, подходят в плавках Лушев и Лизичев. Вокруг нас все занято отдыхающими. Свободного места нет. Некоторые из любопытства оперлись на локоть, но были и такие, что встали в полный рост. Я тоже поднялся. Не соображу, что сказать. Тем более не знаю, что делать. Но выручает Петр Георгиевич:
– Мы придем вас завтра проводить (откуда узнали?). Найдешь шампанское? – Я не растерялся: – Конечно, какой вопрос.
 Они немного постояли, задав несколько вопросов. Пригласили нас посетить их пляж, за что мы с Инной их просто поблагодарили.
Найти вино для меня оказалось проблемой. Сказал, но не подумал. Ни в одном магазине военного санатория не было спиртного.  В действии было известное Постановление о борьбе с пьянством. Шел 1988 год. Если бы мне не подсказали, что в таком-то корпусе отдыхает начальник Управления торговли МО генерал Садовников Н.Г., я не знаю, как бы я вышел из такого положения.
В договорное время у подъезда спального корпуса я встречал гостей. И Лушев, и Лизичев пришли с женами Ларисой Андреевной и Кирой Алексеевной. Некоторые встречные узнавали высокое начальство и даже пытались представиться. Зашли в номер. Как могли, мы подготовились. Никто нас не тревожил и мы спокойно посидели. Выпили две бутылки добротного шампанского, повспоминали Группу, совместную службу. Не обошлось без комплиментов мне, что, я так понял, было более предназначено для супруги. Этот пример еще раз подтверждает какими замечательными качествами обладали мои начальники. Прошло уже более двух лет как я убыл из Группы войск, а вот бывший Главком, ныне первый заместитель Министра обороны и начальник Главного политического управления посчитали нужным навестить сослуживца.
Через год после этой встречи мы переехали в Москву и там уже по инициативе Лушевых стали встречались семьями. Очень нравилась нам семья генерала. Симпатичная, веселая, хотя и побаливающая, гостеприимная, радушная хозяйка Лариса Андреевна.  По обстановке, разговорам, взаимоотношениям с детьми было понятно, что здесь очень крепкая семья. Когда Петр Георгиевич внезапно умер, в нашей семье было то, что бывает, когда из жизни уходят родные. 


В Германии через 20 лет
Не предполагал я, что мне выпадет судьба еще раз побывать в Германии, в Вюнсдорфе, где я начинал офицерскую службу, через 20 лет.
После развала СССР и включения ГДР в состав Германии, Ойген Нойбер (я уже упоминал о нем ранее) с друзьями восстановили Общество Дружбы в Берлине. Назвали: «Берлинское общество друзей России».
В мае 2005 г. от имени этого общества пригласили меня и экс-посла в ГДР Максимычева Ю.Ф. на годовщину Победы и участия в международной конференции по теме: «Победа в Великой Отечественно войне – начало нового этапа в истории Европы».  Мы с коллегой сделали два сообщения на конференции, а потом выступали представители немецкой стороны. Очень много теплых слов с их стороны было в воспоминаниях о Группе войск, об офицерах и солдатах. По возвращении с этого мероприятия я сразу вступил в ныне созданное (в 1992 г.) Общество «СССР– ФРГ». С Ойгеном связь не теряю. Обмениваемся по электронной почте посланиями.
Наше пребывание было хорошо продумано на пять дней. Кроме официальных мероприятий, оставалось время для личных дел, поэтому я попросил Ойгена организовать мне поездку в Вюнсдорф, где я служил дважды: лейтенантом в конце 50-х  и генералом в 1984-1985 г.г.
Проехал по знакомым местам по дороге в Вюнсдорф. Походил по городку, по многим знакомым местам. Неприятное ощущение, когда видишь Штаб округа, Дом офицеров обнесеные колючей проволокой. Якобы, от мародеров. Многочисленные таблички на зданиях: «Verboten fotografiren (запрещено фотографировать)». Такая же табличка висела на входной двери дома, где мы жили. Все в запустении. Наш особняк (с Лизичевыми на двоих) стоит с разбитыми стеклами, закрытыми фанерой. Отремонтированными только несколько домов. Даже великолепные двухэтажные довоенной немецкой постройки генеральские особняки никто не покупает. С жильем в Германии проблем нет, а в этой деревеньке тем более.
Вюнсдорф – это сейчас поистине захолустная деревенька. От Берлина далековато. Так сложилось, что этот городок исторически, со времен кайзеров занимали военные. Там всегда были расквартированы войска. В предвоенные и военные годы там было Главное командование Сухопутных войск. Отсюда руководили войсками Кейтель, Гудериан. Войск было много, поэтому и деревенька процветала. В послевоенные годы здесь был штаб Группы советских войск в Германии, вплоть до вывода войск в 1994 году. Военных с членами семей было много. Работали рестораны, кафе, магазины. Сейчас же, как я увидел, большинство ресторанчиков, кафе, магазинов закрыты. Остались два – три гасштета в деревеньке и один на вокзале, куда я заходил, когда служил ранее в Вюнсдорфе.
Я не мог не посетить этот ресторанчик при вокзале Вюнсдорф. Сюда заходил лейтенантом в 60-х годах. Здесь же любил посидеть за кружкой пива в 80-х, когда был уже генералом. Любимым блюдом были кружка пива и немецкие сардельки. Заказал и сейчас. Но сардельки уже не те, что были после войны. Ресторанчик не изменился, хотя прошло более полувека. Те же закопченные потолки, те же столики с 4-мя стульями. Но они уже до того протертые и засаленные, что по ним можно составлять родословную. Хозяйка вежливо представилась. Я сказал, что посещал их прекрасное заведение дважды с перерывом в 20 лет. Она сообщила, что ее мама умерла, а она теперь хозяйка этого заведения.
             После ухода наших войск в 1994 году местные власти активно сносили постройки, возведенные за годы пребывания советских войск в Вюнсдорфе: магазины, дома, гаражи, школы и т. п. Квартир здесь хватает. Как я уже упомянул, даже коттеджи бывших немецких генералов пустуют. Особняк, где жили Главкомы ГСВГ, так же опутан колючей проволокой и пустует.  Нехорошее впечатление.
                В Берлине я попросил подвезти меня к расположению бывшей советской Берлинской Бригаде охраны. Нехороший осадок у меня остался от посещения этого места.  Бригада была известна и немцам, и американцам и другим потому, что она своим почетным караулом представляла Группу войск на всех юбилейных мероприятиях с участием советских военных (памятные даты, встреча и проводы важных персон и т. п.). Воины Бригады, наряду с другими подразделениями армий США, Великобритании, Франции охраняли осужденного пожизненно фашиста Гесса. Но когда я увидел, что все построенные нами здания штаба, казармы и гаражи Бригады снесены до земли и залиты свежим асфальтом, у меня перехватило дыхание. Остались нетронутыми только вековые клены. Это было характерно для того времени. Сносилось с земли все, что было построено советскими строителями: многоэтажные жилые дома, детские сады и школы и т.п. К счастью, пока неприкасаемыми остаются Тиргартен и Трептов парк.
Если бы не Ойген, который чувствовал мое настроение и состояние, и пытался как-то успокоить меня, я бы долго ходил понуро. Но его разнообразная программа, меня отвлекала. К тому же он пытался сделать мое пребывание приятным. Мы вдвоем посетили знаменитый музей «Пергамон», который я посещал в годы моей службы, прогулялись около Рейхстага, по прилегающим улочкам, другим интересным местам.
Вот и наступило такое время, когда ты уже не обременен службой, свободен в мыслях и мнениях, перешел в профессиональную старческую профессию мемуаристов и тебе хочется передать потомкам что-то такое, о чем им надо знать. Такое не может быть потеряно. Возможно, кому-то, кто не соприкасался с этим, это покажется мелким для истории.  А я убежден, что без этого нет понимания целого полувекового периода существования Группы Советских войск в Германии.
Нет, не с асфальта, а из памяти человечества попытались убрать вошедшую во многие даже международные документы элитную советскую воинскую часть, воинскую гордость Советского народа! Слишком много того, чем есть гордиться этой прославленной Берлинской, ордена Богдана Хмельницкого Бригаде. Сформированная в декабре 1941 г. дивизия, которая многократно реформировалась, была матерью того батальона, который всю войну прошел с ней. За особые заслуги, подготовку, из дивизии в 1948 г. выделили 6 огмсбр для выполнения особых задач в районе Берлина.  В дальнейшем бригада выполняла задачи совместно с представителями государств, подписавших акт о капитуляции. Странно получается: американские, английские, французские их коллеги и сейчас маршируют по Берлинским улицам, а советских красавцев–гвардейцев нет. Почему те, кому это положено, не настояли на сохранении какого-либо символа, который хотя бы напоминал об этой уникальной части.
На моих глазах изменялась психология послевоенного немецкого населения. Я прибыл служить в ГСВГ спустя 12 лет, как завершилась война. Сразу почувствовал, что население тепло относится к офицерам и солдатам.
Конечно, тогда еще не исчезла полностью враждебность. Но со стороны немцев больше было проявлений добра, помощи, и даже проявлений признания вины за войну. И с этим я встречался. Как-то послали нас двух офицеров полка в командировку в Веймар. Своих гостиниц не было у Группы войск, поэтому прибывали к коменданту города, а он выдавал разрешение на бесплатное поселение в городской гостинице.  Разместившись в одной из лучших отелей в городе, мы спустились в ресторан поужинать.  Только вошли в зал, сразу опешили: за одним из столиков по стойке смирно вскочили и вытянув руки по швам два человека явно приветствовали нас. Сразу понятно, служаки. Мы поблагодарили их кивком головы и попросили сесть. Что это? Стремление показать преданность? Замалить свои грехи? Или благодарность, что остались живы?
В лейтенантские годы нас, молодежь, часто посылали в командировки, даже по хозяйственным вопросам. Не зная немецкого, объясняясь на пальцах, я обращался к прохожим и лично не получил ни одного отказа помочь. Однажды возвращался на грузовой машине по автобану. Вдруг двигатель заглох. Свернули на обочину.  Как всегда в таких случаях, солдат разводит руками. Не знает причины. А время позднее. Телефонов нет. Стою на обочине, жду в надежде, что пройдет советская военная машина. Вдруг притормаживает немецкая военная машина. Подходит майор со своим водителем, что-то посмотрели, покачали головами и, не спрашивая разрешения, зацепили трос. Попросили только показать им на карте пункт назначения. Привезли нас за 80 км. Единственно, что попросили, добавить бензина в бак. Боялись не доехать.  Мы даже обнялись на прощание.  Таких примеров на заре моей первой командировки было хоть пиши книгу.
По местечку Аполенсдорф, где дислоцировался мой понтонный полк, можно было судить о взаимоотношениях с местным населением. Полк стоял на окраине маленькой деревеньки на десяток домов, магазина и одного маленького ресторана.  Отношения немцев, жителей этого поселения к семьям военных лучше не придумаешь. Жены офицеров были безработные, они быстро перезнакомились с женщинами поселка, что облегчало им решение своих проблем.
Солдаты в Германии служили по три года без увольнения за пределы части. Это было тяжело для молодежи. Командование полка и лично командир полковник Сурогин П.К. старались делать что-нибудь, чтобы облегчить жизнь солдат. Раньше не найдешь примера, где бы существовала ротная художественная самодеятельность. А вот в 27 полку она была. Занимали время солдат, чем могли. Проблем с самовольщиками не было и потому, что солдаты знали, что если удастся перелезть через забор ограждения полка, то через небольшое время полицейские обратятся к представителю части с просьбой забрать самовольщика. За три года моей службы в полку были две неудачные попытки купить спиртное в ресторане. Воровства немецкого имущества или продуктов не было.
В единственный ближайший к части магазин солдаты не ходили. Там кроме спиртного и пива ничего больше не продавалось. Маленький частный магазинчик содержала одна женщина. Мы ее звали «Мути» (мамочка). Мы ее очень уважали, особенно за то, что давала офицерам иногда свои товары в долг, до получки, только записывая в свой блокнотик наши клички.  И мы ее не подводили. Ее можно было, когда очень прижмет, даже поднять ночью и она откроет магазин, выдаст товар, но только запишет в блокнотик.  Повторю: это были 1957–1960 г. 
И вот я прибыл в ГСВГ служить второй раз, в 1984 г., но теперь в чине генерала и в должности члена Военного совета. Естественно, решил проехать и навестить родной полк. То, что мне порассказали здесь, не хотелось верить. Полк по дисциплине находился среди худших полков. Даже среди солдат наблюдалось пьянство. В самовольную отлучку ходили свободно, через свинарник. На солдат поступало много жалоб от жителей о воровстве, особенно с огородов и садов. Раньше такого фактически не было.
А солдаты полка пристрастились грабить огороды и сады, принадлежащие хозяину ресторана.  Дело доходило до открытых сражений. А однажды хозяин подкараулил одного такого воришку, поймал его, избил …а потом распорол ему живот и набил яблоками. Ведь надо же довести немца до такого состояния? Что творилось в полку после этого. Солдаты грозились ресторан уничтожить, а хозяина убить. Далее не буду продолжать. Я был сражен такими сообщением и порядками в полку. У нас долго был разговор «по душам» с командованием полка.
Безобразно вели себя в городах и населенных пунктах отдельные прапорщики. Имея свободу передвижения, заводя деловые контакты с представителями немецких фирм и заведений они любили завершать сделки в ресторанчиках и пивных. Нередки были конфликты с хозяевами заведений и вызовы полиции для наведения порядка. В небольшом городишке Цоссен (невдалеке от штаба Группы войск–авт.) хозяин одной из любимых прапорщиками пивной прославился в округе тем, что демонстративно, на глазах присутствующих разбивал пивные кружки, которыми пользовались прапорщики. Естественно, с оскорблениями в адрес гостей. А причина была в том, что немцы не терпят запаха вяленой рыбы. Прапорщики же (офицеры этого не допускали–авт.) приходили, усаживались за стол, разворачивали газеты, здесь же чистили рыбу и начинали трапезу. Некоторые посетители–немцы вставали из-за стола и уходили, не перенося запаха.  Такие факты не были единичными, но эффективных мер в гарнизоне не принимали. 
Такими, якобы мелкими фактами, вкупе с оскорблениями, насилием, воровством со стороны советских военнослужащих разрушалось то хрупкое состояние, которое нарабатывалось годами. Как лозунг, как девиз жизни наших народов произносились наиболее часто на встречах и митингах два слова: «Дружба – Фрейндшафт». И эти пожелания были искренними. 
Я, занимая ведущую должность в Политуправлении имел достаточно полную информацию о состоянии дел не только внутри нашего военного контингента, но и между нами и населением ГДР. Положение было не радужным. Среди происшествий в отношении местного населения увеличивались случаи воровства, даже домашних грабежей и особенно тревожили случаи насилия.
Опишу ужасный пример, когда я был вынужден лично разбираться по одному из ЧП. Из расположения Ракетной базы, расположенной около небольшой деревеньки, двое солдат ночью уходят в самоволку в деревню. Увидев открытую на ночь форточку одного из домов, открывают окно, забираются на кухню. Первым делом освобождают холодильник от спиртного и закуски. На втором этаже дома спят жена с мужем и ничего не слышат. Насытившись, эти подонки поднялись в спальню. Немцы проснулись и напуганные, сидят обнявшись в ужасе. Тем более, что один из негодяев «алтаец» по национальности безумно ужасен по внешности. Страшные злые глаза, жесткий ерш черных волос, громадной величины руки. Супруги прижались друг к другу, не в состоянии даже сказать слово. Бандит жестом приказывает супругу уйти из кровати, а ей остаться. Муж безропотно выполняет все приказы. Алтаец спускает брюки и прямо в сапогах ложиться на женщину. Она бедная кричит. Муж молча сидит без движений. Второй напарник, кстати, только что призванный в армию белорус, со страхом наблюдает за происходящем. Алтаец, насытившись, встает и приказывает белорусу продолжить дело. Тот категорически отказывается. После мощной оплеухи, тот ложится в постель, но сделать что-либо был не в состоянии. Алтаец второй раз ложится к почти бездыханной от страха женщине. И после этого, как будто ничего не произошло, приглашает мужа пройти на кухню.  Мужчина безропотно выполняет все указания насильника. Белоруса оставили в спальне. Через какое-то время, возвратившись из кухни, алтаец третий раз насилует женщину. Где-то около пяти часов утра оба солдата уходят и возвращаются в казарму.
Не успели самовольщики лечь в постель, как в казарму в сопровождении офицеров вошли полицейские. Городок был оцеплен большим отрядом полицейских с собаками. Даже если бы бандиты пытались убежать, у них бы ничего не вышло. Немецкие полицейские хорошо работают.
Поднятые с постелей и построенные в казарме в нижнем белье солдаты и сержанты ничего не понимали до тех пор, пока полицейский с овчаркой не пошел по рядам.  Когда овчарка остановилась около алтайца и начала рычать, тот заплакал. Молниеносно на обоих были надеты наручники и повели их в штаб. Я как раз и подъехал к ним в это время. Меня поднял таким неприятным сообщением дежурный и я успел приехать к этому моменту. То, что я написал выше – это показания одного и второго, данные ими при первом допросе.
Когда преступниками занялись немецкие и советские юристы, я понял, что мне предстоит лично решить почти непосильную, но необходимую задачу. Надо было предотвратить возможный бунт жителей поселка против советской армии и конкретно против размещенной недавно ракетной базы. Митинги уже проходили после принятия решения об этой базе. Лучшего повода чем настоящий, трудно было придумать. Мне рассказали о настроениях жителей данного округа. Большинство населения были противниками правящей СДПГ и голосовали за (кажется, за Христианско-Демократический Союз–авт.)   А мне, для решения этой проблемы, надо было встречаться только с бургомистром этого округа. Другие фигуры не годились.
Мне помогли связаться с этим человеком. Он уже имел информацию. В назначенное время я прибыл к нему. И, не сюсюкаясь, я повел разговор прямо, честно. Прекрасно говорящий по–русски, приятной наружности бургомистр выслушал просьбу и я понял, что решение будет найдено. Так оно и произошло. Информация о безобразиях советских солдатах не выйдет за пределы поселения. Никакого бунта не будет. Но он тоже хотел бы иметь от меня заверения, что бандиты не уйдут от возмездия. Это я сразу пообещал. И забегая вперед скажу, что я выполнил его пожелание, приехал к нему сразу после приговора суда и сообщил: организатор осужден на 9 лет колонии строгого режима, а подельник, который ничего не сделал, но был прикрытием главаря, осужден условно. Мы расстались по–дружески. Я удивляюсь и преклоняюсь перед воспитанностью немцев. Информация может быть и вышла бы за пределы поселка, если бы бургомистр отказался что-либо предпринять. Власти округа знали, что и как надо сделать в таких случаях. И никаких волнений не произошло.
Это тяжелое происшествие обязывало фигуру такого масштаба как я думать о том, как не допускать впредь таких проявлений. Что должны делать мы, руководство Группы, что надо предложить Москве? Одним лишним циркуляром или кучей наказаний не отделаешься. В одном этом ЧП   просматриваются прямые и косвенные виновники: но прежде всего те, кто формировал и командовал этой частью. Ведь это не простая часть, а Ракетная, мирового внимания;
И еще я почувствовал, разбираясь здесь несколько дней: меняется отношение немецкого народа к нам, русским. И не в лучшую сторону. Я бы сказал, теряем то, что было наработано годами после войны. Не отрицаю утверждения некоторых историков, что сразу после войны население жило даже в страхе ответа перед нами за зверства и разрушения в войне и пыталось нам как–то показать свою  смиренность, что, дескать, не все немцы плохие. Наше государство сразу предложило мирное направление отношений вместо вражды. Мы сами были в разрухе и голоде, но помогали немецкому населению, чем могли. Вплоть до продовольствия. И немцы понимали это. Я приводил примеры хороших, дружеских взаимоотношений на уровне полка, где я проходил службу лейтенантом и жителями немецкого населенного пункта. И, я ответственно заявляю, что для 70–х годов хорошие отношения были типичным явлением. Потом утверждалась самостоятельность государства, проявлялось желание вести кое в чем самостоятельную политику. ГДР успешно решала большие проекты. Авторитет ГДР был высок и республика чувствовала себя уверенной и сильной. Возможно, я ошибусь, поправьте меня, но у некоторых наших чиновников разного уровня, сюда отношу и военачальников, осталась или привилась привычка поучать, воспитывать «младшего брата». Это вызывало неприятие и порой открытое.
Последние два года моей службы в ГДР мне приходилось возглавлять Общество Советско – Германской Дружбы. Мы много делали, но все это было ничтожно мало, ибо в основном сводились к проведению мероприятий,  связанных с государственными датами.  Правда, развивалась личная дружба и по службе и семьями.  Общались, встречались не только в культурных местах, но и в семьях. Но такими мелкими мерами большую политику не сделаешь. А Государственная политика, как мне казалось, звучала только в речах и на митингах.  Была ли у двух государств что-то подобное «Дорожной карты»? Сомневаюсь? Привыкли к мероприятиям, чаще государственного значения. Вот поэтому за 50 лет пребывания советских войск и не скрепились крепкой дружбой два народа. Что должно было быть – в целом состоялось, но не на том растворе замешано взаимодействие. В отношениях с Германией сейчас порой звучат фразы, произносимые некоторыми немецкими  руководителями, на которые наш МИД вынужден давать адекватные ответы.
После ГСВГ я прибыл на новое место службы – в город Львов, где находились штаб и Политуправление Прикарпатского военного округа. В этом округе мне пришлось служить с двумя командующими: Беликовым В.А. и Скоковым В.В. и это место было последним в службе, где я ходил в военной форме.

Прикарпатский военный округ
Я уже сказал, что назначение для меня было неожиданным. Во Львове освободилась должность начальника Политического управления округа. Мне об этом сообщили в последний момент. Получив мое согласие, мне было предложено быстро собраться и убыть. Одна из причин, которой я не очень верил, сводилась к тому, что во Львове готовилась отчетная партийная конференция.  Почему-то мой предшественник генерал Гончаров Николай Васильевич, тоже выдвинутый на новую должность, просто не пожелал делать отчетный доклад на партийной конференции (впервые такое неповиновение!), а у Лизичева не хватило настойчивости. И вот меня ставят в положение (не знаю, как это назвать. Наверное, лучшего слова нет, как идиотское).  Что такое прибыть за пять дней до партийной конференции в новый коллектив и сразу выступать с отчетным докладом. Все, кто меня уговаривал, включая лично начальника ГлавПУра Алексея Дмитриевича Лизичева, понимали, что это кадровая глупость. На мои настойчивые просьбы не ставить меня в неловкое положение, просто не реагировали. Я до сих пор не могу разгадать тайну свершившейся рокировки. Хотя догадки есть. Мое место очень хотелось занять генералу Донскому Геннадию Михайловичу, второму заместителю начальника Политуправления. И у него были такие московские покровители, для которых Лизичев был никто.
А Лизичев это не Епишев Алексей Алексеевич. Епишев показывал пример порядочного отношения к должности и обязанностям. Не все знают, что Епишеву не повезло с сыном Валерием. У того служба не шла, да и в личном поведении было плохо. И отец не давал ему хода.  Сколько не предлагали для Валерия должностей, лишь бы для получения очередного звания, Епишев с негодованием все отвергал, а ходоков выгонял из кабинета. Так и умер сын этого крупного военачальника в чине майора. Епишев сам растил кадры своей номенклатуры, всячески боролся с нечистоплотностью в этом деле и себе лично не позволял расслабиться. Я уже приводил примеры, как Алексей Алексеевич следил за моей службой, за другими его выдвиженцами (Лизичев). По существу за всеми номенклатурными политработниками. 
Не долго, около двух лет я прослужил на этот раз в Германии. За эти два года я прошел хорошую школу для будущей должности. Первый заместитель начальника политуправления фактически являлся руководителем Политуправления, ибо он принимал участие во всех важнейших политических и военных мероприятиях Группы.
Получив назначение, я быстро собрался и убыл в город Львов.  Вместо меня утвердили, естественно, кандидатуру Г.М. Донского. Я прибыл во Львов в канун Нового года, а точнее 18декабря. Не думаю, что кто-то специально сделал так, что меня никто не встречал. Стою у самолета, а встречающих нет. Через полчаса приехал первый зам. Гончарова, а он сам появился значительно позже. Расстроенный, какие-то неубедительные оправдания. Только потом я осмыслил, что и это была задуманная каверза.  Кроме командующего никто не мог задержать члена Военного совета. На следующий день прибыл Начальник политуправления Направления (Ставки) генерал-полковник Уткин Борис Павлович и официально представил меня руководству округа. В свой короткой речи подчеркнул, что мое назначение совпадает с глубокой перестройкой в стране и выразил надежду, что и я внесу свою лепту. Кстати, Командующий округом Беликов Валерий Александрович не прибыл на аэродром встретить генерала Уткина Б.П., что положено по армейскому протоколу, а принимал его в своем кабинете. Такого, не побоюсь сказать, хамства, неуважения к политработнику высокого ранга я не ожидал от командующего. Тогда некогда было размышлять, а вот сейчас, когда сел за компьютер, мне стал понятен и этот жест. Этот сигнал был предназначен мне. Дескать, понял, кто в округе полновластный хозяин.
Мой предшественник Николай Васильевич Гончаров, у которого я принял дела, во всех отношениях очень порядочно подошел ко мне. Он спокойно, не спеша ввел в курс дел, обстановки в округе, в руководстве.
 Округом командовал генерал армии Беликов Валерий Александрович.  Николай Васильевич довольно подробно, убедительно и откровенно охарактеризовал мне командующего округом. Причем не с лучшей стороны.
Гончаров отметил его хорошую военную и теоретическую подготовку, деловые качества, способность принимать сложные решения и их реализовывать. Николай Васильевич просил держать себя с ним осторожно, не давать повода для противостояния ни в чем и, главное, не вести при нем каких–либо разговоров негативного плана. Беликов может пойти на провокацию, любит сталкивать людей, с удовольствием муссирует слухи, сплетни о ближайших подчиненных. Радуется откровенно, если поймал неугодного ему человека на каких-то негативных проступках. Особенно, если этот человек назначен не по его просьбе, без его согласия, т. е. со стороны. К этой категории принадлежал и я.  Вот с этим человеком судьба свела меня по службе в декабре 1985 года.
          Мне с первых дней в должности члена Военного совета-начальника политуправления округа усиленно и навязчиво давали понять, что Валерий Александрович здесь безраздельный хозяин. В моем представлении, таким (в хорошем понимании) и должен быть командующий. Но есть области деятельности Военного совета и политуправления, где сфера единоличного правителя резко ограничивалась не только партийными решениями и установками, а просто порядочностью и где он должен показывать пример подчиненным.
Беликов командовал этим округом где-то 10 лет. К его достоинству следует отнести, что он подобрал и вырастил свою «команду». Эти люди умели все, решать даже, на первый взгляд, почти не выполнимые задачи. Профессионалы были высочайшего класса. Он их выпестовал, поддерживал, а они ему платили фактической холопской преданностью. Делали все, даже шли на должностные подлоги, если поступало указание от шефа. Тронуть никого из его ближайшего окружения было нельзя. Будешь иметь дело с «самим».
Не хотелось мне идти на конфликты с командующим с первых дней работы. А поводов было предостаточно. Беликов создавал обстановку вокруг меня близкую к конфликтной, давая понять, кто в округе хозяин. С каждым днем я все больше понимал, что, если пойду у него на поводу, от моей личной позиции (чем я всегда дорожил) не останется ничего. Встану в общий строй его преданной команды. Такая задумка, видимо, и была у Валерия Александровича. Мелкими забросами, вопросами, порой провокационными фактами он пытался прощупывать меня. Я понимал, что это разведка для поиска слабых мест.

Вот с такой фигурой мне и предстоит работать. Помню слова Лизичева при беседе: человек сложный, но он «делает дело».
Валерий Александрович делал все, чтобы меня «влить» в свое небольшое, преданное окружение. Как-то пришел ко мне в кабинет и говорит: – Я приглашаю вас с супругой на чай. Потом я узнал, что это устоявшиеся здесь складчины перед праздниками. Все сбрасывались по 15 руб. Спиртного не было. Собирались в гостевом домике, предназначенном для высоких гостей из Москвы. Здесь собирались только заместители, некоторые начальники отделов штаба. Тамадой по ¬существу была хозяйка Вера Ивановна. Чинопочитание и комплименты были в адрес хозяйки звучали чаще, чем а адрес хозяина. Некоторые участники явно прогибались перед ней. Хотя я речей не говорил, но Валерий Иванович дал понять всем, что мне в данной иерархии отведено 2 место. Я понимал, что это завлечение на свою сторону.
Беликов умный, опытный руководитель. К тому же охотник за жертвами. Заманить в свою ловушку – вот смысл его внимания и отношения ко мне, Он предлагал мне, выражаясь языком сказок, одеть веревочку на шею, а дальше он сам поведет. Ты только слушайся. Не получилось у него с Гончаровым. Тот мужик прямой и смелый. Поэтому, когда Беликов убедился, что из заигрывания ничего не выйдет, просто перестал с ним общаться.
Прошло более месяца как я в должности. Пока у нас никаких конфликтов. Валерий Александрович проявляет ко мне внимание. В вертолете демонстративно приглашал меня садиться за его стол. Даже начальника штаба попросил освободить место. Я понимал, что пока и я не даю ему повода. Более того, отношения не ухудшаются и за счет моей позиции. Прежде чем решать что-либо важное, я советуюсь с ним. Он 10 лет командует военными округами, а я только два месяца на должности. Ему это импонирует. И кстати, пока ничего неправильного он не предлагал. А мои вопросы решались сходу.
А было как? Мне рассказывали, что Гончарова боялись все. Он не имел друзей. С Беликовым открытая враждебность. Ну и кто выиграл? Гончаров 6 месяцев не смог хоть немного подкрасить Окружной Дом офицеров к конференции. Все строительство было в руках у Беликова. А мне Беликов чуть ли не на третий день сам предложил проехать посмотреть здание и решить, что надо делать. Пошли вместе с ним, сзади идет кучка офицеров-строителей. Я увидел полную разруху, примитивное замазывание кистью прорех на стене. Валерий Александрович при мне отдал распоряжения и…через пять дней сделали полу–капитальный ремонт. Это мне было показано: если захочу, сделаю.
Другой пример. На политработника Львовского военно-политического училища более 2 месяцев лежало в кадрах неподписанное представление на очередное звание полковника. Гончаров уперся: не пойду второй раз на поклон. Кто проиграл? Офицер. Я взял представление и пошел к Беликову. Он не читая, подписал и через час документ ушел в Москву. Вот и все
Поэтому я не иду на конфликты. Пока оснований и повода не было. Беликов сам соображает, что можно, а что нельзя. Как-то он произнес: Я не беспартийный. Я знаю, что делать». Попытки Беликова сближения по работе и лично продолжались. Он высказал даже желание участвовать в политмероприятиях. И здесь обидеться не на что. Все делает правильно.
Как-то я предложил на предстоящие крупные учения подготовить две фронтовые бригады из окружного ансамбля песни и пляски и сообщил об этом командующему. А он: – Евгений Николаевич! Давай вывезем весь ансамбль. Что мы не найдем транспорта?  А спустя какое-то время позвонил мне и говорит: – Давай и театр вывезем. Другой бы мог сказать наоборот: «На кой ляд мне будут здесь путаться под ногами артисты?». И эту задачу мы решили хорошо. Сложностей было много, но Беликов легко решал все проблемы.
Чем дальше, тем активнее Валерий Александрович «включался» в политическую работу. Даже предложил вместе заслушивать начальников отделов политуправления. Потом до меня стали доходить доклады начальников политорганов о полученных просьбах командующего. Когда командующий отправил в командировку одного начальника политотдела дивизии без информации меня, мое терпение кончилось. Я тактично намекнул, что можно было и меня поставить в известность. Безропотно Беликов принял упрек. Поднял руки вверх. Это было последним вторжением командующего в мои функции. 
 Один раз он сделал попытку просто пригласить меня одного на отдых. Недалеко от Львова находилось удивительно красивое озеро. Оно было оборудовано еще предыдущим командующим генералом армии Варенниковым Валентином Ивановичем якобы для отдыха начальников управлений Военного округа. При Беликове все это сохранилось и соблюдалось. Были определены места для каждого персоналия. У Валерия Ивановича тоже был оборудован небольшой закуток, куда никому заходить не разрешалось.
Не понравилось мне это вычурное гостеприимство. Что ни слово, похвальба: Вот этого поросеночка лично выбирал вчера на забой. Вот этот гусь приготовлен по особому способу.  Вот эти яички от английских несушек. Очень полезные. И т.д. Еле высидел до окончания трапезы. Больше меня не приглашали.
Однако, первый принципиальный разговор с ним все-таки состоялся спустя почти полгода совместной работы. Ко мне зашел один из его особо доверенных лиц – начальник отдела службы войск с подготовленным полугодовым донесением в Москву о состоянии воинской дисциплины. Военные знают, что служба войск ответственна за учет дисциплинарной практики, т.е. обязана вести учет преступлений и происшествий и готовить донесения Министру Обороны и начальнику Главного политического управления СА и ВМФ соответственно за двумя подписями: командующего и члена Военного совета.
Полковник представил мне на подпись подготовленное донесение в Москву о состоянии дисциплины за второй квартал и полугодие. Я ужаснулся откровенному вранью. Свою статистику и учет происшествий самостоятельно вело и Политическое управление и этот вопрос был для меня всегда в центре внимания. Как положение, так и динамика. Когда я увидел откровенное очковтирательство о состоянии дел с дисциплиной и очередное, якобы, ежеквартальное на 2,5%, (ни больше, не меньше) сокращение преступности, я, еле удерживая негодование, спросил полковника: – На каком основании вы даете эти цифры? Дела обстоят далеко не лучшим образом. У нас большой рост происшествий, а не снижение. А он в ответ:– Командующий уже подписал донесение и эти цифры сообщены в Генеральный штаб.
Тем самым вызывающе дал понять, что мое мнение командующего не интересует. Я фактически выгнал полковника из кабинета.
Через несколько минут по прямой связи раздается телефонный звонок. Беликов попросил меня зайти к нему. Разговор не получился. Впервые я увидел не командующего, а «артиста». Последовала длинная, мягкая, успокаивающая речь (по разговору он чувствовал мое взвинченное, но внешне спокойное состояние). Мне не двусмысленно давалось понять, что я еще мало в этой должности, слабо знаю особенности округа, который считается лучшим в Вооруженных силах. Это обязывает всех, в том числе политуправление, работать на общий авторитет и т.д. и т.п. В заключение тирады убедительно просил меня подписать донесение, ибо «уже им устно доложено начальнику Генштаба и Министру». На мой отказ Беликов тут предложил компромисс:
– Евгений Николаевич! В очередном донесении, т. е. за третий квартал, мы доложим состояние дел. А сейчас, прошу Вас, не ставьте меня в неудобное положение.
Я, как помню, на это ничего не ответил. Просто вышел.  Кровь пульсировала от негодования. Вместе с тем было ощущение какой-то оправдательности себя, за эту служебную подделку. Дескать, моей подписи на ответственном документе нет, и, значит, я не отвечаю за бумагу. Но, с другой стороны, ощущение, что я соучастник какой-то неприглядной истории.
Вот здесь я почувствовал, что могу излить свои эмоции только перед одним человеком. Перед генерал-полковником Борисом Павловичем Уткиным, начальником Политуправления Ставки. Знал, что этот человек большой души и воспитанности меня поймет. Попросил телефонистку соединить по ,,ВЧ,, связи. Рассказал всю ситуацию. Борис Павлович выслушал, но резких колебаний просил меня не делать. Просил успокоиться и продолжать вести свою принципиальную линию с Беликовым.
Я даже и не знаю, были ли какие разговоры наверху. Но мне никто не позвонил, никто не поинтересовался, почему член Военного совета – начальник политического управления округа не подписал отчетный по дисциплине документ.  Я через какое-то время доложил об этом в ГлавПУр, лично Лизичеву А.Д., но вразумительного ответа также не получил. Зная, что подлинники донесений высокое начальство не читает, цифирью занимаются специальные службы, а Министру и нач. ГлавПУра приносят только готовые сводные данные. На такой факт (отсутствие подписи) могли и не обратить внимание. Беликов был силен. Он уже готовился на перемещение в Группу советских войск в Германии и ему хотелось уйти с хорошими показателями. Поэтому он мог позволить себе такое, зная, что для него последствий не будет.
За непродолжительный срок работы с Валерием Александровичем были и другие мелкие нестыковки, но это было одно из принципиальных.  И я выдержал напор. Был уверен, что раздувать скандал никто не будет, а при случае меня поддержат, хотя бы в Ставке. Стал чувствовать, что Валерию Александровичу надоело заигрывать со мной. Движения никакого. И подвернулся факт, когда я начал открыто показывать ему свою независимость.
Вспоминается один из эпизодов. Беликов невзлюбил, а точнее просто преследовал первого заместителя командующего округа генерал–лейтенанта Леонида Ефстафьевича Генералова. Боевой генерал, прошел Афганистан, профессионал в боевой подготовке. К тому же хороший, добрейший человек, доступный и офицеру и солдату, не жалеющий себя для дела. Но слабым местом у него была тяга к бутылке. На работе это не замечалось, а после службы, видимо, позволял себе расслабиться. Никак не мог Валерий Иванович «застукать» Генералова «не в форме». Но слежку установил. К тому же в полном разгаре была горбачевская антиалкогольная кампания. 
Однажды, в воскресенье звонит мне порученец Беликова и просит срочно прибыть к командующему. Я звоню Беликову, хочу уточнить причину столь внезапного вызова. Тот уклончиво что-то пролепетал, что, дескать, есть острая необходимость собраться руководству округа. Я приехал. Захожу в кабинет и здесь все понял. Кто-то шепнул Беликову, что Генералова видели около дома пьяного. А это-то и нужно было Валерию Александровичу. Беликов решил собрать всех членов Военного совета и продемонстрировать «вид» этого генерала. Командующий был страшно доволен, что, наконец-то, представил своего зама в неприглядном облике.
Когда я увидел Леонида Евстафьевичав не в «форме» я все понял. Понял замысел Беликова. Жестокий, циничный, подлый прием. Дескать, полюбуйтесь на своего коллегу. Я встал и сказал, что в этой ситуации я не вижу для себя необходимости находиться здесь и ухожу. Беликов не возразил. Демонстративно забрав с собой Генералова, мы молча, удалились. Я отвез его домой. Я не дал его в обиду и не пустил на дальнейшие разбирательства по партийной линии. Раз все произошло в воскресенье, то и судить за это не стоит. Хотя Постановление ЦК о борьбе с пьянством для меня никто не отменял.
Так Беликов третировал тех, кто не входил в круг избранных и не хотел быть у него «шестеркой» (не боюсь такого сравнения). Я тоже был назначенец вопреки его желанию. Но ко мне придраться было трудно. Повода я не давал ни в чем. Подлаживаться под его настроение и прихоти не собирался. Я сохранял свою независимость в пределах данных мне полномочий. Он умный, тоже это понял и не пытался перейти опасную черту. Его интересовала только его карьера. Он видел себя заместителем Министра обороны СССР по тылу и шел к этой цели, не желая создавать трения с кем-либо. Тем более с партийными работниками. В этом плане молодец Николай Васильевич Гончаров. Он до меня давал четко понять Беликову, какой статус имеет член Военного совета – начальник Политуправления военного округа и какие у него полномочия. Я старался поддерживать эту планку, не срываясь по мелочам. Мы с Беликовыми не сблизились семьями, как это было у нас потом, со Скоковыми. О моей независимой позиции почувствовали в окружении командующего. Кто-то демонстрировал свое недовольство. А я уже встал на тропу самостоятельности и независимости в функциях члена Военного совета.
Как-то вызвал срочно всех заместителей к себе и говорит: – Министр позвонил мне лично (?) и сказал, чтобы никто кроме меня его на встречал на аэродроме. Вам, Евгений Николаевич, наверное тоже не надо.
Я пытался возразить, что, дескать, с Министром летит и начальник ГлавПУра, но он опять нажал «на личное указание Министра». Что делать? Я сдуру, по молодости, позвонил в Москву первому заместителю нач. ГлавПУра адмиралу Сорокину. Объяснил суть вопроса. Алексей Иванович меня как «окатил ушатом холодной воды»:
 – Ты член Военного совета и решать, где тебе быть, а где не быть твои проблемы. 
Я понял, что задал бестолковый, нелепый вопрос. Начал отрабатывать назад. Беликов удивился, приехав на аэродром и увидев меня. Но ничего не сказал. Встречали Министра обороны втроем: Командующий, первый секретарь Львовского обкома партии Добрик В.Ф. и я. На этом закончились его потуги приблизить меня к себе.
То, что Валерий Александрович был великолепным организатором, говорят многие факты. Он мог построить казарму за два–три месяца. Любил решать тыловые вопросы. Прикухонное хозяйство в частях округа было богатым и, не сомневаюсь, одним из лучших в Вооруженных Силах.  Солдаты на учениях и на полевых выходах получали прекрасный дополнительный паек. Каждому ежедневно полагалось по 100 – 150 граммов сала. Он любил, когда округу доверяли из Москвы подготовить показные учения, занятия или демонстрацию тылового хозяйства для руководящего состава Вооруженных сил. Здесь фантазии командующего хватило бы на несколько человек. Все делалось быстро, добротно, красиво. Со своей идеей производить засолку на зимнее время огурцов в банках он был первопроходцем в армии и с этим прибыл в ГСВГ. Многие подсмеивались над этими причудами. Но на солдатском столе в любое время года был зеленый лук, соления и даже фрукты. А в 90-е годы были известны факты, когда в российской армии солдаты умирали от истощения.
Но в деятельности этого человека была оборотная сторона. Он очень любил хвалебные и поощрительные слова в свой адрес. Об этом знали многие, а подхалимы, не стесняясь, порой состязались в красноречии. Его любимчики не оставались без наград и поощрений. Но выдвигать «своих» и отпускать их от себя он не стремился. Слишком много времени надо, чтобы новенького приучить к своим особенностям.
Доходило до курьезного. Один из начальников Львовского высшего политического училища был, по моему личному мнению, подхалимом высшей категории. На этом, по-моему, он рос в должностях и званиях. Для примера. Не знаю, сам он додумался или до него сложилась негодная традиция, а он ее поддерживал. Смысл в том, что маршрут вечерней прогулки курсантов был проведен мимо особняка командующего Беликова В.А. Коробка курсантов, проходя мимо его особняка, останавливалась и курсанты хором исполняли любимую песню командующего:
            Наш командир боевой,
            мы пойдем за тобой...
Таких начальников Беликов уважал, благоволил к ним. Беликов делал в большей мере только то, что работало на его рекламу. Деньги и ресурсы вкладывались в то, что надо было показывать на сборах, проводимых Министром обороны. А в некоторых частях жилые городки, квартирный фонд представляли жалкое зрелище. Их денежные и строительные фонды уходили в объекты для «показа». Обустройством гарнизонов занимался заместитель Командующего по строительству, ближайший приближенный. Посетив 161 мсд, я удивился, что парки для боевой техники покрыты гнилой дранкой. Это же постройки сразу послевоенного времени. Такого мало где найдешь в войсках. Для Валерия Александровича это было открытием. Оказывается, за время командования округом он не был в этой воинской части.
Наибольшую долю всех выделяемых округу средств Беликов вкладывал в Самаро-Ульяновскую мотострелковую дивизию, носившей с гражданской войны почетное наименование «Железной». Дивизия была прекрасно обустроена, с большим и добротно оборудованным полигоном. Видимо, поэтому офицеры округа ее называли «Золотой» . Вкладывались огромные суммы даже не во все части дивизии, а только в показной танковый полк, на базе которого проводили показные занятия и куда водили всех, включая Министра Обороны. Полк был обустроен по высшему классу. Не казарма, а гостиница. Солдатам не разрешали входить в помещение в сапогах. Они должны были снять сапоги в предбаннике, одеть шлепанцы и только тогда заходить. Многие знали, видели, что налицо махровое очковтирательство, но указать на это Беликову никто не решался.
По соседству с танковым полком находился ремонтно-восстановительный батальон. Когда я посетил его, я был ошарашен виденным. Казарма грязная, без ремонта, видимо, не одно десятилетие. Лампочек на помещение не хватает. Беспорядок повсюду. Я сказал об этом Валерию Александровичу. Но тот отмахнулся. Дескать, уедут высокие гости, а потом наведем порядок. Но так и не навел. Это сделал уже Скоков В.В.
Беликов стал нарицательной фигурой не только в округе. «Беликовщина» – это открытое и поощряемое сверху очковтирательство. Даже по воинской дисциплине. Дела были как у всех, но Валерий Александрович сам регулировал цифрами и донесениями. При Беликове округ всегда занимал ведущее место в Вооруженных силах. Иначе быть не могло, ибо некоторые заместители Министра Обороны, по словам того же Гончарова Н.В., были друзьями Беликова. Валерий Александрович сам не стеснялся говорить об этом всем и везде.  Мне лично сообщал, что он якобы вчера послал самолетом в Москву презенты (адресата не называет). Презенты – это охотничьи трофеи, щедро добываемые в окрестных лесах военными егерями. Почему он мне сообщал такие сведения? Не знаю.
Валерий Александрович даже демонстрировал нам, заместителям, какие у него влиятельные друзья. Бывало, сидим у него в кабинете, вдруг у Беликова возникает какое-то желание.  Он нам говорит:
– Ох! Забыл позвонить маршалу.
Здесь же, при нас просит московскую телефонистку соединить с одним из маршалов, а далее мы слушаем пустопорожний разговор. Но дело сделано. Маршал, а мы были при сем, дескать, был на прямой связи с командующим.
Возможно, поэтому Беликов не боялся проверок. Оценки проверяемым частям округа всегда были самые высокие. До того последнего момента, когда Беликов был назначен Главкомом Группы Советских войск в Германии и убыл из округа.
Валерий Александрович имел еще один очень серьезный недостаток. Он полностью находился под влиянием жены. Я вспомнил предостерегающие слова Гончарова, когда сам «попал» на вечеринку по случаю встречи Нового 1986 года. Оказывается, при Беликове была введена традиция проведения некоторых праздников. Встречать праздник, особенно Новый год, должны вместе семьями все члены Военного совета и начальники управлений округа. Собирались в так называемом «домике командующего». Это был старинный львовский особнячок, предназначенный для размещения только лиц категории членов Коллегии Министерства обороны. В этом домике в свое время останавливался маршал Конев, о чем свидетельствовала установленная в мою бытность мемориальная табличка.
Это хорошо и должно бы приветствоваться, если бы не одно «но». Заместители командующего и начальники управлений обязаны были (я подчеркиваю это слово) не только сами присутствовать, но приходить с женами. Так как я к Новому Году прибыл без семьи, то был один.  А ларчик просто открывался. Инициатива по таким собраниям принадлежала супруге Беликова Вере Ивановне. Она, как я понял, не имела подруг. А поводы, чтобы собрать гостей у нее были.  Валерий Александрович лишь выполнял ее волю. На этих посиделках, во – первых, лились рекой дифирамбы командующему, а самое главное – Вера Ивановна использовала эти встречи для демонстрации очередного своего приобретения: новой броши, кольца, колье, кофточки и т.п. Здесь уже комплименты адресовались ее вкусу и демонстрируемой вещи. Как правило, Валерий Александрович подносил к празднику жене дорогой подарок, который вызывал «ахи» и «охи» у некоторых присутствующих. Таким вот приемом она заявляла о себе. Она просто была диктатором в доме, заставляла мужа делать такие вещи, за что впоследствии он привлекался к партийной ответственности. Хотя разбирательство и наказание проводилось в Москве тайно, без огласки, но ничто тайное не становится явным.
Не успел Беликов убыть из округа, как в ЦК КПСС полетела пространная жалоба от уже уволенного офицера. Кстати, не анонимная. Офицер подписался и полностью назвал свою бывшую должность. Он был уволен Беликовым после первой жалобы на него в ЦК КПСС.  Офицер привел вопиющие примеры и факты безобразий, происходящих в округе. По личному поручению Министра Обороны Соколова С.Л. прилетал высокопоставленный генерал – политработник для разбирательства. Не называю его имя, ибо я его очень уважаю. В данной ситуации этого генерала просто подставили. Не он должен был по статусу проверять факты. Министр не хотел бы подтверждения фактам, но надо докладывать в ЦК.
Проверяющий генерал поняв, что попал в не простую ситуацию, хотел как-то удобно выйти из нее. Он попросил меня провести проверку и написать докладную. Я категорически отклонил такое предложение, ибо командующий округом был, по крайней мере, мой начальник и проверять его не моя прерогатива. Для этого существуют соответствующие проверочные и контрольные органы. Поэтому, по решению Министра обороны, и прислали разобраться уважаемого мной генерала.  Итог этой первой проверки: отдельные факты, дескать, возможно, и были, но давно и проверить их не представляется возможным. Короче, жалобу замотали в словесах.
Но офицер, написавший письмо в ЦК, не успокоился. К этому времени сменился и Министр Обороны. После прилета в Москву и посадки на Красной площади самолета Русса ушел в отставку маршал Соколов Сергей Леонидович. Министром обороны стал Язов Дмитрий Тимофеевич. Этим объясняется вторичное обращение офицера в Центральный комитет КПСС. Письмо вернули на повторную проверку и на новое исследование. Язов вновь направил этого же генерала, но уже с требованием тщательно разобраться по каждому изложенному факту. Отношение к Беликову в Москве с приходом Язова Д.Т. изменилось.
Вторая проверочная докладная была правдивой, не как первая и показала всю низость поведения военачальника такого ранга, как командующий войсками военного округа. Приведу только некоторые факты из докладной Записки вторичной проверки. Одно только их перечисление вызывает негодование. Конечно, большинство бед исходили от супруги, чему Валерий Александрович не мог противостоять. Так, у Валерия Александровича было «свое» подсобное хозяйство, которое обслуживало только его семью, а работали там доверенные лица (расторопные и хозяйственные прапорщики). Для этой семьи содержали корову, поросят и стадо другой живности. Генерал армии сделал так, что его супруге готовили специально обеды в офицерской столовой и доставляли на квартиру. За что плату не взимали. Списывали в общий котел офицерской столовой. Вера Ивановна могла себе позволить зайти в военторговский магазин, снять с вешалки понравившуюся вещь (шубу, платье, кофточку, белье и т.п.), забрать ее и не уплатив за это. Какой-то срок она носила эту вещь, потом возвращала в магазин, заменяя ее другой. И так на протяжении ряда лет. К примеру, супруге понравился выставленный в магазине комплект из нескольких дорогих кожаных чемоданов (входили один в другой по принципу «матрешки»). Они были закуплены за счет штаба округа, а в отчетном  документе помечено, что они приобретены для нужд (хранения документов) одного из управлений штаба округа. А оказались в доме у Веры Ивановны.
Беликову вменялось в вину, что он позволял посылать из Германии специальные самолеты с пачкой лекарств для жены. Дошло до того, что полученные от Министра Обороны лично Беликовым ценные подарки он сдавал в финансовую часть, получал за это деньги, а потом этими подарками награждал кого–то из подчиненных, но уже от своего имени. Ну, и многое другое. Не хочется ворошить эту грязь. Докладная длинная. Перечислять можно долго. Просто трудно объяснить, как мог высокопоставленный генерал позволить себе такие вольности.
Таких, как Беликов, в Советской армии в те времена, к счастью, было немного. Но, если образно сказать, эти «сорняки» произрастали. Их не выпалывали, хотя наверху владели информацией. Пример, тот же Беликов. Его не наказали по-настоящему, а когда факты подтвердились, его направили с большим повышением в ГСВГ Главнокомандующим. Не называю другие имена, но о деяниях некоторых высокопоставленных генералов знали и мы, войсковые генералы, знали и в ЦК. Безобразия покрывали московские высокие чины.  А там традиционная круговая порука.
В какой–то мере мне жалко было Валерия Александровича. Сам работал как вол. Все отдавал службе. Но хотелось еще больших должностей, почестей, славословия, ласкающих слух речей. Все это он получал. На это всегда найдутся мастаки. А что после тебя останется? Надо об этом думать.
В ГСВГ Валерий Александрович умер. Причины до сих пор хранятся в тайне. Пышные (за счет Минобороны) похороны состоялись во Львове на элитном, старинном Лычаковском кладбище. Речи были формально звучные. Плакали единицы из числа его особо приближенных лиц. А вот некоторые офицеры штаба не стеснялись здесь же пускать в адрес покойника злые словечки и многие, многие! (я лично видел) уклонились от ритуального прохождения мимо гроба.
О Беликове стали сочинять стихи, пародии. Но не дай бог, чтобы такое было адресовано кому-либо из нас. Вот одно из стихосложений. Его в политуправление передал кто-то из офицеров штаба. Называется «Хамелеон». Привожу его полный текст:
Хамелеон (Раздумья на Лычаковском кладбище)
На кладбище – усопший генерал,
Венков – обилье
Но молва дурная:
«Он угнетал людей и унижал,
В служебном рвеньи удержу не зная…»
Зато жива, бодра его жена
И требует, как прежде, привилегий.
А ведь ее прямая в том вина,
Что  генерал превыше всех стратегий,
Превыше долга, попирав устав,
Считал служенье
Этой вздорной бабе
И счастлив был,
То мрамор ей достав,
То, позволяя военторги грабить…
И надо же так совместить суметь:
Слыть правдолюбцем перестройки гласно,
Официально почести иметь,
Но быть презренным неофициально!
Предвижу возмущенное:
«Ты враль!
О ком так смеешь?!
По какому праву?!
И в заключенье выскажу мораль:
Жил двойником –
Имей двойную славу!
(Январь 1988 г. Автор неизвестный, кто-то из офицеров штаба округа.)               
Вспоминаю последнюю встречу с вдовой Беликова Верой Ивановной. Мне лично позвонил Министр обороны СССР Язов Д.Т. и попросил быть на встрече, которую будет по его поручению проводить начальник Центрального Финансового управления Минобороны СССР генерал Бабьев Владимир Николаевич и командующий округом В. В. Скоков. Надо было оговорить все послепосмертные вопросы и разъяснить ей о льготах, что положены вдове генерала армии и которые принимаются для таких категорий руководителей специальным постановлением ЦК КПСС и Совмина СССР.
В сообщении Бабьева В.Н. Вере Ивановне была предложена жилплощадь (трехкомнатная квартира) в Москве, ибо эту служебную квартиру следовало освободить. Служебная квартира – это старинный трехэтажный особняк какого–то польского пана. Беликов с женой занимали второй этаж с громадным остекленным балконом. На первом этаже жила семья кого-то из старших офицеров и адъютант. На третьем этаже жил генерал, начальник ПВО округа. Таким образом, семья Беликова была «прикрыта» со всех сторон. К тому же в подвале размещалось мотострелковое отделение в количестве 7 чел. С полным вооружением, включая гранатомет. Вопреки всем законам.
А здесь вдруг предлагалось освободить особняк. Беликовой давалась прекрасная пенсия, пособие, льготы. Минобороны брало на себя расходы по сооружению памятника и др. Однако, разговора не получалось. Вера Ивановна от слез переходила к ругани, истерике. Были капризы, обвинения и отвергалось все разумное, утвержденное законодательством. Вдруг, как–то внезапно, у нее высохли слезы, в глазах появился злой блеск. Рот, полный золота, неприятно ощерился. Страшной показалась она мне в этот момент. И со злобой произнесла несколько фраз:
– Вы пришли мне сделать больно. Я ни одного мундира (?) не видела после смерти мужа. Никакой мне пенсии не нужно. Отсюда я не уеду. Скорее гроб мой вынесут …
Ничего у генерала Бабьева не получилось. Повторив ей, что он посланец Министра Обороны и жаль, что она этого не понимает. Скоков сказал ей всего две–три обязательных в таком случае фразы. Я просидел молча. Понимая, что обе стороны не понимают друг друга, мы встали, холодно попрощались и ушли. Когда я сидел в гостиной, где проходила встреча, я с недоумением смотрел на кучу сваленных здесь же на полу рогов оленей, лосей, других рогатых особей. Половина огромной комнаты (гостиной) до потолка была завалена этими рогами. Рога были аккуратно перевязаны марлей. Зачем столько? Ведь Беликов не был охотником.
Больше я не встречался с Верой Ивановной. Она тоже умерла. Из особняка ее выселили новые украинские власти. Остались два сына военных. Какая у них сложилась судьба, я не знаю.
             Хорошо, на мой взгляд, что в эту клоаку не вторгались Главком Ставки генерал Огарков Николай Васильевич и член Военного Совета генерал Уткин Борис Павлович. Правда, Уткин Б.П. интересовался у меня этим вопросом.
После Беликова более четырех лет в Прикарпатском военном округе пришлось бок о бок работать с новым Командующим округом генерал–полковником Скоковым Виктором Васильевичем. Сняли с должности Соколова С. Л. Новым Министром обороны был назначен маршал Советского Союза Язов Дмитрий Тимофеевич.
Этот период службы в Прикарпатском военном округе запомнится мне до конца жизни как самое негативное из моей военной биографии. 
А здесь необходимы пояснения
Сделаю небольшое отклонение от темы. Будучи на высоких по масштабам армии политических должностях в ЛенВО, ГСВГ, а потом в Прикарпатском округе, я невольно все больше задумывался о меняющейся у меня на глазах Советской Армии. Меняющейся не в лучшую сторону.
Германия, где я начал службу лейтенантом, осталась в памяти как образец порядка, дисциплины, ответственности за порученный участок. Примером для личного состава были офицеры, прежде всего командование частей. Я сужу по службе в понтонно-мостовом полку. Можете не поверить мне, но осмотр техники, к примеру, делали лично сам командир полка и его замы.  У меня в подчинении был взвод и 4 понтона на автомобилях. С определенной периодичностью кто-то, даже из командования полка, осматривали вверенную мне технику. Представьте себе: внутрь понтона (металлическая коробка на автомобиле) лично забирается полковник и носовым платком проверяет внутреннюю чистоту понтона. Не дай бог, где-то в углу проявиться грязь. Таковы были требования к технике и прививаемое  личному составу отношение к ее содержанию.
Правда, в Германии (ГСВГ) в те, послевоенные годы служили в основном русские (россияне), украинцы и белорусы и, возможно, небольшая  часть из представителей других национальностей. Сужу по понтонному полку. На военную службу не направлялись из числа бывших осужденных. Возможно, поэтому, не было «дедовщины», бегунов из частей, хищения оружия и пр. Но не национальный состав был основным в падении престижа военной службы. Хотя и это не второстепенно. Главное, почему в то послевоенное время в армии был порядок, заключалось в том, что в армии на службе оставалось много фронтовиков. Я уже говорил, что спустя 10– 15 лет после войны даже батальонами командовали фронтовики. Они-то и поддерживали атмосферу воинского порядка, исполнительности и дисциплины.
В середине 80-х годов, когда у меня был второй заход на службу в Германию, войска по качеству заметно изменились. Из-за недостатка призывной молодежи, в ГСВГ в больших количествах стали поступать призывники всех национальностей. Особенно много из республик Средней Азии и Кавказа. Механиков-водителей танков отбирали из низкорослой молодежи, в основном из республик Средней Азии. Эта специальность легче осваивалась малограмотными юношами, которых поступало все больше и больше. К тому же, после хрущевского десятилетия и его реформ, служба в армии для офицеров становилась не популярной. Отсюда и отношение к ней. А солдаты быстро улавливают, с кем можно, а с кем нельзя вести себя халатно.
Я лично не понимал политику комплектования войск, когда, к примеру, тех же южан направляли служить в Северные регионы. В моей родной 6-ой Армии, в мурманской и кандалакшской дивизиях, таких южан был очень большой процент.  Смотреть на такого горе–воина, скрюченного на морозе, было и смешно и грустно. Многие не осваивали лыжную подготовку и на проводимых кроссах несли лыжи на плечах. А призывников из северных и центральных регионов отправляли в жаркие округа.
 В связи с тем, что в частях собирались большие группы земляков, появилась еще одна напасть – «землячество». Обособленными кучками они собирались вместе и на родном языке обсуждали свои дела. О чем говорили, командирам было неизвестно. Но представители некоторых национальностей стали привносить свои порядки. Так, многочисленными стали факты отказа идти в наряд на кухню, ибо там надо было выполнять женские дела (чистить картошку), что мужчине неприемлемо. Отказывались мыть полы в наряде. Это, дескать, тоже не мужское дело.
В одной из дивизий 8-ой армии ГСВГ на этой почве произошел чуть ли не бунт. Мне пришлось выехать на место, разбираться, даже связываться по телефону с местными властями, откуда были эти призывники, объяснить ситуацию. В Группу войск специально прилетел глава одного из районов Кавказа. Мы с ним долго беседовали с «землячеством». Кажется, чего–то добились. Но такие явления происходили часто и во многих местах.
Поток обязательных или вызванных разными причинами докладов снизу вверх, часто не соответствовал истинному положению дел. Даже в тяжелых происшествиях с гибелью людей, не побоюсь сказать, большинство должностных лиц искажали действительность, старались приуменьшить собственную вину.  Всюду попытка выгородиться, прикрыться чем-либо. Командиры даже категории командующих привыкали к разносам, вырабатывали защитительные меры, начали обманывать своих начальников. Правдивость и трезвый анализ не поощрялись. Подавленность и страх стали обыденным настроением, если случалось «ЧП». Боялись и за свою карьеру. Поэтому обман стал обычным приемом во взаимоотношениях начальников и подчиненных. Наверху глотали услащенные пилюли. Донесения, как правило, не читали первые лица. С ними работали второстепенные чиновники и отсеивали порой нежелательные для чтения факты, делая выборку для вышестоящих инстанций. Я приводил пример с лживыми донесениями командующего ПриКВО по дисциплине. По этому факту можно было бы поднять такой шум, вплоть до серьезного разбирательства. Но… Спустили на тормозах.
Безразличие и попустительство соответствующих высоких начальников, а порой и личный пример сказывались и на том, что некоторые войсковые чины, даже генералы, стали вести себя, мягко говоря, не совсем достойно. Появлялись элементы барства. Некоторые заводили не только коров, поросят, но даже личные конюшни, строили около дома дорогостоящие теннисные корты, вольеры с экзотическими животными, дабы ублажить супругу.
Для примера приведу деяния одного генерала, который командуя округом демонстративно попирал основные каноны нравственного поведения. Фамилию не называю из уважения к его деловым и военным качествам. Не имеет значения одной фамилией меньше или больше. Опасно то, что эти примеры свидетельствуют о паразитирующей системе нравственного разложения руководящего состава Вооруженных Силах.
Этот генерал, надо отдать должное, много делал для подчиненного округа. Проверки подтверждали достаточно высокую боеготовность войск. Проявлялась забота об офицерах, семьях, личном составе. Все бы хорошо, но была слабость лично у этого военачальника к «красивой» жизни и он показывал в этом пример, как можно развернуться в создании личных благ даже в рамках возможностей командующего.
Много чего вспоминали о нем старожилы округа. Недалеко от гарнизона находился крупный военный полигон. Земли принадлежали военному ведомству. Красивейшие места, великолепная природа. Огромное водохранилище было отчуждено и здесь создали прекраснейшее место для отдыха и развлечений. Естественно, избранных лиц. Представьте себе такую картину. Посреди озера сооружен красивый охотничий домик, от него идут две дорожки к берегам. Можно было из домика выйти на прогулку в прибрежный лесочек. Внутри дома оборудование для приготовления любых блюд, диваны для отдыха, телевизоры, музыкальные приборы.
Доступ в это место отдыха определял только Хозяин.  Не трудно догадаться, кто удостаивался чести быть посетителем. Естественно, такое скрыть было сложно. Жалобы шли в разные адреса. В конце концов приехала очень высокая комиссия. И что же увидели проверяющие? По озеру плавали лодочки с отдыхающими. Вокруг озера на подмостках сидели рыбаки. Вдоль берега тоже гуляли люди. При обращении членов комиссии к каждому:
 – Кто Вы?– Все представлялись командирами полков округа, в данное время находящихся на лечении в окружном военном санатории–профилактории. Действительно, узнав о приезде комиссии нашли выход из тупикового положения. В срочном порядке собрали солидную группу из числа командиров полков и объявили им, что в порядке поощрения они направляются на отдых и реабилитацию.
Эту историю мне подтвердил генерал, один из тех бывших командиров полков, кто тоже был на таком «лечении». Позавидуешь изворотливости командующего. Комиссия уехала ни с чем. «Профилакторий» закрылся, а «Озеро»  продолжало работать в прежнем режиме.
Широкий резонанс в армейских верхах получил факт о генерале, который ради карьеры бросил семью и женился на дочери очень большого государственного деятеля. Через некоторое время он уже осваивал высокий кабинет в Москве. Никакой реакции. Без последствий. Эти и другие аналогичные факты свидетельствовали, что «барственность» как болезнь уже расползалась по высокой генеральской прослойке.
В нижних слоях армейской структуры контроль за морально-нравственным поведением еще оставался. Войсковые политорганы и партийные организации как-то держали обстановку в руках. Возможно, поэтому дисциплина среди офицеров-коммунистов в войсках в целом была удовлетворительной. Но кадровые органы снижали свою требовательность, кое-где превратились в пособников безобразий. Офицеры среднего и даже младшего звена искали покровителей, используя дозволенные и недозволенные методы и приемы, потянулись служить в штабах, военкоматах, в больших городах и столицах. А дальше они уже войска не воспринимали.
Все это способствовало тому, что и к руководству войсками стали приходить люди либо не подготовленные к таким должностям, либо не достойные по личным качествам. Мне выпало служить при всех послевоенных Министрах обороны и я не раз убеждался, что эта фигура на армейском поприще играет наиважнейшую роль.
Министры обороны ответственны за армию
Да простит меня читатель, что я взялся оценивать своей меркой фигуры даже такого уровня. На моей офицерской памяти отложились воспоминания только о некоторых Министрах обороны СССР. Были те, с кем и рядом я даже не стоял. Мы, низовые офицеры, судили о них только тогда, когда чувствовали это, как говорят, на своей шкуре.  Начал службу я курсантом при Министре обороны Булганине Николае Александровиче. Ничего не осталось примечательного. На первом курсе даже не знал, кто был Министром. Но вскоре все мы знали, что Министром обороны назначен маршал Жуков Георгий Константинович и что он издал два жестких приказа об улучшении строевой и физической подготовки. Жесткость требований маршала мы почувствовали на себе.  До сих пор вспоминаю кровавые мозоли от турника и многочасовые строевые приемы. Но то было как-то отдаленно, восприятием с курсантских позиций. Позже, в конце службы, приходилось близко видеть и даже общаться с последними в истории Советской Армии Министрами обороны.
Не отложилось в моей памяти что-то запоминающееся в службе при  Министре обороны Малиновском Родионе Яковлевиче. Ни разу я не встретился где-то с ним, даже близко не видел. 
Маршал СССР Гречко Андрей Антонович.
С ним посчастливилось встречаться несколько раз. Мне, низовому офицеру, казалось, что он много занимался войсками, боевой учебой.  Вспоминаю, что во времена его руководства частыми были подъемы по тревоге с выходом в поле с отработкой боевых задач и крупные учения.
Немного познал этого маршала значительно позже, когда в роли помощника начальника Главного политического управления СА и ВМФ несколько раз приходилось заходить к нему с поручениями Епишева.  При подготовке Всеармейского совещания комсомольских работников Советской армии и Военно-Морского флота (1974 год) я раза два-три ходил к нему и он лично рассматривал сценарий Совещания, утверждал некоторые документы, даже форму значка для участников Совещания и др.
Было несколько случаев, когда по моей просьбе Министр принимал делегации комсомола во главе с первым секретарем ЦК ВЛКСМ Тяжельниковым Е.М. Я имел честь два раза быть приглашенным на протокольный обед, даваемый нашим Министром в честь Министров обороны Стран Варшавского Договора. Само собой разумеется, что я лично «опекал» Министра, когда он прибывал на съезд комсомола. Вот пожалуй и все. Даже эти краткие общения оставили у меня добрые воспоминания об этом военачальнике.
А еще мне поведали об одном завещании Маршала Гречко командованию Прикарпатского военного округа. Оно очень оригинальное, наверное, больше в истории Вооруженных Сил таких решений не было. Но официального документа я не видел.
Об этом мне поведал БеликовВ,А. и сказал, что политуправлению надо возобновить то, что было ранее. Суть заключалась в следующем. В Прикарпатском округе остался служить после войны генерал Петров Василий Степанович, дважды Герой Советского Союза. Это уникальная личность. Уникальность заключается в том, что он остался в строю, имея тяжелейшие ранения. Он был без двух рук. Он просто выживал, когда от тяжелых ранений не должен был жить. Закончил военное училище и сразу направлен на фронт. Вступив в войну, с первого до последнего дня он не выходил из боев или находился в лазаретах. Однажды, после очередного боя он пропал. Командир артиллерийской бригады приказал во чтобы-то не стало найти Петрова. Товарищи обнаружили его без признаков жизни среди снесенных к стене сарая груды убитых. Под дулом пистолета заставили хирурга делать безнадежную операцию и, к счастью, она была успешной.
Петрову можно было бы посвятить полкниги. Настолько интересна и показательна жизнь этого офицера. После войны он категорически воспротивился увольнению в запас по болезни и это дошло до Сталина.  В порядке исключения Сталин подписал приказ о зачислении гв. подполковника Петрова Василия Степановича в ряды Вооруженных Сил СССР пожизненно.  Службу он продолжал в Прикарпатском военном округе до развала СССР. Рос в должностях и званиях. Заочно окончил исторический факультет Львовского университета. Защитил диссертацию. Написал две книги воспоминаний. Причем писал сам, научившись держать карандаш между пальцами ног.
Вот про этого человека, мягко говоря, чуть подзабыли в Прикарпатском округе. Беликов мне сразу сказал, что надо восстановить связи с этим человеком. Естественно, такие задачи не решаются по приказу. Я просто был благодарен Валерию Александровичу за это напоминание. Через некоторое время все было восстановлено в прежних рамках. Я лично два раза раз с маленькой солдатской делегацией приезжал к нему. Один раз на дачу, второй раз в госпиталь.  Привозили подарки. Но делегации и визитеров он не любил. Петров был суровый по натуре, но при беседах на военные темы проскальзывала улыбка. Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, политработников он не очень рад был видеть. Наверное, Николай Васильевич Гончаров по этой причине и закрыл это направление. Поэтому, обговорив с Беликовым детали, мы чаще направляли к нему офицеров-артиллеристов.
Я приезжал к нему на дачу. Кроме квартиры, он имел дачный участок.   Петров заслуженный человек, до мозга костей военный, но оригинал. Наверное, с возрастом стал немного дурить. На дачном участке был сооружен по всем правилам военный блиндаж и все необходимые сооружения. Рядом находился защищенный бункер с запасом продовольствия на длительное время. Сейчас затрудняюсь сказать чьим приказом (поговаривали, что Гречко, однако я не видел подлинника документа–авт.), но к Петрову было прикомандировано воинское подразделение: 7–8 солдат, прапорщик, два адьютанта офицера (хотя положен один) и «Таня¬-машинистка», женщина 35-40 лет, которая, как говорили, командует этим гарнизоном. Я полагаю, что здесь больше инициативы Беликова. Такими жестами он подчеркивал свое внимание к Петрову и на его просьбы откликался положительно. От этого, наверное, и вырос такой штат.
Василий Степанович ввел воинский уклад жизни для этого подразделения. У каждого солдата были обязанности по уходу, обслуживанию, выполнению каких-то других задач.  Жили по распорядку как в казарме. Подъем, зарядка, вечерняя проверка, отбой – все как положено. Он утром лично осматривает строй, здоровается, отдает приказ и задания на день. Он всегда наблюдал как сержант проводит занятия по строевой и физической подготовке, лично проверял знание Уставов и Наставлений, вывозил команду на ближайшее стрельбище и там они выполняли положенные упражнения. Солдаты были как на подбор, ибо он сам делал смотр при приеме новичков. Стройные, выглаженные, умелые – на них приятно было смотреть. Но Петров был жесткий, если не сказать жестокий, в отношении ребят. В наказаниях недостатка не было. На даче была сооружена небольшая гауптвахта. Все в этом маленьком гарнизоне делалось по воинским Уставам. Даже подаренную государством ему автомашину «Волга» он закрасил под камуфляж, а внутри вместо чехлов сидения были обтянуты армейской плащпалаткой. Вот каким был легендарный фронтовик Петров Василий Степанович.
Один раз я навестил его, когда он находился в госпитале. С ним были два солдата. Один в приемной, другой в палате. Они помогали ему есть (с ложечки) и выполняли другие задачи. Врачи сказали мне, что генерал довел себя своим образом жизни до истощения. Тренировал свое тело. Одно из упражнений: солдат резиновой палкой массирует, а точнее, просто бьет его по телу. Это его массаж. Но почему истощение? Да потому, что согласно диете, он утром ест немного гречневой каши, в обед печное яблоко и немного творога. Все! Конечно, ему бы следовало серьезно подлечиться. Но никаких советов по этому вопросу он не принимал. После убытия меня из округа больше встреч у нас не было. Узнал только, что в 1994 году Указом Президента Украины генерал-полковник Петров В.С был оставлен на военной службе пожизненно. Умер в возрасте 81 года и похоронен в Киеве. 
Продолжая вспоминания о Гречко, запомнился мне день, когда сообщили, что Министр обороны внезапно скончался. Выборгский корпус готовился к совместным учениям с армией Норвегии. Такое мероприятие еще не проводилось в Советской армии и можно было понять наше состояние. С советской стороны руководить учением должен был Гречко А.А. Мероприятие должно пройти без задоринки. Я был в числе ответственных за подготовку размещения. Более полумесяца мы дневали и ночевали на полигоне и в военном городке. Все ремонтировалось, красилось, создавалось заново. Благодаря этому событию в жилом городке построили два высотных дома, солдатские казармы и столовые подремонтировали, даже стены обшили полированной деревоплитой.  Возвели новую гостиницу для гостей высокого уровня эстетики с прекрасным теннисным кортом. И вдруг такое трагическое сообщение. Международные учения, с таким трудом согласованные, отменили.
Вдруг нам с командиром корпуса сообщают, что кто-то нажаловался в Ленинградский обком партии, что на это мероприятие были израсходованы незаконные средства, допущены излишества и т.п. После смерти Гречко А.А. и отмены учений к нам нагрянула комиссия партийного контроля обкома. Мне лично позвонил командующий округом генерал армии Грибков А. И. и доверительно попросил с надежными людьми убрать все излишества, особенно в т.н. «Домике Министра». Этот дом готовился для размещения военного руководителя норвежской стороны. За сутки мы «убрали излишки»: зарыли маленький бассейн, сняли чешские люстры, сняли паркетный пол и облицовку стен. Комиссия приехала, везде посмотрели. Никаких излишеств не нашли, но похвально отозвались о солдатских столовых и казармах, тоже приведенных в порядок. По какому праву обком партии проверял военную часть? Понятия не имею, но в то время (Гречко А.А. – авт.) действительно деньгами не разбрасывались, как было в 80-х.
О Маршале СССР  Устинове Д. Ф.
 Занявшего пост Министра обороны СССР маршала Устинова я видел только на проводимых мероприятиях (учениях, проверках, совещаниях). Дважды докладывал лично ему: на сборах руководящего состава Вооруженных Сил и при заслушивании на стратегических учениях по оперативной обстановке.
Оценивая Устинова Д.Ф. имею право, видимо, на какие-то свои выводы. Дмитрий Федорович представлял категорию людей, которые занимая высокие должности, выделялись приближенностью к первому лицу государства и не стеснялись это демонстрировать публично.
Мне же войсковому офицеру приходилось попадать в ситуации, когда приходилось оправдываться за неумение владеть военной техникой.  Устинов назначен был Министром обороны в 1976 году, Моя служба в войсках приходится на этот же период, а одной из важнейших задач для нас, корпуса,  было связано с освоением нового танка Т– 80, детища Министра. Не знаю каким Устинов был в годы войны, но в настоящее время он не желал слушать никаких нареканий по поступающей в войска технике ни в свой адрес, ни подведомственных промышленников. Личной ответственности люди этой категория не признавали. Упреки се адресовались войсковым офицерам.   
Такое отношение, т. е. незаслуженные обвинения начались со времен Хрущева, воскресло в последние годы правления Брежнева и достигло апогея при Горбачеве и Ельцине.  Как не ругают Сталина и ту эпоху, но за неисправный выпущенный с завода самолет или танк, невыполненное распоряжение многие высокопоставленные начальники (попадались под руку и невиновные) подвергались наказанию. Приятельских отношений не было. Министр Вооружения Устинов в войну был примером высокой личной ответственности и требовательности за вверенный самый сложный участок.
Но в послевоенные годы ситуация стала меняться. Не повторяясь с примерами хрущевских экспериментов в военной области, попытаюсь подтвердить свой вывод личными наблюдениями. Я с 1975 года начал проходить службу непосредственно в войсках.  Состояние танков, автомобилей, артиллерии и других видов вооружения вплоть до автоматов, все это входило в круг и моей личной ответственности, как политработника. Я хорошо знал свои обязанности и ответственность в том числе и за то, что находилось на вооружении в подчиненных войсках.
             Я вскоре убедился в правоте офицеров, что в армию поставляют технику с большими недоделками и недоработками. Видимо, это становилось в порядке вещей и за это ни с кого не спрашивали. Виновных, как правило, искали среди войсковых начальников и обвиняли их в неумении организовать освоение новой техники. Особенно это вошло в «моду», когда Министром обороны в 1976 году назначили Устинова Д.Ф.
Чтобы не быть голословным приведу примеры. Устойчивая мысль такого рода появилась у меня еще тогда, когда один из полков Выборгского корпуса в 1976 году получил первые три танка Т-80 для войсковых испытаний. Изделия прибыли в чехлах, засекречены, доступ к ним дали только отобранным для испытания лучшим офицерам-танкистам. Мы обрадовались получению новой и разрекламированной техники.
Но потом радость потихоньку пропадала. Начали вскрываться очень серьезные недостатки. Причем неединичные и серьезные. Недоработки встречались при каждом выходе танков в поле. Их была масса. Такого не должно быть при передаче техники с завода на войсковые испытания. К танкистам приехали и жили длительное время в полку большое количество доводчиков с завода. Это означало, по моей личной неквалифицированной оценке, что танки приняли на вооружение без проведения необходимых заводских и иных испытаний. К тому же многим было понятно, что проект танка также не доработан. Налицо конструкторские ошибки. Это я передаю слова людей компетентных, ответственных. Но, видимо, промышленникам надо было быстрее провести все процедуры по сдаче объекта, отчитаться, получить гонорары и премии, а там хоть трава не расти.
Танк Т–80 до кондиции доводили долго. Когда был окончательно доведен, не могу сказать. Но, я помню, и был очевидцем, когда в 1985 году (т.е. спустя почти 10 лет после принятия его на вооружение–авт.) генерал армии Лушев П.Г. поднял танковый полк на Т-80 по тревоге с задачей совершить марш, полк не выполнил боевую задачу. Он не пришел в указанный район ввиду нехватки заправки на указанное расстояние. Это было слабым местом этой машины. Доходили слухи, что ее, будто бы, уже браковали, приостанавливали производство, но потом чья-то настойчивость брала верх. И машину снова запускали в производство.
Но вот в прессе, а точнее 28 июля 2018 г., по программе ТВ «Звезда» дали подробную и достоверную информацию по этой машине. Оказывается, эту машину курировал лично маршал Устинов и он подгонял всех, от кого зависел ввод ее в строй. Повторюсь, танк Т-80 приняли на вооружение еще в 1976 году, год, когда Дмитрий Федорович только что возглавил оборонное ведомство. Не мне рассуждать по этой проблеме, но трое офицеров, лучших танкистов полка, допущенных к испытанию, с болью, горечью и досадой рассказывали мне и другим офицерам о выявляемых почти ежедневно серьезных заводских недоработках.
Действительно, недостатков было много. Многократно приезжал в дивизию Главный Конструктор Николай Попов. Мы с начальником политотдела дивизии Домашевым иногда уединялись с танкистами–испытателями (что не поощрялось соответствующими службами–авт.) и у нас завязывался оживленный разговор. В сферу секретных конструктивных областей машины мы не лезли, а вот впечатления, наблюдения, мнения о машине нам было интересно знать. У меня лично было несколько встреч с Генеральным Конструктором. Я обогащал его впечатлениями и мнениями танкистов. Как хотелось всем быстрее увидеть новичка на полигонах, на учениях в боевом строю. Перемещаясь по службе, общаясь с танкистами, меня всегда интересовало мнение офицеров по Т–80. Танкисты охотно подключались к разговорам и с заинтересованностью, со знанием рассуждали по этой проблеме. Они тоже считали ошибочной позицию, что, не пройдя необходимых заводских испытаний, не доведя машину до совершенства срочно приняли ее на вооружение. Тем не менее ответственность за поломки, срывы на контрольных проверках, отказы техники переносили на слабую обученность офицеров. Любому было ясно, что здесь что-то делается неправильно.  Я уже сменил ряд мест службы, а с танком все работали.  А на мой взгляд конкретного виновника не сложно было определить. Это – ведомство Устинова Дмитрия Федоровича, не исключая его самого. Танк –Т80 – это один из примеров небрежного отношения лично Устинова к поставке военной технике. Ниже приведу еще факты из той же области.
Интересна биография Устинова. Вот выдержка из Интернета.
«Дмитрия Федоровича Устинова назначили на должность министра вооружения в середине марта 1946-го. Его называли «самым сталинским министром». За 7 лет на посту министра Устинов проделал колоссальную работу в отрасли ракетостроения .
В 1941 году он вступил в полномочия наркома по вооружению, в буквальном смысле слова спас военную промышленность страны и сумел развить её до небывалых высот. Его, безусловно, можно назвать талантливым государственным деятелем и человеком дела!
 Дмитрий Федорович с 1953 по 1957 г. руководит министерством оборонной промышленности. В 1976 году он назначен Министром обороны.
На этом поприще он трудился до конца жизни (1984 г.).
Он умер, не увидев, как рушится та страна, в которую он искренне верил и в дело развития которой было вложено так много его личных сил. 
Маршал был авторитетным государственным деятелем. Он входил в «малое» Политбюро ЦК – так называли неофициальное ядро старых и влиятельных членов комитета во главе с генсеком Леонидом Брежневым. Это означало, что у них были близкие отношения и Устинов чувствовал себя защищенным от критики».
Возглавляя оборонное министерство Советского Союза Дмитрий Федорович в последние годы, очевидно, позволил себе «расслабиться», не признавал даже таких авторитетов, как Брежнев, так и последующих руководителей государства (это не только мое личное мнение – авт.). Он уже не решал оборонные вопросы, как раньше, с высочайшей требовательностью.  Порой потворствовал своим старым друзьям – промышленникам, что отражалось на качестве поступающего в войска вооружения и техники. В войну танки прямо с заводской линии уходили в бой. А сейчас, в мирное время, годами не могли довести до требуемой готовности, к примеру танк Т–80.   И с другой военной техникой происходило подобное. Это наносило большой ущерб армии. В подтверждение своих слов ниже привожу факты, с которыми столкнулся лично: поставка в войска недоработанного до нормы танка Т–80, самолетов типа МИГ–29 и стратегических самолетов Дальней авиации. Это те направления, за которые отвечал тогда Устинов.
Только в 1993 г. в печати сообщили, что танк Т-80 У  произвел фурор на каких-то смотринах.  Как приятно сейчас слышать только одобрительные отзывы по танку Т– 90, дочернему образцу Т–80. 
Еще пример. Я уже работал в аппарате КПК при ЦК, когда пришла жалоба на имя Горбачева М.С., что в Дальней авиации нет порядка, дисциплины, летчики пьянствуют, плохо осваивают самолеты, что, дескать, только по этой причине даже стратегические бомбардировщики «падают». Что значит падают? Ведь в каждом экипаже более полутора десятков экипажа. Жалобу с поручением «самого» переадресовали в КПК. В связи с тем, что я вел оборонный сектор, Пуго Б.К. переадресовал ее мне с припиской «тщательно разобраться». Я понял, что дело очень серьезное. Пригласил командующего Дальней авиацией генерал-полковника Дейнекина Петра Степановича и дал почитать письмо. Возмущению этого боевого летчика не было предела. Тот категорически отвергал версию плохой подготовки экипажей:
– С больной головы на здоровую.
Дейнекин П.С. доверял летчикам. Мне поведал, что он неоднократно докладывал вверх о промышленных недоработках и связанных с этим катастрофах и авариях. Но реакции никакой.
Мы подобрали квалифицированную комиссию. Пригласили в аналитическую группу хороших специалистов, знатоков авиационной техники из НИИ и промышленности.  Комиссию разделили по двум направлениям6 1) По технике и 2) по состоянию дисциплины и порядка в частях. Работали в тесном контакте с командующим генералом Дейнекиным Петром Степановичем, летчиками. Комиссия подошла очень серьезно к проверке жалобы. Детализировать расследование не буду, но специалисты разобрались.
Вывод комиссии: – Да! Все упирается в промышленность. Опасность была и в том, что уже сами авиаторы не верили в устойчивость самолетов, ибо аварийность была высокой. А это серьезный психологический факт.
Этот вывод был записан в итоговой Записке на имя Горбачева. Устинова уже нет в живых. Но, почему же вверху и раньше не реагировали на направляемые им рапорты? Полагаю, они ложились на стол тому лицу, кто отвечал за оборонную промышленность. А возможно до него и не доходили жалобы.
Когда комиссия завершила проверку, я полагал, что хотя бы сейчас, при таком раскладе, вопрос будет вынесен на обсуждение Политбюро и правительственных органов. Ничего подобного. Тихо закрыли тему. Но все равно, кто-то пытался оспорить выводы, оправдаться и опять сделать упор на слабую подготовку экипажей. Много было наносного, несправедливого. Мы в ходе проверки поддержали командующего Дальней Авиации генерал-полковника Дейнекина Петра Степановича, спасли его от сурового наказания, ибо он был прав.
Поэтому, как и что бы не говорили о Министре Обороны маршале Устинове, но, я лично, не могу разделить восторги некоторых о его последнем времени пребывания на постах, связанных с руководством военной промышленностью. Да, при Сталине, он был самым молодым в руководстве военной промышленностью, сделал огромную работу по снабжению армии вооружением и техникой. Он тогда делал невозможное.
Я с уважением отношусь к Устинову Д.Ф. того, сталинского периода деятельности. Возглавив Министерство Вооружения, Дмитрий Федорович личным примером показывал, как надо относиться к делу. Интересные моменты из биографии Устинова вспоминает известный ныне политолог Ивашев Леонид Григорьевич. Он с 1976 и до последнего дня был помощником у Устинова и передает одно из его воспоминаний. «Как-то ночью 16 октября 1941 года раздался телефонный звонок из Кремля: – Товарищ Устинов здравствуйте. Почему Елян (директор 314 завода) вчера две пушки не допоставил.?
– Товарищ Сталин! Знаю об этом, принимаем меры, завтра будет выполнено.
– Доложите товарищу Вознесенскому. До свидания.
В нескольких словах четко просматривается и сам Сталин, и его министры, и знание обстановки, и дисциплина исполнения.
Очевидно, в свое время Дмитрий Федорович подбирал замечательные кадры руководителей военной промышленности, продолжал с ними работать, возможно с некоторыми до настоящего времени, не давая в обиду при разного рода нападках.
Не знаю, но почему-то во времена Хрущева имя Устинова не часто упоминалось в официальных сводках. Возможно, я не прав. А вот при Леониде Ильиче, особенно в последние годы его жизни, в каждой телевизионной картинке всегда ближе к вождю стоял Устинов.  Кто-то, видимо, не очень представляет, что значит находиться рядом с первым лицом. Значение имело даже то, на каком расстоянии от эпицентра находится тот или иной работник. Это неписанная тайна построения иерархии и она соблюдалась самими участниками общений.
Вот в брежневские времена Дмитрий Федорович и воздвиг себе пьедестал. Заняв подобающее себе место в окружении генсека, он перестал считаться с чьим-либо мнением. Негативная информация до него вряд ли доходила. Для этого существовал аппарат.
На одном из Всеармейских совещаний (где-то в начале 80-х), где я присутствовал, кто-то из войсковых начальников в присутствии маршала Устинова Д.Ф., тогдашнего Министра обороны, открыто назвал все вещи с недостатками в вооружении своими именами. Что здесь было? Устинов обвинил выступающего и вновь назвал виновниками соответствующих войсковых начальников и тех, кто осваивает технику. Они, якобы, не способны внедрять гениальные конструкторские замыслы в жизнь, плохо обучают офицеров и солдат. На этом мероприятии присутствовало большое число «промышленников», т.е. директоров и конструкторов техники. В  передних рядах, где сидели эти приглашенные, бушевало возмущение от услышанного, многие вскакивали с мест, кто-то вышел на трибуну и все всячески защищали Устинова. Рука руку…как говорится. Устинов, видимо, устал от таких нападок и  под конец совещания не реагировал на критику.
Да по всему было видно, что Министр просто физически устал. Он бывал только там в войсках, где это было особо необходимо. Ведь знали многие его коллеги, члены Политбюро, что Устинов всю жизнь работал на износ.  Где бы принять решение и позаботиться о товарище по Политбюро, не сделали этого. Умер в возрасте 76 лет (1984 г.).
В какой-то момент, видимо, эти проблемы (поставки некачественной техники и вооружения) все-таки начали доходить до высоких инстанций. Наверное, критическая масса жалоб и претензий поступала из войск. И вот дошло до того, что в Прикарпатский округ вдруг внезапно для проверки жалоб на новый самолет МИГ–29 прибыл лично Министр обороны маршал Соколов Сергей Леонидович.
За что уволили маршала СССР Соколова С. Л
С четырьмя Министрами обороны (Гречко А.А., Устинов Д.Ф., Соколов С.Л., Язов Д.Т.) мне удалось общаться по служебной деятельности, но наилучшее впечатление на меня произвел маршал СССР Соколов Сергей Леонидович. Впервые я виделся с ним в Петрозаводске.  Он тогда был первым заместителем Министра обороны. Приезжал по депутатским делам. Я сопровождал его. Покорил меня своей простотой и умением общаться с людьми. Второй раз встречал его уже как Министра обороны при посещении Прикарпатского округа в апреле 1986 г. Я уже был в должности члена Военного совета-начальника политуправления округа. Тогда он тоже произвел на меня хорошее впечатление.  И вот опять мы с командующим представляемся ему.
Теперь по порядку. Хоть и один день мы с командующим побыли с ним, но от этого общения у нас обоих осталось хорошее впечатление. Это был фактически последний (перед освобождением его от должности – авт.) внезапный прилет в Прикарпатский военный округ 2 февраля 1987 г. Факт был уникальным по своему характеру. Хотелось бы об этом визите сказать несколько подробнее, ибо в этом факте просматривается характеристика самого Соколова С.Л., как руководителя и как человека.
Представьте: в округ летит инкогнито Министр Обороны, а командование округа узнает об этом в самый последний момент. Такого никогда не было и не должно быть. Были внезапные подъемы по тревоге частей и соединений. Если прибывала комиссия вышестоящего органа, понимали, что кого-то поднимут для проверки боевой готовности. Но кого? Это было за семью печатями. Причем общеизвестно, что для проверки боеготовности даже полка требовались специалисты нескольких служб: штабисты, службисты (служба войск), артиллеристы, автомобилисты, политработники и т.п. Один человек не в состоянии проследить за всей катавасией подъема по тревоге, даже если он Министр.
А здесь летит один человек без сопровождения (через просочившуюся информацию летных служб). Но все по порядку.
 Рано утром мне звонок от командующего округом Владимира Васильевича Скокова:
– Евгений Николаевич! Министр Обороны летит к нам. Самолет уже в зоне округа. Куда приземлится, никто не говорит. Я вылетаю в Луцк. А ты ожидай в штабе. Если маршрут измениться, встречай сам.
Такого еще не бывало, чтобы ни окружение маршала, ни московские дежурные службы не предупредили командование округа о прилете Министра Обороны. Потом выяснилось, что это он приказал не сообщать о своем визите в округ, дабы не было суетни по его встрече. 
Приземлился его самолет на одном из военных аэродромов и, как нам потом сказали, сразу с трапа, узнав, что в классе предполетной подготовки собрались пилоты, направился к ним. Там проводился обычный предполетный инструктаж летного состава полка.  Естественно, пока командующий  Виктор Васильевич Скоков прилетел, прошло какое-то время общения его с личным составом. Доклад поступил нам, как только самолет Министра запросил аэродром посадки. Но к встрече, т. е. к трапу самолета, ни командующий, ни я не успели. Прилетели позже и раздельно.
Я вошел в класс, где шло совещание. Представился. Он, поздоровался со мной за руку, пригласил присутствовать. Скоков прилетел несколько раньше и был уже здесь. Почему Министр прилетел внезапно? Почему дежурные службы Министерства обороны имели команду не предупреждать нас о визите? Почему он сразу направился в полк? Для нас все было загадкой. Но тема беседы во многом расставила все на свои места. Соколов вел неторопливую беседу и детально расспрашивал летчиков только по одному вопросу – о новом истребителе «МИГ– 29».
Опять вопросы для нас. Почему министр лично интересуется этой проблемой? У него достаточно помощников, начиная с Главкома Военно–Воздушных Сил и аппарата. Нужную информацию он мог бы запросить. В конце – концов и у нас, командования округа мог бы уточнить кое-что по этому вопросу. Самолет МИГ–29 сравнительно недавно приняли на вооружение (в 1983 году  ). Прикарпатский военный округ был одним из округов, где в первую очередь получали новую технику для освоения и полевых испытаний. Мы тоже в Военном совете были не последними, кто интересовался этой машиной. Практически по всем видам нового вооружения Военный совет округа высказывал свое мнение и это очень ценили разработчики и Генеральный штаб.
Здесь было что–то иное. Наступил уже 1987 год, т.е. 4 года как самолет в войсках, а от летчиков все поступают и поступают негативные сигналы. Как я полагаю, Соколов или должен был делать сообщение где-то в высоких инстанциях, или до него доходило из неофициальных источников много негативной информации. Выше ЦК ничего не было. Возможно, там готовилось обсуждение о самолете этой модификации. Зная Соколова С.Л., можно с уверенностью предполагать, что ему нужна была информация не докладная, а личное представление по этой проблеме.  Вот почему он предпринял такое дефиле.
В течение более двух часов он «пытал» летчиков (в данном случае это самое правильное определение). Он не разделся, не снял шинель, хотя в помещении было довольно душно. Только расстегнул пуговицы шинели. Он все время стоял перед пилотами, иногда приседая на стол (на стул не садился). Ставил пилотам вопросы, вопросы, вопросы. Причем далеко не простые. А по характеру совершенно секретные. Детальнейшим образом допытывался о самолете, конструктивных недоработках. Не разрешил никому ничего записывать.  Мне, однако, исподтишка удалось кое-что пометить в блокноте. Я был обязан проинформировать о визите Соколова С.Л. руководство ГлавПУра. Потом со Скоковым мы анализировали вопросы и ответы. Все упиралось в технические характеристики и боевые возможности самолета. Для нас это еще раз было подтверждением, что новую военную технику промышленники сдают далеко не лучшего качества.
Летчиков Министр просто расположил к себе. Я смотрел на сидящих в зале и как политработник проникся уважением к Сергею Леонидовичу за способность подчинить себе аудиторию. Если бы вот так, по – человечески просто, доверительно общались бы с подчиненными все высокопоставленные начальники. Но многие не умеют, а может быть не хотят снизойти до равности положения, «пыжатся» от своих высоких регалий, сразу создают атмосферу подчиненности и барьер недоступности. Не дай бог, какой-нибудь офицер задаст неуместный вопрос. В таком случае последует краткое:
– Садитесь. Здесь не место для демагогии. Лучше займитесь своими делами.
Я не помню случая, чтобы кто-то из высокопоставленных московских начальников, за исключением маршала Огаркова Николая Васильевича (не имею ввиду политработников), смог так вызвать на откровенность военную аудиторию. Чаще всего разговор велся в одностороннем направлении: вы должны! вы обязаны! от вас требуется! и т.д. в этом духе. Естественно, от такого подхода любая аудитория замкнется, как створки ракушки.
 Здесь же была иная картина. Можно было позавидовать его умению разговаривать с людьми в погонах. Боевые летчики с откровенностью и заинтересованностью отвечали на вопросы маршала, поднимали руки, старались выговориться, жестоко критиковали конструкторов, промышленников, раскрывая неполадки самолета. Многие высказывали свои возмущения.  Одна фраза молодого пилота врубилась мне в память: «У меня дома утюг реже ломается, чем это «изделие».
В порядке отступления скажу, с каким удовлетворением я услышал спустя много лет фразу по телевидению, что наш самолет «МИГ-29» стал лучшим и пока не превзойденным в мире. Но это было сказано в декабре 2005 года, спустя почти 20 лет после той запомнившейся мне встречи Соколова С. Л. с летчиками.
Беседа закончилась как-то внезапно. Соколов поблагодарил и сразу пошел на выход. Он отказался от предложенного завтрака, быстро попрощался с провожающими и опять в самолет. Командующему округом Скокову В. В. и мне разрешил далее сопровождать его. Подошли к самолету, он жестом показал, чтобы мы впереди его поднялись на борт.
 Здесь я позволю себе вспомнить некоторые детали, также характеризующие маршала. Я первый раз так близко общался с Соколовым С.Л. и меня просто покорила его простота и доступность. Я никогда не летал в персональных самолетах крупных начальников. Полагал, что в них гостиные, спальные и прочее. Здесь же скромно оборудованный маленький салон.  Никаких излишеств. Может быть это самолет управления? Не похоже. Нет аппаратуры. Нет экипажа.
Вошла стюардесса. Я надеялся, что сейчас накроют завтрак (время было к обеду, но он, да и мы еще и не завтракали). Соколов попросил ему принести только чай, а нам высказать свои пожелания стюардессе. В один голос мы тоже остановились на чае с печеньем.
Для нас важнейшим было узнать дальнейшие замыслы Министра. Куда дальше направит он свой лайнер?  А это означает возможность поднятия по тревоге какой-либо дивизии. Размышляли так: Соколов пока нас отвлекает, изолировал от непосредственного командования, а в это время другой самолет с группой проверки уже приземлился и там поднимают кого-то по тревоге.  Мы были отрезаны от средств связи даже с начальником штаба, которого оставили на «дежурстве». 
Но разговор шел о разном. Соколов интересовался округом, проблемами. О встрече с летчиками с нами не делился. Значит, впечатления и выводы он осмысливал пока сам.
Когда поднялись на полетную высоту, он назвал точку приземления – Мукачево. Я подумал: значит еще один авиационный полк «МИГов». Видимо, одной беседы ему мало. Но не исключалась и дислоцированная здесь 127 мотострелковая дивизия. Соколов ранее проходил службу, командуя этой дивизией. Хорошо знал гарнизон. Но нас беспокоил один вопрос:
– К кому нагрянет? С какой целью?
Приземлились. Естественно, нас опять никто не встречал (прилет анонимный). На аэродроме стоял зачуханный «УАЗик» командира авиаполка с не менее грязным водителем. Соколов увидел машину, от трапа быстро направился к ней, буквально плюхнулся на переднее сидение, нам кивнул на заднее, а опешившему солдату– водителю приказал: – Вперед!
Видимо, прибежавший и опоздавший на встречу командир авиаполка так и не поверил, что его машину «угнал» сам Министр Обороны СССР. Соколов по ходу движения уточнил маршрут: военный городок мотострелков. 
Я слышал, а теперь при встречах и сам убедился, что основной чертой этого военачальника было уважительное отношение к людям. Нигде не проявлялись разносы, оскорбления, унижение офицерского достоинства. У меня уже вошло в привычку при посещении любой дивизии, полка обязательно бывать в ротах, батареях, встречаться с личным составом. Потому я знал расположение не только штабов армий, дивизий, полков, но даже многих батальонов и рот. И вот в этом плане мне сейчас «подвезло». Я сдал, на мой взгляд, самый серьезный экзамен самому Министру обороны, маршалу Советского Союза Соколову Сергею Леонидовичу.
Подъехали к воротам одного из полков. Там тоже полное спокойствие и «соответствующий» порядок. Как «по закону подлости», дежурным по полку был не строевой офицер, а начальник финансовой службы. У того от видения маршала заклинило язык. Министр не стал дожидаться, пока тот придет в себя и что–то доложит. Мы проехали мимо него.  У КПП (контрольно – пропускной пункт) маршал обратился почему-то ко мне:
– Этот полк знаешь?
На мой утвердительный ответ сказал:
– Веди в третий батальон.
Я командовал водителем и привел машину точно по его просьбе. Судя по позитивной реакции, это его приятно удивило. Скоков меня похлопал по плечу. Признался, что он бы этого не смог сделать. Виктор Васильевич не мастак ходить по расположениям полков и задай маршал ему такую задачу, мог бы быть конфуз. Ну, это так, к слову.
С Соколовым мне пришлось до этого общаться раза три, в разных ситуациях, особенно на проводимых Москвой мероприятиях (учения, проверки, посещение гарнизонов). В целом у меня уже сложилось хорошее впечатление об этом человеке. Всегда выдержанный, не злобный, умеющий спокойно задавать не каверзные вопросы, слушать и слышать подчиненного. Не капризный в плане комфорта размещения и питания. Хорошо относился к политработникам. Но…видимо, неподходящий для некоторых Президентских поручений.
Все помнят неприятный для всех прилет немецкого пилота Руста и посадку его на Красную площадь. Вокруг этого факта развернулась невиданная в масштабах свистопляска с обвинениями руководства Министерства обороны за низкий уровень боеготовности войск ПВО. Наказаниям подверглось большое количество генералов и офицеров.  Маршала Соколова С.Л. и многих генералов  сняли с должностей. Сергей Леонидович был как кость в горле у Горбачева. Он и маршал Ахромеев единственные кто сопротивлялись разоружению страны, перечили Горбачеву, что ракету «Ока» нельзя включать в разоруженческий список. Все препоны были преодолены. Соколова С.Л. сняли с должности. «Оку» пустили под нож.
Не выдержало, видимо, железное здоровье солдата выпавших на его долю обид. 31 августа 2012 года вдруг объявили в СМИ о кончине маршала на 102 году жизни. В газете прочел, что он не смог пережить смерть жены, которая скончалась тремя днями раньше. Соколова С.Л. единственного занесли в книгу рекордов Гиннеса в номинации «Маршал-долгожитель». В понедельник (3.9.) был на прощании с ним. Оно проходило в Культурном Центре Российской Армии (бывший Центральный Дом офицеров). На постаменте стояли рядом два гроба супругов Соколовых. При прощаниях обычно собираются друзья и те, кто желает отдать дань памяти этому человеку. Я относился ко второй категории. Да, с каждыми такими траурными мероприятиями все меньше на них видишь фронтовиков. Так было и в этот раз.
Я упоминал ранее, что в мои лейтенантские годы еще командирами батальонов были участники войны. Они–то и привносили в общий ритм армейской жизни обязательность, порядочность, требовательность, заботу о солдатах. А в описываемые годы командующими начали назначать уже людей, не прошедших войну. Оставшиеся в армии немногочисленные фронтовики занимали высокие и высшие командные должности. Я по собственному опыту общения с некоторыми из них знаю об их исключительной порядочности и примерности их для молодых военачальников.
Я хочу более чем с уважением, с любовью, повторить имена некоторых генералов высшего командного состава – фронтовиков, с кем посчастливилось служить: маршала Огаркова Н.В., генералов армии Грибкова А.И., Снеткова Б.В., Сорокина М.И., Лушева П.Г., Зайцева М.М. О некоторых я уже сказал ранее. А с этими мне пришлось пройти важнейший отрезок военной службы. Каждый из них оставлял во мне что-то свое, хорошее. Беря с них пример, я старался совершенствовать не только свои профессиональные навыки, но и перенимать методы общения с подчиненными. Личным примером и добрым отношением они показывали, каким должен быть офицер. Поэтому называю их сыновьим словом «мои» и вкладываю в это мою глубочайшую сыновью благодарность.
Период службы, о котором следует сказать отдельно
Соколова С.Л. сняли с должности, а Министром обороны был назначен генерал армии Язов Дмитрий Тимофеевич. Завершающий период моего нахождения в войсках связан с этим военачальником. Я выше назвал несколько фамилий уважаемых мною генералов, а вот об этом человеке хочу высказаться отдельно.
С приходом к руководству войсками таких руководителей как Язов Д. Т.  Советская Армия стала терять одну позицию за другой. Если быть точнее, то это ускорение падения следовало увязать с приходом к власти Горбачева М.С. и личного отношения его к армии.  В офицерской среде чем дальше, тем больше назревало недовольство Верховным Главнокомандующим. Правда, в армии еще не было какой-то организованной оппозиции, которая уже формировалась в стране. Не звучала серьезная критика на военных партийных мероприятиях (партийные собрания, конференции). Впервые, как я запомнил,  из зала вдруг начали спонтанно выкрикивать обличительные слова лично в адрес Министра обороны Язова Д.Т. и некоторых других военачальников на Совещании руководящего состава осенью 1988 г. Упреки сыпались пока со стороны низового звена офицеров: командиров частей полковника Цалко, полковника Мартиросяна,  майора Лопатина, преподавателя университета марксизма-ленинизма. Они с мест выкрикивали едкие фразы. Но здесь им просто указывали на место и на дверь.
Громче зазвучала критика Министерства обороны тогда, когда руководство оппозицией взяли на себя т.н. «демократы» и стали насаждать своих поборников в войска. Не афишируя себя, возглавил военную оппозицию генерал-полковник Волкогонов. Этот «воспитанник» ГлавПУра, личный референт Епишева А.А., вдруг раскрылся всеми своими политическими «достоинствами» и открыто боролся против партии и всего советского.   
В завершающий период моей военной службы два года, а точнее с мая 1987 года по февраль 1998 года, мне «выпало счастье» служить под знаменами Язова Дмитрия Тимофеевича. Естественно, не в здании Министерства обороны. Я служил в войсках. Но должность члена Военного совета – начальника политического
– Работайте. Иначе снимем обоих.
Вот и закончилась на этом идиллия. Мы с управления округа по статусу входила в круг лиц, с которыми министр обороны, заместители министра общались наиболее часто: на учениях, на занятиях, на совещаниях, на проверках, на разборах. А телефонные разговоры были с периодичностью одного раза в неделю, а то и чаще.
Язов был последним из министров обороны некогда могучего Советского Союза и самых сильных Вооруженных Сил. По времени мы практически одновременно в августе 1991 года были «выброшены» из Вооруженных Сил. Он – в тюрьму, Матросскую тишину, а я чудом миновал этого варианта. А такой вариант кое-кем был также проработан. Мне рассказал мой хороший знакомый, волею судьбы приближенный к вершине новой власти и приласканный «демократами», что я был кандидатом на арест во «втором списке» под №13. Первый (члены ГКЧП) был реализован, куда попал и Язов. Во втором списке, видимо, необходимость отпала, ибо никакого сопротивления новой власти никто не оказывал. 
Я еще не встречался лично с Язовым, но молва упреждала, что не по заслугам он занял такую высокую должность. Указывали на протеже – Раису Максимовну Горбачеву. Дескать, понравилась Раисе семья Язовых во время одной из совместных поездок Горбачева по Дальнему Востоку с тогда еще командующим Дальневосточным военным округом Язовым и…как говорят французы, ищите женщину. Повторяю, это слухи, но они активно муссировались среди генералитета. Вполне компетентный источник и один из моих друзей, участник этого путешествия лично подтвердил мне эту версию. Вот, случилась же такая оказия – Горбачев с женой посетили Дальний Восток и там встретились с семьей Язовых. По протоколу командующий войсками военного округа должен встречать, провожать, а при посещении воинских частей сопровождать Верховного Главнокомандующего. Но, видимо, здесь приближенность была более, чем протокольная.
А ведь, по словам генерала Скокова В.В., произнесенных при свидетелях, на Язова Д.Т. уже были подготовлены документы на снятие с должности командующего округом. Если такое решение созревает, то это явно проработано не без ведома и обсуждения в ЦК партии. Представление на снятие – это свидетельство некомпетентности и бездарного руководства войсками. Но вот для него фортуна повернулась иначе!
На мой взгляд, Язов по своему уровню профессионального, личностного и интеллектуального потенциала не был подготовлен для такой высокой государственно – политической должности, как Министр Обороны.
Кстати, оказалось, что взгляды по этому человеку у меня совпали с мнением… Бориса Николаевича Ельцина. Ельцин для меня не авторитет, более того, сугубо отвратительная личность. Но его книга была написана более чем за год до событий августа1991 года и судьба еще не сталкивала этих двух людей в борьбе за власть. Вот как оценивал Язова будущий Президент России:
«Д.Т. Язов, министр обороны. Это – настоящий вояка, искренний и усердный. Ему можно было бы доверить командование округом (а с этой должности его собирались снять – авт.) или штабом, но к должности министра обороны он не подготовлен. Ограничен, совершенно не приемлет критику, и, если бы не жесточайший прессинг Горбачева на депутатов, никогда Язов не был бы утвержден на должность министра».
Полностью согласен с таким выводом. В наших кругах мы были едины во мнении, что выше уровня командира батальона он не поднялся по своему военному интеллекту.
Да, Язов обладал феноменальной памятью.  Читал наизусть Евгения Онегина, произведения других поэтов. Поговаривают, сам пишет. Я не читал его произведений. Не попадалось. Но вместе с тем для меня он остался в высшей степени грубияном. Напрашивалась какая-то ассоциация с литературным образом Скалозуба. Даже внешность не свидетельствовала об интеллекте. Крупное, морщинистое, мясистое, измятое лицо. Часто красный, будто распаренный. Глаза злые. Разговор жесткий. Таким он мне врубился в память от общений с ним.
Как-то, пролистывая мемуары Александра Ширвиндта, я наткнулся на описание его первой встречи с Язовым, бывшим в то время командующим войсками Среднеазиатского военного округа. Актеры Ширвиндт и Миронов хотели зайти к Командующему с просьбой перевезти купленные ими в Узбекистане легковые машины в Москву на военном самолете. Далее даю из подлинника:
«И решить этот вопрос может только …Дмитрий Язов. Мы с Андрюшей (Мироновым – авт.) правдами и неправдами проникли к нему на прием. Вошли в кабинет. Сидит с виду абсолютный Скалозуб. Мы начинаем клянчить (просьбы– авт)…Он прервал нас… Мы попятились к двери. «Извините».
«Подождите! Сядьте!»  – Мы сели. Вдруг он спрашивает: «Евгения Онегина знаете? – «Ну так, немного». – «А я знаю всего «Евгения Онегина» наизусть».  И вот полная приемная военных ждет, когда начальник освободиться, а он минут сорок читает нам наизусть Пушкина. Во время чтения Язов, видя, что мы с восторгом внимаем его декламации, размягчился.  Он вызвал кого-то из помощников»… и отдал распоряжения.
          Как видите, мы, не сговариваясь с Ширвиндтом, почти одинаково описали характерные черты этого человека. И его желание иногда для окружающих демонстрировать хорошую память, читая Евгения Онегина.
Возможно, что кое-кто из моих сослуживцев не поймут мои личные резкие оценки. Дело их. Но в отношении этого человека у меня меньше найдется теплых слов, чем негативных. Повторяю, что я здесь высказываю сугубо личную, собственную точку зрения.
Я длительное время не мог точно назвать причину, почему у Дмитрия Тимофеевича вдруг резко менялось отношение ко мне. В дневнике нахожу несколько событий, связанных встречами с ним, но тогда он не был таким жестоким ко мне.
Так, 29 апреля 1987 г., в день моего 50-летия, я выступал на Коллегии Министерства обороны. Кстати, на этом заседании присутствовали три члена Политбюро: Зайков Л.Н., Соколов С.Л., Лукьянов А.И.. Здесь присутствовал и Язов. Тогда он был еще заместителем министра обороны по кадрам.
Мое выступление прошло удачно и, как сказал А.Д. Лизичев:  «блестяще». Хорошую оценку мне дали несколько участников этого мероприятия и, как сейчас помню, пожал руку и Дмитрий Тимофеевич. 
Первое мое выступление уже в присутствии нового министра обороны Язова состоялось 17.06.1987 г., т.е. через месяц после его назначения. Проходило крупное совещание руководящего политсостава Вооруженных Сил. Выступило всего 6 человек, все члены Военных советов – начальники Политических управлений.  Единственным был я, которому удалось довести речь до конца. Меня он не перебивал. Остальным пятерым не дал договорить. Просто останавливал, что-то комментировал и сажал на место с какой-нибудь «добавкой». Так, члена Военного совета Балтийского Флота просто оскорбил репликой:
– Вы не член Военного совета, а лектор.
Осадок у всех нас остался нехороший от этой, первой, встречи с новым руководителем Армии.
Был еще один телефонный разговор со мной (7.07.87г.). Спокойный, уравновешенный. По спецсвязи раздался звонок и телефонистка предупредила, что я буду разговаривать с Министром обороны. Далее даю подробнее по дневниковой записи:
– Здравствуйте, товарищ Махов
– Здравия желаю, товарищ Министр обороны
– Как дела? Как с дисциплиной?
И сразу он назвал цифры. Я чувствую, что-то не то.
– Разрешите, товарищ министр я возьму справку из сейфа.
– А что, ты так не знаешь?
– Знаю. Но хочу точно ответить.
– Ну, возьми
Я дошел до сейфа, взял справку, доложил. Прошло какое-то время и он ждал у телефона. Но, тем не менее, разговор не был жестким (как были все последующие). Министр напомнил о моей личной ответственности и всех политработников за этот участок.
Приводя точные даты разговоров и переговоров, я хотел этим еще раз подтвердить, что в моих воспоминаниях нет выдумки. Нет ничего наносного, личного. Есть констатация факта. А читатель может сам оценить то или иное событие.
А потом вдруг пошло не так…
А потом вдруг что-то пошло не так. Читаю свои записи от 14.08. 87.: «Нас, т.е. меня, Скокова В.В. и командующего Киевским военным округом заслушивали на Коллегии Министерства обороны. Нам поддали. Резко выражался Министр обороны в адрес Виктора Васильевича. Бросал обидные слова:
– И это командующий? Как вырос до этой должности?
А в мой адрес в конце тоже буркнул:
командующим поняли, что для нас наступили тяжкие времена. После Коллегии ко мне подошел Главный военный Прокурор Попов Б.С. и пытался  успокоить:
– Разговор был грубый, до оскорблений. Он (т.е. Язов) никому не давал говорить. Скокова оскорблял зря. Скоков правильные проблемы поднимал, но ему затыкали рот. А тебе даже говорить не дали. Не переживайте так.
С таким отношением к нам со стороны нового Министра обороны началась наша работа. Дальше было больше. Я даю подробно некоторые эпизоды для того, чтобы не подумали о выдумке, личной обиде. Язов не для всех был такой. У него были явно обозначенные друзья даже из числа моих коллег и друзей. С ними он разговаривал только с улыбкой.   
При Язове, на мой профессиональный взгляд, не произошло каких–то заметных реформирований в Вооруженных Силах, не изменилась внутренняя жизнь войск в лучшую сторону. Все шло не только как до него, а ухудшалось на глазах. Видимо, он потому и занимался больше вопросами воинской дисциплины, ибо в других вопросах уступал по компетентности своим заместителям и не хотел это показывать. Как подметил Виктор Васильевич Скоков, Язов другими проблемами в армии, кроме дисциплины не занимался, а точнее занимался только «бегунами», то есть дезертирами. Каждый наш доклад, каждая встреча всегда сводилась к этой армейской проблеме.
Армия постепенно, но неуклонно меняла свой облик. Офицерская служба теряла престижность, привлекательность, романтику. Офицер потерял свое лицо. Им мог помыкать каждый старший в звании. Уже заметно, что терпеливым воспитанием молодых офицеров не хотят заниматься те, кому это положено. Вспоминаю свою офицерскую молодость!
В военные училища сейчас мало идет солдат и сержантов из войск. В училища «запихивают» своих сынков начальники из расчета или потом создать ему условия для роста, или возможность уволится без последствий.
Воинские части, штабы, военкоматы в столичных, областных гарнизонах забиты «сынками», родственниками. А что делается в Группах войск Германии, Чехословакии? На Дальний Восток, Забайкалье, на и за Урал направлялись служить обыкновенные трудяги-офицеры.
Дисциплина в армии резко падала. Офицеры стали халатнее относиться к службе. Солдаты массово убегали из частей. По разным причинам. А мы всегда должны были иметь не только сведения о количестве «самовольщиков», но лепетать что-то о принимаемых мерах. Ну, а дальше – понятно. Что он (Язов – авт.) любит и умеет – так это делать разносы, сопровождаемые оскорблениями, унижением человеческого и офицерского достоинства, угрозами, наказаниями. Видимо, ему это доставляло удовольствие. Все это я прочувствовал, как говорят, на «собственной шкуре». А когда на московской городской партийной конференции 4.06. 1988 г. Горбачев М.С. вдруг покритиковал Вооруженные Силы за «дедовщину», со всех сторон посыпались рекомендации, указания, предложения. Казалось, что мы просто дилетанты в войсковой жизни и генеральские должности не можем освоить. Вот здесь Язов, опираясь на высокие указания, раскрыл полностью свои «таланты» .
Перелистываю старые записи. Вот одна из них. Цитирую так, как я записал эту встречу с Министром Язовым:
«Сегодня «Черный день»! (сколько их таких у меня было). Нас «посетил» в Львове Министр Обороны Язов в связи с полигонными мероприятиями. Прилетел к нам из Одессы (военный округ). 
У него особенность. Начинает рано работать (говорят и рано ложится спать). Сегодня он вылетел из Одессы в 6 час. 30 мин. утра. В 7.20 был уже во Львове. Можно просчитать, во сколько мы встали, во сколько примчались на аэродром?! С нами прибыли руководители областной партийной и советской власти.
Встретили. Представились, как положено. Когда он общается с гражданскими лицами, то смотрит с полуулыбкой, глаза добрые. Но это для них. При разговоре с нами, военными, глаза сразу меняются: колючие, злые. Обменялись 5 – 6 фразами и на вертолет. Сразу на полигон, где собрался руководящий состав Вооруженных Сил. Предстояли показные занятия и итоговое за год Совещание.
Министр заслушал доклад Командующего войсками округа Скокова Виктора Васильевича о готовности к показу, а потом мой о состоянии воинской дисциплины в Прикарпатском военном округе. Хотя показатели у нас по воинской дисциплине были не плохие, он не стал слушать о каких-то «позитивах». Прерывал меня буквально на каждой фразе, на каждой цифре. Для выступления мне было отведено 10 минут, а я простоял на трибуне 54 минуты. Поднимал с мест тех, у кого были провалы с дисциплиной (а по–моему, у всех дела обстояли примерно одинаково, но все зависело от симпатий (антипатий) Министра к докладчику и умения «подать материал». Докладчиков часто перебивал, не давал высказаться до конца. Ругал, стращал, грозил, бросал в аудиторию оскорбительные выражения. «Бездельники» – это его расхожая фраза в адрес партийных и комсомольских секретарей воинских частей. Руководители нашего ранга в том числе политработники, не заслуживали других выражений, как «нетребовательные люди», «даром едящие хлеб» и т.п. Разносы и грубость перемежались с цитированием классиков. Что-то болтал о чуткости… Такое фарисейство!
Я уже сказал, что на трибуне стоял около часа. Чувствовал себя прегадко. Я чуть не сорвался при его реплике в мой адрес после моего какого-то предложения по укреплению дисциплины. Привожу дословно слова Язова:
–  Смотрите! Он – гений!  А все – дураки…
Было желание сказать резкие слова и просто уйти с трибуны. Но не хотелось давать ему лишний повод так рушить мою карьеру. Язов продолжал наслаждаться своей игрой со мной.
Сколько мог, сдерживал себя. Примерами и фактами отбивал его наскоки на округ, доказывал, что люди работают с высокой ответственностью. Но он не давал мне закончить ни одной фразы. Сдерживался я потому, что понимал: за мной стоят тысячи офицеров и солдат округа. Впереди большие, ответственные учения. Разозлить его, значит заранее обречь людей на плохие результаты. Такое не прощается. А мстить московские военные чиновники – подхалимы умеют. Им только сказать: «фас» и указать жертву.
А, во – вторых, своим хладнокровием (внешним) я хотел показать, что он не выбил меня из седла. Я старался быть выше этого.
Возвращался с полигона во Львов вместе с офицерами штаба округа на автобусе.  Слышал их разговоры. У них полное разочарование от первой встречи с Министром обороны.  Ожидали увидеть крупного, солидного государственного военачальника, а увидели, как говорили офицеры, усредненного комбата. Это плохо, когда у офицеров такое первичное впечатление о своих руководителях.
Но самое неприятное (с моей точки зрения) в этой истории, что на одном из таких «спектаклей» в постановке Д.Т. Язова, гостями были министры Обороны и начальники политических структур стран Варшавского Договора. В их присутствии он поднимал с мест некоторых командующих, командиров и политработников и оскорблял их. По лицам зарубежных руководителей было видно, что они не были довольны своим «старшим братом», как тогда нас называли. Как-то я услышал о Язове строки  и записал их:
«И воля,
И, якобы, ум с ней,
Но тупость,
И глупость сверкают  сильней (Львов, учения «Осень 88»)
Я уже сказал, что язовские «заходы» на меня были не в первый раз. Вот почему первый звоночек о непорядках в моем физическом здоровье пришелся как раз на львовский период. Я очень впечатлительный и восприимчивый к несправедливым оценкам. Долго переживаю. Такими приемами, как я описал выше, этот человек оставлял мне глубокие зарубки на сердце, в том числе в прямом смысле. В 1988 году меня из кабинета, после очередного разговора с Язовым, забрали с сердечным приступом военные врачи Львовского окружного военного госпиталя, где начальником был Петр Петрович Левченко. Об этом эпизоде никто, даже моя супруга не знала. Левченко – великолепный врач, замечательный человек, он делал свое дело, а если требовалось, шел на подлог в интересах пациента и дела. Ведь я уже рассматривался на назначение в Москву, в ЦК. Достаточно было поставить под сомнение мое здоровье и все. На карьере можно ставить крест. В ЦК КПСС не пропустят. А мне было всего 51 год. И здесь Петр Петрович сделал все как надо.  Меня, под видом плановой диспансеризации госпитализировали и быстро поставили на ноги. И никто не узнал о об этом.
Я занимал довольно большую номенклатурную должность члена Военного совета – начальника Политического управления перворазрядного Прикарпатского военного округа. Группировка по количеству войск, уровню вооружения была на одном из первых мест в Вооруженных Силах.   Поэтому округ был в поле зрения руководства и военного, и политического. Естественно, как и везде, были и недоработки в боевой подготовке, прорывы в дисциплине. Где их не было. Но оценка войск, особенно по воинской дисциплине, чаще делалась по представляемой самими округами статистике. Поэтому, развивалось очковтирательство, сокрытие преступлений, негласно поощрялось приспособленчество, кумовство. Это наносило огромный ущерб армии. Кого-то не по заслугам захваливали, а кого–то откровенно терроризировали на крупных совещаниях и сборах. Честно доложишь – потом тебя этими же цифрами и отхлестают. Мы со Скоковым Виктором Васильевичем давали только правдивую информацию. Все равно были пасынками.
Я понял, что бесполезно приспосабливаться к характеру Язова Д.Т. и решил идти своим путем. Читаю запись от 27.10. 1988 г.: «И я решил: раз он не дает говорить, ничего не слушает, я буду зачитывать ему выступление, которое произносил ранее (месяца два тому назад). И я избрал тактику вообще ничего не говорить, если он будет перебивать. Стоять, слушать и отвечать на вопросы, если таковы поступят. Он бесится, а я стою и молчу. И получилось один раз хорошо. Мне об этом сказали даже ГлавПУровцы. На наглось надо отвечать тем же. От Лизичева защиты нет. Он мягок. Он смирился. Он повержен».
В противовес вспоминаю обстановки на совещаниях, проводимых в Ставке маршалом Огарковым Н.В. И Уткиным Б. П. Мы, командующие, члены Военных советов, начальники штабов как школьники в первом классе, тянули руки и просились на трибуну. Каждому хотелось высказаться. Мы знали, что нас поймут, к нам прислушаются, а у нас было что сказать.
Запомнилось мне мое последнее (для меня в этой должности –авт.) Совещание руководящего состава Вооруженных Сил осенью 1988 г.  Ухудшающаяся обстановка в армии и отсутствие перспектив улучшения угнетала многих войсковых военачальников, т.ч. и нас, командование округом. Это довело нас троих (Командующего, члена Военного совета – начальника Политического управления и начальника штаба) до такой степени возмущения, что мы трое решили, в буквальном понимании, взбунтоваться, дать отпор Министру, если хоть одному из нас будет предоставлена трибуна. Мы все трое готовились к выступлению, каждый в своей области ответственности. Готовясь к выступлениям на мероприятиях такого масштаба, мы обычно распределяли главные проблемы между собой. За предоставленные 10 – 15 минут много не скажешь. Поэтому каждый готовил свой блок тезисов.
Командующий? Он – ответственный за все в округе и он, как правило, акцентировал внимание на вопросах боевой готовности, боевой подготовки, дисциплине, обеспеченности войск техникой и вооружением. Начальник штаба, прежде всего, отвечал за мобилизационную готовность, службу войск, подготовку штабов.   Ему эти проблемы ближе. Член Военного совета – начальник политуправления сосредотачивал свое внимание на проблемах политико – морального состояния войск, воспитания, состояния воинской дисциплины, качественного состава кадров.
Знакомые из ГлавПУра предупредили, что на этом совещании на трибуну скорее всего вызовут меня, хотя любой из нас всегда был готов к докладу. Можно только представить, в каком напряжении мы находились, ожидая вызова на трибуну. Каждый из нас еще и еще раз перелистывал свои тезисы, что-то добавляя, убавляя, вычеркивая, подчеркивая, выделяя. Мы трое жили и работали очень дружно и имели обычай при подготовке к таким мероприятиям советоваться друг с другом, давали читать свои материалы. Это со всех сторон хорошо. Это показатель высокого качества нашей руководящей команды, сплоченности, доверия и готовности взять на себя в полном объеме ответственность, не перекладывая недостатки на плечи другого. К тому же, обмениваясь мнениями, мы, как бы, взаимно обогащались знаниями по всему спектру проблем военного округа.
Когда Виктор Васильевич прочитал мое выступление, он сразу заявил:
– Если меня вызовут, я возьму концовку твоего выступления.
То же попросил и начальник штаба генерал Валентин Швецов.
Чем же им понравилась заключительная часть моей речи? А дело в том, что там были такие слова:
 –«Тов. Министр! Мы уже устали от Ваших несправедливых упреков. Мы перестали Вас бояться! Просили бы не задевать нашу честь и достоинство. За недостатки готовы отвечать.  Но оскорблений выслушивать более не намерены».
Язову! И вдруг бы услышать такие слова?! Да еще от политработника?! Той категории, которую он просто не воспринимал, а потому часто срывал на ней свой гнев, предназначавшийся командующим? В 1988 году ни о какой демократии в армии не было и слышно. Критика руководства не была даже в зачатке. Диктат старшего начальника был непоколебим. Единоначалие! Это незыблимый закон армейской жизни, но не все грамотно им руководствовались.
При Епишеве Алексее Алексеевиче оскорбления, угрозы в адрес политработников не позволяли себе ни Министр обороны, ни его заместители. А вновь назначенный начальник Главного политического управления СА и ВМФ генерал армии Лизичев Алексей Дмитриевич, слыша такие безобразия на совещаниях, якобы внутренне переживал, возмущался (что было видно по его раскрасневшемуся лицу), но осадить зарвавшегося маршала не мог. Для этого он не имел ни силы воли, ни смелости.
Но возвращаюсь к этому совещанию. Мне выступить не дали. И никого из нас в этот раз «не тронули». Причина была мною разгадана быстро. Мои намерения «выдал» Министру обороны адмирал Сорокин Алексей Иванович, первый заместитель нач. ГлавПУра. С ним я встретился накануне по поводу своего выступления. Алексей Иванович посоветовал мне убрать эти строки из выступления. Я отказался. Тогда он, исходя из благих намерений и отношения ко мне, очевидно, предупредил маршала Язова, что Махова на трибуну выпускать не желательно. Вот почему мы, основные «фигуранты для бития», не получили трибуну.
Если бы те фразы прозвучали в зале, где был собран весь руководящий состав Вооруженных Сил – это было бы равносильно взрыву бомбы (банальное выражение, но точнее не придумаешь). Надо понимать, что в те годы среди военных не было «демократической» разболтанности. Не было даже попыток критики начальства (по крайней мере, я об этом не слышал, хотя был участником всех крупных совещаний). Более того, на откровенно грубые, порой на хамские обращения к генералам, офицерам никто из униженных ни разу публично не оскорбился. Язов, как бы, парализовывал своей волей, голосом и дикцией свою жертву. Все помнят, как он прилюдно, жестоко нагрубил начальнику одного из военных училищ, участнику Великой Отечественной войны, Герою Советского Союза. А тот стоял как мальчишка по стойке смирно, выслушивая разнос, и молчал. Я слышал, как его сосед, адмирал, шептал ему:
– Покинь демонстративно зал. Уйди!
Но тот не осмелился это сделать. Видимо, дело шло к пенсии.
Я тоже не мог спокойно переносить несправедливые упреки.  Все, даже маленькое замечание, воспринимал болезненно, близко к сердцу. Нежелание ответить на грубость, тоже, очевидно, от чувства воспитанной с детства и армейской службой ответственности и серьезности подхода к любому делу. Таким я оставался весь период армейской жизни и остаюсь сейчас. Но, повторюсь, такие разносы не прошли даром для здоровья.
Войскового генерала высокого ранга за многое можно упрекать: за состояние боевой подготовки и дисциплины, в целом за положение дел в войсках, за непрекращающиеся «ЧП», за многое другое. Военный округ – это такое многоплановое хозяйство и за все ты, как старший политработник и член Военного совета округа, несешь ответственность. Упреков за почти 40–летнее время пребывания в армии я немного слышал в свой адрес. Хотя, разборы делали многие, начиная от ротного командира до министров обороны. Хамовитые генералы и маршалы служили в разное время в Вооруженных силах, но я, к счастью, с такими редко встречался. Я был готов и от Язова выслушивать упреки и попреки за что угодно, но, только справедливые, без оскорблений и обвинений в бездеятельности. Последнее я не принимаю ни на йоту. Подтверждением моей ревностной службы является мое личное дело и все подшитые там аттестации.
Я глубоко убежден, что Язов вообще органически не воспринимал категорию политработников, особенно тех, кто имел свое мнение. Были у Дмитрия Тимофеевича несколько любимчиков–политработников, к которым он благоволил. Я к этой плеяде не принадлежал.
У Язова Д.Т. была своя особенность. По некоторым служебным вопросам предпочитал иногда вызывать по телефону непосредственно того из руководителей округа, у кого по служебному направлению произошло «ЧП» или были недостатки. А далее следовали профессиональные разносы.  В округе такая участь подстерегала меня или начальника штаба округа.  Язов понимал, что с Командующим округом Скоковым говорить равнозначно, что воду в ступе толочь. Поэтому, он приказывал найти другого. Телефонистки по его приказу умели быстро найти заявленную кандидатуру «мальчика для бития».  Разнос производился по всем правилам унижения офицерского и человеческого достоинства. Трижды я «удостаивался такой чести». Чтобы не быть голословным, приведу примеры.
В одном из гарнизонов произошло «ЧП». На квартире у начальника клуба одного из военных городков собралась кампания. Кому-то из гостей не понравилась работа телевизора (помехи). Хозяин, приняв претензии, ночью, в нетрезвом виде, решил на крыше подрегулировать наружную телевизионную антенну. Попытка закончилась тем, что он сорвался с крыши 5-ти этажной хрущевки и разбился насмерть. Через день – два меня на связь вызвал Язов. И здесь началось: куда я смотрю, как я воспитываю политработников, почему они в пьяном виде ночью бродят по крышам. Договорился до того, что член Военного совета мог бы отдать распоряжение установить и отрегулировать телевизионные антенны в городе. На мою репризу, что это дома не военного ведомства и мы не имеем права делать в них что-либо, разразилась очередная гневная тирада с пожеланиями лучше относиться к своим обязанностям. К сему же мне было приказано немедленно выехать на место происшествия и после этого еще раз доложить лично ему.
Член Военного совета – начальник политуправления округа достаточно крупная фигура в системе командовании округа. Он сам вправе лично принимать решения о целесообразности посещения или участия в том или ином событии. Здесь же было явно не прикрытое желание чем-то досадить мне, унизить меня. И повод нашелся. Не подчиниться приказу я не мог, но приказ явно выходил за рамки разумного.   
Какой смысл члену Военного совета округа (ЧВС) делать прогон на машине в сотни километров, когда причина происшествия совершенно ясна? К тому же расследование было проведено квалифицированно и на соответствующем уровне. На месте происшествия разбирались со случившимся лично гарнизонные начальники и представители военной прокуратуры. Они доложили мне обстоятельно и, по существу. Никакого криминала прокуратура не нашла, уголовное дело было закрыто, ибо настолько было все примитивно и ясно. Моя задача заключалась в том, чтобы позаботиться о семье, дать соответствующие распоряжения. Это мною было сделано раньше звонка Язова.
Да разве в функции Министра обороны входит давать рекомендации по методам укрепления дисциплины профессионалу–политработнику? Мелковато.  Были и еще необоснованные и бездумные приказы лично мне.
Еще пример. Произошла авиационная авария. Авария – это когда без гибели людей. В воскресенье к телефону вызывает меня Язов. Состоялся такой разговор: – Ты был на месте? – Не был, товарищ Министр. Летчик не пострадал. На месте разбиралась московская комиссия Главкома ВВС.
Здесь опять обрушились упреки: – Почему член Военного совета не расследует это происшествие? Вам все-равно? Немедленно вылетайте на место, разберитесь и доложите мне. Повесил трубку.
 Не успел, а точнее не стал я ему разъяснять, что авиация округа не входит в состав округа, кроме оперативного предназначения, подчиняется непосредственно Главкому ВВС страны. Главком прислал свою комиссию и она квалифицированно разобралась. Во-вторых, приказом Министра обороны в воскресные дни все полеты были запрещены. А Язов приказал мне вылететь именно в воскресенье. Я выполнил приказ и кроме разрушенного корпуса самолета мне ничего нового не показали.
Не могу не сказать еще об одной негативной черте этого военачальника. Он работает по русской пословице, как говорится: любит – не любит .. Дальше догадайтесь сами. Вот у Язова эта отвратительная черта характера была как составная часть. Если он не «взлюбил» командующего, то страдать должны все. Даже солдаты.
Округ замучили проверками. Во главе комиссий стояли чины не ниже заместителя министра. Чаще других приезжал в округ маршал Куликов. В.Г. Если по нормативам округ положено проверять силами Инспекции Министерства обороны раз в пять лет, то текущие проверки никто не ограничивал.  А чем обыкновенная внеплановая проверка будет отличаться от инспекции, если комиссию возглавляет зам. министра? Ничем.
Вот и в данном случае Прикарпатский округ проверялся комиссией министра Обороны. Это, по существу, инспекция. Мы уже знали, что оценка округу была уже предопределена до приезда проверяющих. Те, видимо, получили соответствующие установки еще в Москве.  Предвзятость к округу сформировалась, я в этом лично убежден, на базе личной неприязни Министра обороны Язова Д.Т. к Виктору Васильевичу Скокову.
 Как отомстить этому смелому генералу? Каким путем сорвать злость? Очень просто. Проверить ряд соединений и частей и одной из дивизий поставить «неуд». Тогда есть полное основание обвинять командование округа в не эффективном руководстве войсками. А по его терминологии – в бездеятельности.
Поднятая по тревоге 127 мотострелковая дивизия, в установленные сроки привела себя в боевую готовность, за сутки совершила марш своим ходом от Мукачево (через Карпаты) до Винницы, без поломок и происшествий. Прибыв на полигон, дивизия провела учения с боевой стрельбой и заслуживала хорошую оценку. Это пытался доказать Министру Язову Д.Т. старший проверяющий по дивизии генерал-полковник Лобов Виктор Николаевич (я свидетель разговора). Лобов молодец. Сколько можно, сопротивлялся, опровергал наскоки. Но, заместители Министра, особенно маршал Ахромеев Сергей Федорович и другие подпевалы забили его своими замечаниями и попреками.  В конце концов дивизии поставили планируемую неудовлетворительную оценку, якобы, за низкую боеготовность техники. «Неуд» и все! Когда я узнал об оценке, я с обидой бросил Лизичеву:
– Алексей Дмитриевич! Но ведь дивизия совершила труднейший марш   и выполнила все боевые задачи. Как же так?
Тот, как нередко это бывало, не мог мне ничего сказать внятного. Его мнение, как представителя ЦК партии в армии и члена Коллегии МО, явно игнорировалось Язовым. Поэтому Лизичев не вступал «в сражение» и не защищал политработников.
Прошло несколько лет. После амнистии и выхода его на свободу Дмитрий Тимофеевич вдруг первым бросил мне перчатку, как сказали бы в рыцарские времена. Я не давал ему повода, но вдруг наткнулся в журнале «Наш Современник» на внимание к моей персоне. Немного, один абзац, но он мне лично посвятил несколько строк. Я и супруга удивились такому «вниманию». Гадкая оценка мне. Назвал «хамелеоном», что я, дескать, быстро приспособился к новой власти и т.п. Откуда он взял? В другом издании повторил тоже самое, но несколько смягчив оценки. Хамелеона уже не было. Было мое возмущение. При очередной встрече, я сказал ему:
– Дмитрий Тимофеевич! Вот Вы уже написали обо мне, а еще собираюсь писать, в том числе и о Вас.
Мне или показалось, или я ошибся, но до него что-то дошло. Замолчал. Но мозги, видимо, работали. Однако, при любой очередной нашей встрече всегда бросал присутствующим: – Это он исключил меня из партии.
Здесь будет уместным сделать маленькое пояснение на упреки Язова, что, дескать, это я исключил его из партии. Попытка объяснить, что мои действия не личная прихоть, а выполнение обязанностей по должности, не принималась во внимание. В действительности произошло следующее. В адрес Президиума ЦКК КПСС 22 августа поступил официальный документ от Секретариата ЦК (с приложенным обоснованием от Генеральной Прокуратуры состава преступления) с просьбой рассмотреть персональные дела членов ГКЧП. Фактически ни Секретариата, ни Политбюро уже не существовало. К тому же и таких полномочий, кроме Пленума и съезда партии никто не имел. Партия была запрещена Указом Президента Ельцина.
Как известно, раньше в тюрьму с партийным билетом не принято было сажать. Здесь решили эту традицию соблюсти. Единственно, кто имел полномочия рассматривать персональные дела таких фигур, как члены Политбюро, это мы, члены Президиума Центральной Контрольной Комиссии КПСС. Этот партийный орган еще несколько дней сохранял свои полномочия до передачи дел в специально созданную государственную комиссию.
Я продолжал исполнять обязанности председателя Президиума ЦКК и руководил заседанием, где мы и рассмотрели персональные дела членов ГКПЧ. Мы одним решением исключили всех членов ГКПЧ, включая Язова.
Как-то я не выдержал его хамства и в кругу большого количества людей на его реплику взорвался и бросил ему:
– Вас бы, Дмитрий Тимофеевич, простите, надо бы дважды исключить только за одну сказанную Вами фразу в Матросской Тишине: «Дорогая Раиса Максимовна! Простите меня, старого дурака, что я связался с этой кампанией». – Сразу замолчал. Вспомнил вылетевшие у него в эфир эти строки.
Немного сочувствия проявилось у меня только в период его ареста и после освобождения.
Сейчас, когда прошло достаточно времени и, благодаря своим бывшим подопечным, он обласкан теми, кого в свое время брал под крыло. Как теперь он хорошо отзывается о политработе! Слушаю его нынешние тирады с восхвалением некоторых бывших политработников (а в последнее время он возлюбил даже комсомол!) и удивляюсь трансформации. Но речи его звучат все равно фальшиво, притянуто. Я к Язову сейчас стал относиться даже более терпимее, чем раньше. Но напряженность его и неприятие меня я чувствую. Психологические травмы зарастают плохо.
Назначение на такую ответственную должность как Министр обороны указывает также на низкую ответственность, если не сказать безответственность в подборе кадров лично Горбачевым М.С. Он подавал плохой пример в этом и сам не реагировал, если кто-то допускал своеволие в кадровых назначениях. О непорядках в кадровой политике с болью говорили на двух заседаниях Секретариата (5.12.1990г. и 10.04.1991 г.). Положение не менялось. Некоторые важные назначения проводились без предварительной проработки вопроса, без обсуждения. К примеру – единоличное решение о назначении Пуго Б.К. Министром Внутренних Дел СССР.
Не описываю деяния последующих Министров обороны. Я с ними не служил, поэтому пользоваться мнением кого-то, не имея собственного, не хочу. Первоисточник должен быть надежен.
Генерал-полковник Скоков Виктор Васильевич
Говоря о Д.Т. Язове, нельзя не ввести сюда же имя генерал-полковника Скокова Виктора Васильевича, командующего Прикарпатским военным округом. Я прибыл в округ на полгода раньше его. Таким образом, я практически четыре года до назначения в ЦК все время работал с ним.  Скоков В.В. назначен Командующим Прикарпатским военным округом после Беликова.  Заслуженно назначен. Скоков имел уже большой опыт в этой должности. Длительное время командовал Северо-Кавказским военным округом. Прекрасно подготовлен в военном отношении. Умный, честный, прямой, способный при случае постоять за себя, не воспринимающий таких проявлений как подхалимаж, приспособленчество.
Но, полагаю, именно с этого времени, с прибытием Скокова, Прикарпатский округ стал ходить в пасынках.  Ну, не взлюбили Скокова некоторые из окружения Язова потому, что Министр лично не жаловал Скокова. Вот здесь и зарыт корень проблемы. Отсюда наезды в округ с проверками одна за другой. Совещания с разносами стали для нас обыденным делом. И мы уже к этому стали привыкать. Острота восприятия уменьшилась. Потому, что упреки были по многим позициям несправедливы.  От того, что я открыто был на стороне Скокова, поэтому и ко мне Язов стал относиться плохо.
Прошло более двух десятков лет, как я был уволен из Вооруженных Сил. Часто встречаюсь с сослуживцами. Вдруг неожиданно мы встретились с Виктором Васильевичем при получении предпраздничных подарков от местных властей. Он тоже «чернобылец» и, оказывается, мы состоим в одной организации.  Я рад был увидеть своего командующего.
Слово за слово. Разговорились. Ударились в воспоминания, как присуще пенсионерам. Скокова что-то вдруг «понесло». Он и раньше был разговорчив, а здесь захватил всю инициативу. Вспоминали совместную службу в Прикарпатском военном округе. Разговор зашел о Язове. Я, видимо, спровоцировал Виктора Васильевича давно интересующим меня вопросом:
– С каких пор вы с Язовым в недружественных отношениях? Правда ли говорят…
Он сразу меня перебил и ответил: правда! А речь шла о том, как в далекие годы, когда и Скоков и Язов командовали военными округами, т. е были равны в должностях, Виктор Васильевич «послал» Язова на три известных буквы. Мне давно рассказали эту историю. Но я хотел услышать это из первых уст.
А произошло у них вот что. Как-то, в перерыве одного из крупных совещаний в Москве, Скоков стоял в окружении коллег и рассказывал очередную байку с не литературным прокладом. Скоков непревзойденный анекдотчик и матерщинник. Окружившая его небольшая группка коллег обращала на себя внимание периодическими взрывами хохота. Мимо шел Язов. Он услышал разговор, подошел и сделал Скокову замечание:
– Вы же командующий округом! Как вам не стыдно!
А Скоков здесь же, при публике, ему отпарировал: – Пошел ты на …
Виктор Васильевич, действительно был матерщинником высшего класса. У него это так хорошо и складно получалось, что воспринималось как-то просто, легко, как обычная речь. Как у того боцмана. Он иногда не смог удержать себя даже на заседаниях Военного совета округа.
Много лет прошло после того инцидента Язова и Скокова.  Надо же так случиться, что спустя какое-то время статусы поменялись. Язов стал Министром обороны и, тем самым, прямым начальником Скокова. Но старое оказалось слишком сильным, чтобы его забыть такому человеку, как Язов. Это и было первоначалом их неприязни друг к другу.
И вот сейчас, когда мы оба встретились пенсионерами, Виктора Васильевича будто прорвало на воспоминания. Видимо, надо было кому-то выговорить наболевшее. Он рассказывал то, что происходило уже после моего убытия из округа. Я уже работал в Москве, в ЦК КПСС. После августовского переворота был вынужден по собственному желанию уволиться с военной службы. А Скоков и при Ельцине еще некоторое время командовал Прикарпатским военным округом, который отошел к Украине. Его уволили с этой должности после того, как он отказался присягать на верность Украине.
Виктор Васильевич поведал новые, просто удивительные факты. Однажды, вспоминает Скоков, раздается звонок. На проводе лично Язов: –Товарищ Скоков! Вы командуете округом или нет?
Скоков молчит. Не понимает, о чем же идет речь. Ждет разъяснений. Язов продолжает: – Вы что не знаете, что в Ровно (и еще где-то) поставили памятники бывшим  бандеровцам?
Скоков: – Знаю, товарищ Министр. – Так почему вы миритесь? Приказываю взорвать памятник в Ровно.
– Товарищ Министр! Я не могу это сделать. В функции местных властей я не вмешиваюсь. Памятники – это их прерогатива. К тому же, это невозможно исполнить.
– Так вы отказываетесь исполнять приказ?
– Да, товарищ Министр. Я не буду это выполнять.
– Тогда я пришлю Вам своего представителя, который способен выполнить мои распоряжения.
Скоков:  –Только пусть прибывает в цивильной одежде.
Язов бросил трубку. И действительно, через какое-то время прибыл высокопоставленный генерал. Бывший десантник. Зайдя к Скокову, он изложил приказ. Скоков ему дал ряд советов. Во-первых, снять генеральскую форму. И на место исполнения решения прибыть в штатской одежде. Во-вторых, к памятнику подойти с цветочком. Якобы возложить, но главное, наклониться и незаметно посмотреть, как он охраняется.
Тот послушал мудрый совет и сделал все так. Потом вернувшись, благодарил Скокова за разумные советы. Памятник охранялся как объект особого назначения. Любая попытка что-то предпринять даже силами десантников (как предполагалось) могла привести к не предсказуемым результатам и крупным дипломатическим последствиям. Западная Украина уже жила своей политической жизнью.  Странно, что Язов этого не знал. Либо не хотел знать.
Второй звонок Язова Скокову, о котором рассказал Виктор Васильевич, не менее удивителен. Опять упреки командующему округом в военно – политической бездеятельности. Оказывается, что в городе Львове будут сносить памятник В.И. Ленину, а командующий не противодействует. На слова Скокова о невозможности военного вмешательства, Министр выговорил ему и прервал разговор.
Через некоторое время, опять звонок. Язов упрекает Скокова В.В. в том, что в окружной военный госпиталь поступают раненные военнослужащие округа, а командующий опять не в курсе события. Скоков обещает разобраться и доложить. Разобравшись, Скоков с большим удовлетворением, как он сказал, докладывает Министру: – Товарищ Министр! В военный госпиталь поступают раненые, но это не военнослужащие округа.
Язов: – А чьи же они?
Скоков (язвительно): – Ваши, товарищ Министр. Это курсанты Львовского Высшего военно-политического училища. Они подчиняются не мне, а Министру обороны и начальнику Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. Команда противодействовать сносу памятника поступила начальнику училища из Москвы.
Язов опять прервал разговор. Действительно, ретивость кого-то из ГлавПУра (такие приказы не отдаются рядовыми сотрудниками) обернулась десятками избитых курсантов. Когда строй курсантов хотел окружить памятник и не допустить сноса, на молодых ребят напали «крепкие ребята» и стали их избивать. Вот чем заканчиваются авантюрные решения московских руководителей. На календаре был уже 1991 год, а мышление московских военных, включая такое высокопоставленное лицо, как Министр обороны, осталось на доперестроечном уровне.   
Да, пусть меня простит читатель, что слишком много я уделил внимания Язову Д.Т. Накипело. Прорвалось, вылилось наружу то, что накопила память.  Как будто исповедовался. Честно скажу: выговорился, и стало легче на душе. Тот, кто прочитает эти строки, пусть не воспринимает мое повествование, как запоздалую месть. Я рассказал честно, возможно эмоционально, но не откажусь ни от одного своего слова. Последние приведенные эпизоды я постарался изложить близко к оригиналу.
Я полагаю и это мое личное мнение, что человек в ранге Министра обороны не имеет права вести себя так, как описано выше. Он лицо государственное. На нем лежат функции не только организационно – созидательного  характера, но и воспитательные. Армия не барская усадьба, где можно показывать свой характер, неспособность управлять подменять жестокостью. С него берут пример отдельные офицеры, неспособные как положено выполнять свои обязанности. В таких частях и подразделениях процветает «дедовщина», покровительство казарменным хулиганам со стороны безвольных командиров. Страдают подчиненные, в конечном плане молодые солдаты, над которыми измываются все, кому не лень.
Согласен, что Дмитрий Тимофеевич принял Вооруженные Силы не в лучшем состоянии. По многим позициям, особенно по дисциплине, были явные провалы. Но и при нем, при его повышенном внимании к этому вопросу, статистика по дисциплине менялась не в лучшую сторону. Я это говорю с полной ответственностью за свои слова, ибо должность начальника Политического управления военного округа обязывала знать всю подноготную жизни войск, вплоть до казарм. Встречи на совещаниях и обмен мнениями с коллегами подтверждал мое мнение, что в целом состояние дел в войсках примерно одинаково.  Армия разваливается, ухудшается качество офицерского состава.
Не хочу заниматься обсуждением состояния войск после моего увольнения из армии и развала Советского Союза. Я не служил, поэтому официальной статистики не имел. А передавать то, что кто-то, где-то, кому-то сказал – это мне не свойственно. Но о том, что армия разваливалась окончательно, информации было более чем достаточно даже в открытой прессе.
Достоянием меня стал официальный документ «Справка-доклад  о результатах проверки Московского военного округа с 8 по 16 августа 2002 г.».  Вот некоторые выдержки:
– на период проверки самовольно покинули часть 131 военнослужащий. Только в одном полку «таманки» (Таманской дивизии) 76 таких случаев»;
– у солдат создалась психология вседозволенности при совершении дезертирства. Каждый солдат знает, что ему, в крайнем случае, надо пойти в комитет солдатских матерей и пожаловаться на командиров;
–массовое сокрытие случаев самовольного оставления части (СОЧ);
–офицеры обстановкой в воинских коллективах не владеют. Многие дискредитировали себя пьянством, казнокрадством;
–системы обучения и воспитания сержантов нет и т.д, т.п.
И это творится в одной из самых элитных дивизий Российской армии. Добавлю: в придворной дивизии.  Документ был подготовлен для Министра обороны. Значит он немного приглажен, формулировки даны не в резкой форме. Армию в состоянии хуже некуда принял новый Главнокомандующий Владимир Владимирович Путин.
Среди военных, власть имевших, модным стало создавать или прикрывать небольшие коммерческие фирмочки по продаже военного имущества и вооружения. Особенно доходными были контракты по продаже военных кораблей как целиком, так и в виде разделанного металлолома, армейского вооружения.
К примеру, только один факт. Коммерческая фирма «АНТ», организовалась, как только в СовМине приняли документ, касающийся деятельности коммерческих структур. Дельцы сразу же заручились разрешительными документами ЦК и Совета Министров и погнали с Урала эшелон с танками для продажи за рубеж. Они даже сумели добиться Постановления Политбюро ЦК по этой сделке, которое подписал лично М.С. Горбачев. Только благодаря бдительности пограничников эшелон задержали на границе. Пробушевавшие несколько дней в верхних эшелонах власти гневные страсти и угрозы наказать виновных постепенно затихли и все тихо завершилось «Выговором» чиновнику СовМина. Это факт был предан огласке благодаря разгневанности и напористости первого секретаря Краснодарского крайкома партии Полозкова И.К. Но с этого времени и с этого документа пошло неслыханное разворовывание государственного, прежде всего военного имущества. У Армии крали все, что могли, но не давали того, что положено. Обирали даже солдата.
Несколько сгущаю краски, но в целом я называю вещи своими именами. Может быть и поэтому Язов срывался, чувствуя свое бессилие.
Время лечит. Как–то, на каком-то мероприятии, посвященном 65–летию Победы в Великой Отечественной войне, я встретился с Дмитрием Тимофеевичем. Он тепло поздоровался со мной со словами, которых я не ожидал:
– Женя, здравствуй!
Да, надо забывать старые обиды. От этого обращения мне как–то стало приятно. И… жалко его. Больше мы с ним не общались.

С ними работал, у них учился      
За длительный период службы политработником я познакомился со многими коллегами. Очень сожалею, что не записал фамилии моих подчиненных политотдельцев в Выборге, Петрозаводске, Риге, Львове. Тех, кто помогал мне в становлении на каждом новом месте, кто самоотверженно исполнял свои обязанности, кто бескорыстно помогал мне в становлении. А сейчас не могу вспомнить все фамилии. Вдруг кого-то не назову. Будет справедливая обида. Я помню всех, с кем пришлось работать и кто мне помогал в становлении. Вспоминаю с благодарностью.
Поэтому не буду стараться перечислить всех, а ограничусь только фигурами моих непосредственных начальников. Тех политработников, кому я подчинялся напрямую по службе, кто мне помогал, кто меня растил и благодаря кому я поднимался по служебной лестнице.
Генерал армии Лизичев Алексей Дмитриевич.  Эту фамилию я назову первой, ибо из крупных политработников судьба свела меня с ним раньше всех. С Лизичевым я познакомился еще на заре моей офицерской службы, будучи инструктором отдела комсомольской работы ПУ ГСВГ. Он был по-существу, первой «крупной» для меня фигурой на начальном поприще политической деятельности. И завершать армейскую службу перед назначением в ЦК КПСС мне пришлось тоже под его непосредственным руководством.
Свел случай. В 1962 году подполковник Лизичев, только что назначенный помощником начальника Главного политического управления СА и ВМФ по комсомольской работе, решил первое ознакомление с войсками начать с Группы советских войск в Германии. Он высказал пожелание посетить все армии и встретиться по маршруту с комсомольским активом частей. Майор Валентин Серебряков, тогдашний помощник по комсомольской работе в ГСВГ, поручил мне сопровождать Лизичева, ибо я, как прослуживший в Германии более 5 лет, хорошо знал расположение войск. Пять суток мы были вместе. За это время я хорошо узнал этого человека.
Доступный, не кичливый, выделяющийся какой-то своей особой скромностью, умный, эрудированный, хороший оратор для любой аудитории. Этим он подкупил меня, тогда еще рядового комсомольского работника. Мне приходилось много видеть приезжающих из Москвы начальников разного уровня, в том числе комсомольских работников, но такого простого в обиходе я встретил впервые.
Что мне еще запомнилось с той встречи? В моем представлении приезд вышестоящего начальника в войска – это, перефразируя известное выражение, «явление москвича перед провинциалами» с попыткой показать свою высокую осведомленность и посвященность во что-то такое, что до нас, якобы, это не скоро дойдет и тд. и т.п. И, как правило, указание: собери аудиторию в клубе. Выступление только с трибуны. Стремление ясно – чтобы у публики рты были раскрыты. Но не всем это удавалось. Порой солдатская аудитория откровенно спала.
Подполковник Лизичев же повел себя как-то не так. По продолжительному пятидневному маршруту по войскам состоялись запланированные встречи и беседы с активом. Порой длинные, многочасовые велись в клубах, ленкомнатах. Краткие встречи на полигоне, на танкодроме, в учебных и тренажерных классах, но они тоже оставляли у солдат и офицеров хорошее впечатление. Лизичев залезал в тренажеры танков и БМП, выполнял упражнение стрельб, не стесняясь наблюдавших солдат.  Я (по молодости возраста и комсомольского стажа) ожидал красивых лекций о комсомольской работе, а он приземлял нас к проблемам увеличения числа отличников, мастеров военного дела, эффективности комсомольских починов. Только много позже, придя в ГлавПУр, мне многое стало более понятно. Руководство Главного политического управления, начиная с начальника, заместителей жили проблемами войск, боевой готовности, полевой выучки, воинской дисциплины и приучали так же думать и работать всех политработников, всю энергию политического состава направляли на решение этих задач.
Может быть, с тех пор я понял, что в солдатской аудитории будут считать себя своим, если ты вернулся в полк со стрельбища с солдатами в одном кузове и лежал с автоматом в очередной смене на огневом рубеже. Полученная тобой оценка за выполнение упражнения учебных стрельб не играла роли. Главное – они видели тебя в поле. 
Когда Алексей Дмитриевич убывал в Москву и мы прощались на Вюнсдорфском вокзале, он, как мне показалось, с особой теплотой пожал мне руку и сказал фразу, оказавшуюся пророческой и реальной:
      – Будешь помощником по комсомолу Вооруженных Сил.
Такие слова не забываются, я их запомнил на всю жизнь и поэтому привожу дословно. Конечно, это было сказано, как положенная дань в прощальной ситуации, но сказал это он не громко только мне. Видимо, это было скорее всего своеобразное спасибо за внимание, которое я проявлял к нему в совместной поездке по войскам Группы войск. 
Но ведь так и получилось...Действительно, через десять лет я возглавил комсомол Вооруженных Сил Советской Армии.
Кстати, вспоминаю аналогичную ситуацию с Лизичевым. Я был очевидцем эпизода, хотя сам Алексей Дмитриевич утверждает, что этого не было. Было это Алексей Дмитриевич! Когда Вас назначили на должность члена Военного совета –начальника Политуправления Забайкальского военного округа, Вы пришли, как полагается, представиться начальнику ГлавПУра. Я находился в приемной и ожидал окончания вашей встречи. Вот дверь открылась и в приемную вышли Вы с Епишевым. Я отчетливо слышал и мне запомнились слова, которые сказал Алексей Алексеевич Вам при прощании: 
– Ну, давай. Желаю успеха. Готовься. Потом займешь этот кабинет.
И он жестом показал на свои апартаменты. Лизичев, видимо, от растерянности в этой ситуации ничего внятного не мог сказать. Было какое-то бурчанье (я даже не разобрал). Очевидно, был в шоке от такого напутствия.
То, что Епишев вышел в приемную лично проводить кого-то – это уже событие. Я лично больше не помню такого случая. И последующие назначения Лизичева А.Д. свидетельствовали о последовательном и целенаправленном выращивании Епишевым своего наследника. Спустя 10 с небольшим лет, Алексей Дмитриевич Лизичев занял этот же кабинет.
Мне пришлось недолго прослужить и под его непосредственным руководством. Будучи начальником политуправления Группы советских войск в Германии, он предложил и меня назначили к нему первым заместителем. Лизичев остался таким же, каким я описал его в молодые годы. Только страшно и очень заметно переживал за промахи подчиненных или замечания в адрес политуправления. Курил, пыхтел и вздыхал. За все переживал, все недостатки принимал близко к сердцу. Подчиненных не ругал. Если и хотел что–то высказать, то делал это без унижения людей. Ошибки подчиненных брал на себя.
Вспоминаю эпизод. Идут крупные фронтовые учения. Группу войск инспектирует Москва. Я только что назначен в политуправление и на такого рода учениях и в такой роли выступаю впервые. Не хочу упоминать тех, кто меня откровенно подставил, но и я тоже переоценил свои возможности. Главный документ Политуправления «План политической работы»   на стратегическую операцию не получился и он не был представлен инспектирующему в установленный графиком срок. К тому же он не получился по качеству. Во все этом виноват только я. Мне бы как первому заместителю заставить выполнить эту работу тем, кому положено. К тому же Алексей Дмитриевич с сигналом тревоги собрал заместителей и начальников отделов и еще раз уточнил задачу каждому. План политической работы на операцию должен был сделать полковник В. Сеин, зам. начальника политуправления – начальник отдела пропаганды. Но тот обманул Лизичева, заявив, что его якобы потребовал к себе один из высокопоставленных проверяющих. Так это или выдумка самого Сеина, никто перепроверять не стал. А он доволен. Точнее, улизнул от этого поручения. То же сделали два других заместителя. Короче, дружно разбежались.
Бывало, что некоторые проверяющие иногда приглашали работников политуправлений в качестве помощников. А те, по-существу, фактически выполняли обязанности адъютантов и за все время учений не испытывали физических трудностей. Конечно, это легче, чем неделю находиться в поле, трудиться не покладая рук, сутками не спать. Лизичев промолчал, а я дурень, проявил ненужную в данном случае смелость. Дескать. зачем их упрашивать, я сам … А у самого не получилось. Два рекомендованных мне в помощь инспектора оказались совершенно не подготовленны к этой работе и мне сразу признались в этом. А я тоже постеснялся признаться своему начальнику, что не занимался ранее таким документом. Первый заместитель должен заниматься организацией работы всего коллектива политического управления, прежде всего инспекторского состава. А я сел за эту бумагу и не справился.
Из этого негативного события мне стало очевидным, что у Лизичева нет сплоченного коллектива, его заместители и руководители отделов готовы подставить любого соперника, работают каждый сам на себя. Все они имеют высоких покровителей в Москве и поэтому так нагло ведут себя. Мне сразу дали понять, что не признают меня за начальника. Здесь подвернулся удобный случай показать мне кто есть кто. Я знал, кто у кого в Москве покровитель в высоком кресле.
        Вернусь к своему позору. Алексей Дмитриевич взял у меня то, что должно называться «Планом», закрылся и через какое-то время вернул мне для передачи машинистке. С опозданием, но план был сверстан. Я же, как первый заместитель, чувствовал себя прегадко. Первое для меня испытание и… блин комом. Лизичев зла не затаил. Возможно, он осмыслил, что в данной ситуации больше его вина, а не моя. Никогда он не вспоминал об этом эпизоде.
 Проверяющий нас начальник Политуправления Дальневосточного военного округа генерал Новиков В.П. неприкрыто и злорадно улыбался от предвкушения поиздеваться (не преувеличиваю) над беспомощностью политуправления, а, точнее лично над Лизичевым.  Видимо, в дальнейшем я набрался некоторого опыта. Группа планирования была сформирована заново, подготовлена и проводимые в дальнейшем учения, а их в ГСВГ было достаточно, подтвердили это. 
На долю лично Лизичева А.Д., занимавшего должность начальника ГлавПУа, пришелся не легкий период горбачевской политической перестройки. Такие как Лизичев, уже не интересовали Горбачева и его окружение. Высший политический военный орган был бесцеремонно отодвинут на задний план. Возможно, от этого некоторые новшества нового начальника ГлавПУра войсковые политработники даже крупного ранга не понимали. Алексей Дмитриевич понимал, что и его судьба предрешена. Правильно поняв, что свою волю уже он показывать не сможет, он принял единственно правильное решение – уйти в отставку.
Как-то, в разгар политического ажиотажа о начале пресловутой ,,перестройки,, (начало 1986 г.) на базе Прикарпатского военного округа готовились к сборам руководящего состава Вооруженных Сил. Сборы проводил Министр обороны. Я начальник политического управления округа и на мне лежала ответственность за подготовку многих вопросов, в том числе показательной наглядной агитации. Все готовилось по плану, вдруг поступает распоряжение ГлавПУра о том, чтобы повсеместно на всех стендах (в ленкомнатах, уличной, клубной наглядной агитации) фотографию начальника Главного политуправления Лизичева А.Д. переставить со второго места в конец группы высшего начальствующего списка.
Это было что-то новое. Даже крупные по должности политработники болезненно восприняли это нововведение, а в военных округах многие политработники откровенно саботировали это указание. Дескать, ГлавПУр сдает позиции добровольно. Я тоже сразу не понял этого жеста. Но для политработников это стало сигналом к переменам. Фотография Епишева незыблимо находилась на втором месте после Министра обороны. Но Алексей Дмитриевич со своей подкупающей улыбкой объяснял это тем, что ,,надо быть скромнее,,. Возможно, а теперь и я это уразумел, он был прав, предвидя усиливающиеся настроения недовольства властью политорганов среди части высшего генералитета. События 1991 года выявили, кто есть кто. Первыми начали рвать партийные билеты некоторые крупные военачальники. За изъятие 6-ой статьи из Конституции голосовали многие видные деятели. Маршал Куликов В.Г. в своих публичных выступлениях хвалился своим участием в этом голосовании.
Все это свидетельствует о том, что Лизичев трезво и грамотно оценивал политические события, как говорят, видел и анализировал на два шага вперед. И его решение о досрочном увольнении из армии и не желание избираться на XXVIII съезде в высшие партийные органы, тоже свидетельство того же. Я и некоторые политработники не одобряли уход Алексея Дмитриевича из армии. Но спустя какое-то время, я осознал правоту его решения и дальновидность мышления. Он не позволил глумиться над собой, как это было сделано в августе 1991 г. в отношении многих политработников.
Если честно высказать свое мнение об Алексее Дмитриевиче, то как организатора я не считаю его сильным. Ему можно было доверять любые высокие посты и он может эффективно работать, но под чьим-то прикрытием. Идеальное сочетание было тогда, когда он работал с Министром обороны Соколовым С.Л. Поговаривали, что у них семейная близость. Наилучшая должность для Лизичева –  это быть или заместителем начальника ГлавПУра по пропаганде или другая крупная. Например, работа в ЦК КПСС на правах Секретаря ЦК. Он в этом плане был бы не слабее многих из последнего состава. Ум, стратегическое мышление, образованность, глубокие знания во всем, внутренняя и внешняя культура, подход к людям – все это было присуще ему. В той горбачевской обстановке, когда он пришел к руководству политорганами и к тому же имея такого Министра обороны как Язов Д.Т., он работать не мог. И он принял самое правильное для того времени и для себя решение: уйти в отставку.
Я поздно узнал, что Алексей Дмитриевич обладает даром писать стихи. Мне он подарил небольшой сборник. Я полистал его.  Откровенно, мне понравилась его поэзия. Одно из его сочинений посвящено всем 13 помощникам по комсомольской работе ГлавПУра. Приведу только небольшую часть этого стихотворения.
О себе он писал:
Седьмым же стал покорный Ваш слуга
И молодежью, вроде, признан был,
                Осваивал работы берега,
                Среди своих не худшим слыл.
А вот четверостишье, посвященное мне:
Его (Зинченко, предшественника –авт.)
сменил в отделе Махов Женя,
Уравновешенный, спокойный, деловой.
Он избран был в Политбюро на время.
Сейчас – ученый, хоть и небольшой
И в заключение о всех 13-ти помощниках пом. Нач Главпура:
Вот перечень ребят, закалку что прошли
От роты до отдела, в нашем Главке,
Где все они такой трамплин нашли,
Который был дороже всякой Ставки
Рано ушел из жизни этот человек. Память о нем я сохраню.  И то, что на прощании с ним в мемориальном зале Троекуровского кладбища мне было предоставлено первое прощальное слово, я воспринял как подтверждение и признание дружеского отношения ко мне Алексея Дмитриевича Лизичева со стороны его супруги Киры Алексеевны, его детей и коллег по работе.
Генерал-полковник Горчаков Петр Андреевич был первым из моих прямых начальников. Я был назначен помощником начальника политуправления по комсомольской работе в Прибалтику. Членом военного совета, начальником Политуправления был генерал-полковник Петр Андреевич Горчаков. Хоть и политработник, но некоторых качеств ему явно не хватало. Говорить красиво и привлекательно не умел. Доклады делал плохо. Если разговаривает, то как куски бросает отрывистые слова. Немногословен. Суровый, недоступный внешне. Но это для тех, кто его или не знал, или кому он испортил карьеру. Подчиненные его уважали. За порядочность, прямоту, заботу о сослуживцах. Те, кто добросовестно работали, всегда могли надеяться на справедливость.
Первая из встреч с моим начальником – генерал-полковником Горчаковым Петром Андреевичем достойна описанию.
Петр Андреевич, политработник с огромным стажем, участник Великой Отечественной войны, за форсирование Днепра получивший звание Героя СССР.  Массивный, ростом более двух метров, за глаза его звали Петр Великий. Совершенно лишенный каких-либо эмоциональных черт, по характеру более предназначенный на командную должность, тем не менее имел большой авторитет в армии.
В указанное время я прибыл к нему для представления в связи с назначением к нему помощником по комсомольской работе. Захожу в кабинет, представляюсь.  Горчаков сидит, не поднимая головы и вдруг бросает мне только одну фразу:
– Идите. Работайте.
Я растерялся. Полагал, что пригласит сесть, поговорит. Что-то спросит. А здесь только два слова напутствия. Вышел в приемную. Стою, как ошалелый. Генерал Овчаренко Иван Максимович, его первый заместитель, взял меня под руку, повел в свой кабинет и успокаивая сказал: – Вот такой шеф. Привыкай. Будет долго присматриваться. Проколов, грубых ошибок не прощает.
Командующим Прибалтийским военным округом в то время был легендарный генерал армии Хетагуров Георгий Иванович, уроженец Северной Осетии. Герой Советского Союза. Свыше 50 лет он отдал армии. Начал воевать в Гражданскую войну 17-летним пареньком, с образованием церковно-приходского училища. Продолжал получать военное образование в ходе службы. Участвовал во всех сражениях от гражданской войны до Великой Отечественной и разгрома Японской армии. После войны командовал рядом армий и военных округов. Очень оригинальный человек. Для него не было авторитетов. Он мог, к примеру, сидя в Президиуме конференции наклонить голову под стол и курить, пуская клубы дыма из- под скатерти. Я не знаю, какие были у них взаимоотношения с Горчаковым, но, по-моему, они не мешали друг другу. Я общался с командующим не часто. Все вопросы решал с Петром Андреевичем.
Прошло несколько месяцев моей работы с ним. Замечаний по работе мне не было. Но только тогда, когда мы подготовили и хорошо провели на высоком уровне комсомольскую конференцию с участием первых секретарей ЦК комсомола Прибалтийских республик, лед растаял. Через полчаса после завершения конференции вызвал меня к себе. Ну, думаю, будет разнос за что-нибудь. Он также не приглашая сесть, говорит: 
– Хорошо подготовил конференцию. А как гостей будешь провожать?
Я понял, о чем речь. (О прощальном ужине –авт.)
  – Петр Андреевич! Фуражку по кругу.
Горчаков ценил смелость в ответах и прямоту. Вдруг улыбнулся и говорит:
– Позвони начфину. Я ему сказал.
Начальник финчасти штаба уже получил от него указания и безприкословно выделил нам некоторую сумму. Конечно, это противозаконно, но не для Петра Андреевича.  На следующий день пригласил меня и расспросил о проводах и прочее. Пожал руку и опять сказал свое: – Ну, иди работай.
Тем самым он показал, что меня он воспринял, как работника политуправления. И я без боязни заходил к нему в кабинет, если возникали какие-то проблемы. Горчаков был оригинальный человек. Он никогда (по крайней мере я не видел), чтобы он при встречах с кем-то выше его по должности менялся внешне. Ведь порой видишь своего кумира с разными лицами. В зависимости от собеседника. По натуре он хмурый, неразговорчивый, а встречая или общаясь с каким-то чином выше его. лебезит, не в меру улыбается, голова как у кукушки поддакивает. Не называю фамилии, некоторые обозначены в этой книге. А Петр Андреевич всегда был сам собой. У него всегда свое мнение о ком-то. Вспоминаю до сих пор ситуацию, в которую я однажды попал.
Май 1975 г. Завершалось Всеармейское совещание отличников боевой учебы. В перерыве между окончанием дебатов и закрытием была процедура фотографирования участников (по делегациям) у Знамени Победы. Это было решением ЦК ВЛКСМ. Начальник ГлавПУра Епишев А.А. поддержал эту инициативу и определил для военных разнарядку в 1600 человек, а фактически мы сфотографировали 1800 отличников. Мероприятие проходило очень торжественно. В тот день с воинами фотографировались известные фронтовики, Герои СССР генералы Людников И.И., Драгунский Д.А., Гусаковский И.А. и прибыл по нашему приглашению полковник Константин Самсонов, воодружавший на рейхстаг Знамя Победы. 
Мне сказали, что подъехал Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Тяжельников Евгений Михайлович. Я его встретил, проводил в комнату Президиума, где находились Министр обороны, начальник ГлавПУра и другие военачальники. Подошел к находящему здесь же генерал-полковнику Горчакову П.А. и тихо спрашиваю у него: – Тяжельникова приглашать на фотографирование с воинами? И вдруг Петр Андреевич говорит: – Не надо.
Я в шоке. Что делать? Подхожу к секретарю ЦК комсомола Арутюняну С.Г., курирующему армию и шепчу: – Сурен! Не говори Тяжельникову, что фотографирование начнется через 10 минут.
Надо было видеть, как округлились красивые армянские глаза. Что? Отказано Первому секретарю?   Отказано нам, ЦК? Ему это было дико слушать. Я тихо его убеждал, что потом объясню. А сейчас просил не говорить. Он так и сделал, но лично обиделся, что мы так поступили. Виктор Байбиков, зав. Оборонным отделом ЦК сказал мне здесь же: – Да! Такой пощечины мы не ожидали.
Почему я обратился к Горчакову, а не к своему непосредственному начальнику Епишеву? Да потому, что Министр обороны высказался в узком кругу, пока они собирались, чтобы комсомольцы фотографировались только с известными Героями войны, находящимися в запасе. А кадровым военным можно подождать.  Мы так и сделали. Не фотографировались ни Министр, ни начальники Главков. Но Тяжельников?! Это – особая статья. Хорошо, что Евгений Михайлович, надеюсь, так об этом и не узнал.
До конца жизни Петр Андреевич ко мне относился очень тепло. В отставке, уже сильно болен, но почему-то часто звонил мне и всегда вопросы:
 – Женька! Как дела? Где работаешь? Сколько получаешь?
Его супруга, прежде чем соединить меня по телефону, давала мне немного информации о состоянии Петра Андреевича. Говорила, что я был один из немногих, с кем ему было приятно разговаривать. Вот таков был один из моих учителей.
При Горчакове меня назначили в Москву на комсомольскую работу, где посчастливилось поработать начальником комсомольского отдела у двух крупных политработников: генералов армии Васягине Семене Петровиче и Епишеве Алексее Алексеевиче. Работа в таких органах и бок о бок с такими профессионалами – лучшего университета не найдешь. В общей сложности пять лет работы в таких учреждениях дали мне солидную управленческую подготовку. Поэтому я не боялся назначения в войсковые политорганы. После ГлавПУра до конца военной службы я прошел должности начальника политотдела отдельного армейского корпуса, Общевойсковой армии, члена Военного совета ГСВГ и члена Военного совета-начальника политуправления Прикарпатского военного округа.
       Генерал-полковник Уткин Борис Павлович. Называя фамилии моих непосредственных начальников, я просто обязан сказать самые добрые слова и об этом человеке. Служба в Прикарпатском военном округе совпала с тем, что Уткин Б.П. стал моим прямым политическим начальником. Мне еще раз повезло на моего наставника. Я слышал от некоторых коллег, что им порой было невозможно служить с некоторыми своими вышестоящими начальниками. Бывали случаи, когда Командующие даже брали под свою защиту политработников от некоторых ретивых начальников политорганов.
От Бориса Павловича я не слышал ни одного обидного слова, не помню разносов или грубых замечаний по стилю моей работы в должности начальника политуправления Прикарпатского округа. Хотя не все безупречно было в моей деятельности. Начальник ГлавПУра Лизичев А.Д, неоднократно приезжал в округ, в том числе с Министром Обороны. И все было спокойно. Возможно, это было еще и потому, что меня надежно ,,прикрывал,, и всегда поддерживал прекрасный политработник,  прошедший большую школу командной и политической работы Уткин Борис Павлович.
Борис Павлович – участник Великой Отечественной войны. В июле 1941 года Уткин был направлен районным военкоматом в 1-е Московское Краснознамённое артиллерийское училище имени Л. Б. Красина, которое после участия в обороне Москвы стало 1-м гвардейским минометно-артиллерийским училищем. После окончания училища лейтенант Борис Уткин воевал в различных должностях.  Воевал на Воронежском, Степном, 2-м Украинском фронтах. Участвовал в Сталинградской битве, в битвах на Курской дуге и на Днепре, участвовал в Корсунь-Шевченковской, Уманско-Ботошанской, Ясско-Кишиневской, Карпатской, Дебреценской операциях, освобождал Венгрию и Австрию. В конце войны был назначен командиром 1-го особого дивизиона новых реактивных систем БМ-13ДД.
C 1953 г. на политической работе на должностях заместителя командира полка по политической части, начальника политического отдела артиллерийской и мотострелковой дивизий в Группе советских войск в Германии. Затем была служба в Уральском военном округе.
Последними должностями были: помощник Главнокомандующего войсками Варшавского Договора по политическим вопросам (Варшава, 1981—1982), заместитель начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота (1981—1984).
В 1984 по 1989 г.г. Уткин Б.П. возглавлял политическое управление Войск Западного направления (Ставки), где Главкомом был замечательный человек и любимый в войсках маршал Советского Союза Огарков Николай Васильевич. Эти годы как раз совпали с заключительным периодом моей войсковой службы, после чего я был прикомандирован в ЦК КПСС. 
           Генерал-полковник Борис Павлович Уткин, в некотором роде уникальный человек. Я бы назвал его интеллектуалом высокого уровня. По общей грамотности ему не было равных. Это энциклопедически образованный человек, постоянно загружающий себя новыми знаниями. Великолепный оратор. Он прекрасно разбирался в военном деле, был профессионалом политической работы. Конечно, более был склонен к идеологической деятельности. Особенно много внимания уделял сфере работы 7 управления (если коротко: спецпропаганде). Даже добился при поддержке маршала Огаркова проведения крупного стратегического учения по тематике спецпропагады с участием политуправлений некоторых армий стран Варшавского Договора. Учение прошло с боевым применением авиации, артиллерии, сухопутных войск. По – моему, это было единственное мероприятие такого рода за всю историю Вооруженных Сил СССР.
Что еще выделяло его среди коллег? Поощрял инновации. Во всем. Творческих, мыслящих людей выделял, ставил в пример некоторым шаблонщикам. С ним можно было быть откровенным и я знал, что он не использует доверительные разговоры для дискредитации собеседника. Давал практичные советы и не корил строго за промахи. Подчеркивал постоянно, что мы (члены Военных советов военных округов и флотов Ставки Западного направления) достаточно подготовленные и солидные люди, чтобы нам читать нотации. Вспоминаю «свою» последнюю партийную отчетно-выборную конференцию. Эта конференция более чем достаточно характеризует Б.П. Уткина как умного и опытного политработника и воспитателя подчиненных (говорю и о себе). И у него я учился премудрости. Вот поэтому я нашел место для описания партийной конференции именно здесь, в связке с Б.П. Уткиным.
Как принято, на такого уровня мероприятия, как окружная партийная конференция, приезжают представители вышестоящих органов: Главного политуправления, политуправления Сухопутных войск, политуправления Ставки. Меня в данном случае осчастливили не только ГлавПУр, но и Центральный Комитет КПСС. Прислали своих наблюдателей. Каждый из прибывших, якобы выполняя указания своего ведомства, должен прочитать все подготовленные документы, прежде всего доклад, и, чтобы показать свою роль, навязать кучу всяких добавлений: цитат, позиций, указаний, редакционных правок. Причем каждый считает только себя истиной в последней инстанции. Здесь ссылаются на инструктаж своего шефа. Между представителями верхов и моими политуправленцами нередко происходили перепалки. Дело доходило до того, москвичи угрожали проинформировать своих начальников о нашей, якобы, неправильной позиции.
           Вот и здесь произошло нечто подобное. Представитель ГлавПУра, кстати, мой старый знакомый со времен комсомола, ныне генерал, прибывший за пять дней до конференции, «забраковал» доклад и предложил свою помощь в доработке. Я не имел права отказать. Когда доклад уже был, по его мнению (естественно, с его помощью) «доведен до кондиции», прибыл представитель ЦК КПСС, тоже мой старый знакомый, которому когда-то я содействовал назначению в состав комсомольского отдела ГлавПУра. То есть тоже мой выдвиженец. И уже доработанный главпуровцем вариант ему тоже не понравился. Даже грозился звонить в ЦК о переносе конференции, якобы, ввиду ее неготовности. ГлавПУровец, защищая свой авторитет, встал в амбицию, доказывая, что конференция подготовлена и доклад отвечает всем канонам. В этой перепалке я посоветовал начальнику орготдела не встревать в их драчку, пусть правят текст как хотят.
А у меня был другой план. Все равно этих чиновников не переубедить, а вот обмануть можно. Я позвонил Борису Павловичу Уткину и сознался, что мною лично написан доклад, не трафаретный, а очень острый, вскрывающий многие язвы «беликовского правления», т.е.  очковтирательство, кумовство, подхалимаж, покровительство московских чиновников и последствие этих деяний. Доклад имелся только у меня, в рукописном варианте и о нем никто, кроме ближайших моих помощников, не знал. Я сказал Борису Павловичу, что хотел произнести именно этот текст. Московские гости о нем не знали
Мудрый Борис Павлович! Он мне сказал «добро», но дал очень ценный совет: собрать, не уведомляя об этом москвичей, весь состав политуправления, включая машинисток, зачитать им доклад, обсудить и при согласии моих подчиненных озвучить его на конференции с уведомлением, что я делаю доклад  от имени политуправления и с согласия всего коллектива. Обсуждение доклада напоминало встречу на конспиративной квартире. Москвичей отправили отдыхать, а сами, якобы, хотели пройтись по всем деталям завтрашней конференции. Закрылись в моем кабинете и мой верный адъютант прапорщик Николай Скурат стоял на страже и грудью защищал дверь от всех посетителей.
         И вот партийная конференция началась. С позой, свойственной московским представителям, оба сразу уселись в первом ряду стола Президиума, выложили из папок копии «моего доклада» и приготовились контролировать текст постранично. Так тогда было принято. Искоса я наблюдал за выражением их лиц. Надо было представить себе физиономии москвичей после того, как с текстом лежащих перед ними копий докладов сошлось только первое предложение: «Уважаемые товарищи делегаты конференции»!
                О нашей «коварной» задумке знали только политуправленцы округа. Больше никто не был посвящен в нашу тактическую игру. И теперь, перед политуправлением и залом, два высокопоставленных чиновника, мягко говоря, чувствовали себя неловко. Они выразительно переглядывались между собой, якобы ничего не понимая. Я их не жалел. С их стороны (вообще вышестоящих органов) часто  демонстрировалась надменность, проявлялось неуважение к труду младших по статусу, желание хоть чем-то принизить авторитет начальника политуправления, его аппарата, попытаться упрекнуть в некомпетентности.
Но здесь мы оказались мудрее. Сунули их мордой в лужу. В конце конференции они, сквозь зубы, но процедили  правильную фразу:
– Ну, ты дал! Научил нас.
          А у меня был необыкновенный душевный подъем. Конференция прошла хорошо. Доклад неоднократно прерывался аплодисментами. Такого откровения, что было в докладе, не ожидали. Тогда критика в армии была в загоне. Можно было распекать только подчиненных. Здесь же «Беликовщина» зазвучала как синоним вредного, опасного, не приемлемого метода руководства войсками.
Уткин Б.П. высказался тепло. Всю ответственность, за якобы, дезинформацию представителей вышестоящих органов он обещал взять на себя.  Включая информацию в ГлавПУр. Вот такой Борис Павлович. С ним работать было легко. Полное доверие. Тактичные советы. Таким же по стилю работы был и маршал Советского Союза Огарков Николай Васильевич.
             Какие личные взаимоотношения были у Главкома Ставки Западного направления и начальника политуправления – не мне судить, но для меня тандем Огарков – Уткин был идеалом и примером для подражания в отношениях между командующим и членом военного совета, командирами и политработниками.
            То же самое можно было сказать о Соколове С.Л. и Лизичеве А.Д. Два крупных военных деятеля, но единое целое в делах и отношениях. Мы, с командующим Прикарпатским военным округом генерал-полковником Скоковым Виктором Васильевичем, представляли тоже что-то подобное. Умнейший, толковейший, прекрасно подготовленный, требовательный командир и душевный человек Виктор Васильевич всегда мне доверял в принятых мною решениях и никогда не ставил политработников в неловкое положение. Что, кстати, очень любили делать многие военачальники.
Не могу, не назвать добрым словом своих наставников по работе в ГлавПуре генерал-полковника Ефимова Павла Ивановича, генерал-полковника Соболева Михаила Георгиевича, генерал-полковника Попкова Михаила Даниловича. В этот список я присоединю политработников войсковиков: генерал-полковника Родина Виктора Семеновича, генерал-полковника Репина Ивана Петровича, генерал-полковника Гончарова Николая Васильевича.
Это люди, к которым я мог обратиться в любое время по любому вопросу. Я не был у них в прямом подчинении. Но общаясь с ними, с них я брал пример в работе, у них учился управлению и особенностям политической работы. А они щедро делились своим богатым опытом, ни разу не попрекнув меня, что я пришел из Москвы.
Некоторые из них (Горчаков П.А., Попков М.Д., Родин В.С., Гончаров Н.В., Моисеев Н.А.) считались жесткими, сверх требовательными. Такие как они порой даже «подминали» под себя командиров и командующих. Их слово было обязательным для выполнения. Их побаивались и подчиненные политработники. Но они были авторитетными, справедливыми и честными политработниками. А по характеру суровы.
Большая часть политработников, к которой я отношу и себя, была более мягкой по взаимоотношениям с подчиненными. Мы не ставили перед собой цель быть выше командиров, подминать их. Но мы и не шли у кого-то на поводу (была и такая категория), а умели отстаивать свою принципиальную позицию, свое место в структуре армии. А в правах на самостоятельность в политической работе вообще ни в чем не уступали. Лизичев, как-то в рассерженном состоянии высказался, что мне бы надо побольше жесткости. Зачем? К кому? А он сам? Мог ли он защитить политработников от хамил, типа Язова?
Вообще следует сказать, что в большой когорте политработников Советской армии фактически не было недостойных высокого звания комиссар. Я знал только один пример, когда сняли с должности одного генерала – политработника за то, что у него в гостиничном номере ретивая дежурная обнаружила женщину. На завтра этот генерал уже был понижен в должности. Вот, кажется, и все, что запомнилось в этом плане. Два-три молодых политработника – комсомольца «погорели» тоже на этом и на спиртном. Вот и все, что осталось в памяти до начала 80-х годов. Поэтому авторитет политработников был высоким.
           Уходящие на заслуженный отдых ветераны как-то не назойливо, не выпячивая себя, готовили достойную замену. Вырастало новое поколение политработников, внося что-то свое, современное.  Большинство росли заслуженно, преодолевали последовательно все ступени, находясь в должности не менее трех-четырех лет. Но изменения и при том заметные происходили. Совершенно иную картину можно было наблюдать уже позже, особенно в 80 –90-х годах.
Армия сильна покровителем
Как-то услышал по телевидению (октябрь 2019 г.–авт.) слова: «Сталин был единственным из руководителей государства, кто заботился об армии. Больше никто…» Кажется ничего нового не открылось, но у меня ощущение такое, что очень к месту и ко времени сказано.
Слова запали в сознание. Этого политолога я много раз слышал. Я солидарен с его взглядами. Ведь верно сказано. Хотя это общеизвестно, но такое восприятие в нынешнее время, равно открытию. Умер Сталин. Сразу же прекратились его восхваления и поклонения. Пошла открытая борьба за кресла. С напором, достойным лучшего применения, развернулась вакханалия по развенчанию культа личности. Дошли до выноса тела из мавзолея. Режиссером и дирижером выступало первое лицо в государстве.
Я не политик, не историк. Но уровень моих познаний и мышления позволяет иметь собственное мнение, иногда не совпадающее с государственной позицией. Полагаю, такое умозрение было не только у меня.  Я просто человек, на глазах которого все это происходило. Слава богу, в то время я не занимал номенклатурных должностей и не размещался на больших мероприятиях в первых рядах, где обязательно надо было кричать, хлопать, изображать преданность. При Хрущеве и Брежневе многоминутные овации и рев масс в зале были обязательным элементом любого торжества.
Не хотелось бы здесь повторять общеизвестные истины. Какими мы вступили в войну? Просчеты и грубые ошибки руководства страны, включая Сталина, были явными. Уступали в начале войны врагу во всем: количестве и качестве техники, вооружения, командного состава. При формировании новых частей нередки были случаи, когда на несколько человек давали одну винтовку. Остальное, дескать, добудете в бою. Не хватало обуви, на ногах были обмотки. На вооружении трехлинейки с первой мировой войны.
Уже через два года, к Курской битве мы подошли другими. У советской армии наметилось преимущество в танках, самолетах, оружии. Проявляли себя молодые и талантливые полководцы. Войну закончили сокрушительным разгромом фашизма. Во главе государства все это время стоял Иосиф Виссарионович Сталин. Это его железная воля и отсутствие боязни за принятое решение вели от победы к победе.
Немыслимые по замыслу государственные решения реализовывались, только благодаря воле и твердости управления. Сталин умело расставлял молодые кадры. Знал все, по существу, о каждом вышедшем из цеха танке, взлетевшем самолете, пополнении, поступающем для войск. Можно ли назвать еще кого-либо из государственных деятелей периода войны, которых по значимости можно поставить рядом со Сталиным?  Развенчание авторитета стало возможным только потому, что благодаря таким, как Хрущев, мы сами опровергали фактическое, отказывались от наших исторических ценностей, а вездесущие негодяи глумились над нашими святынями и нас призывали присоединиться. Я никогда не разделял эти взгляды.  А с возрастом приучил себя мыслить самостоятельно.
Возвращаясь к начальной фразе о значимости Сталина для армии, я на виденном и пережитом за долгую службу убедился, что состояние армии как важнейшего государственного механизма прямо зависит от личного отношение к ней первого лица государства.
Я не делаю открытия. Эта формула объективна, как сама Армия, если такова существует. Она настолько проста, что доступна восприятию народных масс. Армия всегда была заложницей субъективного отношения к ней вершителя власти. Этот важнейший государственный орган как никто нуждается в покровителе, т.е. в личном внимании и заботе первого лица государства. Не в покровительстве в широком плане (где по циркуляру расписывают всех, кто за что отвечает, а фактически никто не отвечает), а именно добровольно возложенной на себя заботой первого лица о военных.
История свидетельствует, что при нашем укладе жизни политика и направление движения страны как правило определяется одним человеком –руководителем государства. Моя работа в партийных органах разного уровня, а особенно в ЦК, обязывала меня заниматься аналитикой, оценкой политической ситуации в стране и в армии. Даже просто я как каждый гражданин, имею право давать личную оценку любой политической фигуре, в том числе и Сталину. Но сейчас это не то, детское восприятие этой фигуры, как помню себя в школе в дни похорон вождя. Ныне это, во-первых, осмысление того, что написано и сказано об этом человеке и к тому же, я способен сформулировать собственную оценку.
О Сталине Иосифе Виссарионовиче сказано много. Сейчас вновь растет интерес к этой политической фигуре и не только потому, что отмечаем очередные годовщины Великой Победы над фашизмом. Личность и величие Сталина должны быть освобождены от всех заказных идеологических надумок и представляться в Истории в одном ряду с Великими. Кто бы сейчас не возмущался лично Сталиным, не пытался делать из него «чудовище», «кровожадного злодея», ничего у этих «хулителей» не получается. Правда берет свое. Опросы общественного мнения свидетельствуют о росте авторитета лично Сталина в обществе. Только на могиле Сталина у Кремлевской стены можно увидеть свежие цветы. В самое трудное время под его руководством в стране была создана мощнейшая промышленность и сильнейшая военная машина, которая сокрушила фашизм. Армия была детищем вождя и всеобщей любимицей народа. Поэты, композиторы сочиняли песни, стихи о могуществе Красной Армии. Художники, скульпторы прославляли ее в своих работах. О художественной литературе и говорить не приходится. «Несокрушимая и легендарная...»  – вот ее всенародная и справедливая оценка.
О Сталинском периоде жизни советского государства, о заслугах Красной Армии перед страной написано столько книг, поставлено столько великолепных кинокартин, что переписывать или перечислять здесь ТО, ВЕЛИКОЕ,  мне не по чести. Но хотелось бы, очень хотелось, чтобы Сталин перестал был яблоком раздора, спекуляций и причиной политических баталий. Я бы призвал приходящих во власть новых лиц перенимать для себя от каждого предшественника только лучшее. Задача трудная, но выполнимая. Для историков пора встать на тропу исторической правды, оставить все негативное, наносное, что допущено вождем, простить не объяснимую ничем личную жестокость его и подчиненных к людям. Почему жесткость и жестокость правления Петра Первого, Ивана Грозного уводят на второй план, а ошибки Сталина выпячивают как определяющими в его деятельности. Политика!
Одно сталинское качество видимо, сложно будет кому-то оспорить – это личная бытовая непритязательность, скромность.  И не было в сталинские времена открытого проявления барства, комчванства, жизни не по средствам, как мы наблюдали позже и до недавнего времени. Сталин не брал и другим не позволял. Последователи Сталина если брали, то орденами, титулами, но друзьям не препятствовали залезать в государственный карман. Самоограничения – сложный экзамен для начальников и не все выдерживают его. Особенно молодые выдвиженцы. А многие идут во власть только из-за прекрасного будущего, заранее предвкушая возможные блага, забывая о нормах приличия. Все послесталинские наследники власти в СССР и России, включая Ельцина, не выдерживали экзамена на личную скромность. Повода усомниться пока не дал В. В. Путин.
Да, война застала нас врасплох. Были огромные потери и людей, и территории. Были и уклонисты, и дезертиры, и предатели. Но это был мизер в сравнении с тем, что «встала страна огромная». И вождь был. И талантливые военачальники выросли. И народ выстоял, и армия свалила такую огромную силу, как фашизм.  Это известные истины, которые должны лежать в основе мировоззрения. Армию-победительницу любили. Помню, как сразу после войны гордо ходили фронтовики с боевыми наградами в застиранных гимнастерках, стоптанных сапогах. Много было калек. Но им подавали кто, что мог. В очереди за хлебом их пропускали вперед.
Время отражается в памятниках и символах. Одними можно любоваться и восхищаться своей историей. Другие могут вызывать неприятие. «Демократы» в 90-х годах единственно, на что были способны, это сносить советские памятники и устанавливать мемориалы своего мировоззрения. В парк «Мемориум» они свезли многое свергнутое с постаментов и создали нечто подобное историческому музею-кладбищу. В центре парка создана площадка с надгробиями, по содержанию которой можно без надписей понять, что она посвящена «вождю-убийце». Снятый откуда-то памятник Иосифу Виссарионовичу с отбитым носом стоит в окружении фрагментов тюремных застенков. 
Убежден, справедливость восторжествует. И личности Сталина будет воссоздано должное. Уверен, что не далее, как к 100-летию Великой Победы в Отечественной войне новый, по значимости и размерам равный Петру Первому памятник будет установлен не только в Москве и Сталинграде. Залогом убежденности является доработанная Конституция России с торжественным заявлением, что историческая справедливость является основой патриотического воспитания в России. И пора не раздумывая, смелее, начиная с букваря, не обращая внимания ни на что, ни на кого вводить в русский язык свои слова, простые, справедливые, исторически заслуженные оценки. Каждому воздать должное.
«Достойное» наследие для армии после Сталина
Умер Сталин. И что было дальше? К руководству страной пришел, как писала пресса, в результате подковерной борьбы, Хрущев Никита Сергеевич. Моя военная служба пришлась как раз на время начала и десятилетия его правления. Курсантом и младшим офицером я не разбирался, что там делается наверху. О власти судили по магазинным полкам и сплетням. Понимание, что много делается не так, пришло позже. За 10 лет его правления армия превратилась в обижаемого пасынка. Все это происходило на моих глазах.
Первое, что почувствовали на себе военнослужащие, а особенно фронтовики и ветераны Вооруженных Сил, были непродуманные и болезненные социальные реформы. Фронтовикам перестали платить за боевые награды. Пенсионные дела обстояли не лучшим образом. Особенно разрушающие деяния были связаны с массовым увольнением более чем миллиона офицеров. Естественно, для мирного времени армия была велика для страны. Надо было ее сокращать. Но если функционирует нормальное государство, такие крупные реформы продумываются, просчитываются. Здесь же, судя по всему, увольнение было спонтанным, непродуманным мероприятием. Те, у кого была возможность дослужить до пенсии, держались всеми возможными способами, порой терпя несправедливости и унижения. Молодые кадры, видя бесперспективность службы, в массовом порядке уходили в запас без пенсии.
Я помню, как расхожим призывом и образцом для увольняемых офицеров был пример майора Чиж, который после армии, якобы, сразу нашел себя в сельском хозяйстве. Он стал образцовым свиноводом. Его возносили все средства пропаганды и лично Хрущев. И на его примере призывали уволенных офицеров заниматься свиньями, коровами, кукурузой и т.п. 
Карлик от власти не мог свыкнуться с тем, что кто-то может заслонить его мнимое величие. Расправившись со Сталиным, Никита Хрущев свой гнев обрушил и на высший генеральский состав Вооруженных Сил. Разве можно согласиться с тем, как Хрущев обошелся с маршалом Победы Жуковым Георгием Константиновичем. Это же чистое человеческое предательство. Георгий Константинович спас Хрущева от так называемого заговора, когда кучка руководителей страны хотели отстранить его от власти. А тот потом стал унижать Жукова, ставить командующим на самые непривлекательные округа (Уральский, Одесский) и в конце концов уволил из армии.
Хрущев выставлял в неприглядном виде генеральский корпус. С чье-то подачи развернулась кампания по обвинению ряда генералов в личном обогащении. Дескать, используя свое служебное положение, некоторые военачальники вагонами вывозили из Германии конфискованные ценности. Донос по этому вопросу поступил и на Жукова.  О развернутой кампании по дискредитации полководца знал Хрущев. Явно, не без его согласия раскрутили эту пасквиль и пустили гулять по кухням. 
Никита Сергеевич благожелательно воспринимал советы перестать присваивать генеральские звания и не раз от него в адрес генералов слышались призывы «распогонить и разлампасить армию» .
Многое мог поведать о тех временах генерал-полковник Ефимов П.И. Павел Иванович, который длительное время был первым заместителем начальника ГлавПУРа. Как раз в те хрущевские времена. Он по должности был связующим звеном между ЦК КПСС и Министерством обороны. Ни один партийный документ, поступающий из ЦК КПСС и рассмотренный Министром обороны и начальником ГлавПУра, не проходил мимо Ефимова. Задача Павла Ивановича состояла в организации выполнения документа в части, касающейся политорганов. Поэтому проблемы согласования, уточнения, содействия и контроль за выполнением возлагалась на первого заместителя. На Ефимова, как вспоминает Павел Иванович, выходили высокие должностные лица, в т.ч. и Фурцева, которая нередко переходила рамки приличия в личном общении и порой требовала невозможного.
Мне выпало счастье поработать с этим человеком целых четыре года. Павел Иванович работал очень много, напряженно, зачастую последним убывал из Главка домой. Его, по-просту сказать, безмерно уважали. Доступный каждому, простой и приветливый в общении, он принимал любого работника. Когда он после тяжелой болезни вышел первый раз на работу, Михаил Георгиевич Соболев приказал дежурному по ГлавПУру предупредить всех, чтобы в этот день никто к нему не заходил с вопросами. Он еще слаб. И не надо сразу его загружать проблемами.
В этот день я прихожу на работу, меня встречает порученец: – Евгений Николаевич! Павел Иванович очень ждет Вас. Быстро к нему.
Бегом на третий этаж. Влетел в кабинет, представился. Павел Иванович с улыбкой предложил сесть.  И сразу ошарашил меня неожиданным вопросом: – Правда ли, что вместо Фурцевой назначается Евгений Тяжельников?
 Как я знаю, Ефимов в тот день пообщался только со мной. Ему не терпелось уточнить, верны ли слухи, что Фурцеву сняли с должности, а вместо нее будет Тяжельников. Павел Иванович полагал, что раз я комсомольский работник, то в ЦК ВЛКСМ должны что-то знать. Я не был в курсе, что Фурцева куда-то уходит. Говорят, что сама Фурцева даже не сразу узнала, что Леонид Ильич Брежнев уволил ее с должности, отобрал служебную дачу, другие привилегии. А Павел Иванович, очевидно, от друзей уже получил эту информацию. Лично ему она много попортила  здоровье.
Для него, наверное, было счастьем узнать, что она больше не будет его третировать. Павел Иванович вдруг разговорился и стал вспоминать те, хрущевские времена, неприятные эпизоды из его отношений с Фурцевой. Наибольшее возмущение у него вызывало частое вмешательство лично Фурцевой в деятельность ГлавПУра. Павел Иванович прямо назвал Екатерину Фурцеву пособницей и советницей Хрущева в неблаговидных задумках и советах.
Министру Гречко А.А. и Епишеву та дама, явно, не звонила. Те быстро бы поставили ее на место. А вот Павла Ивановича Фурцева просто замотала. Она, была в авангарде тех, кто добился сокращения генеральских пенсий, влияла на Хрущева в принятии непопулярных решений для армии.
Какая армия еще могла бы выдержать то, что с ней делал Глава государства? Армия претерпела существенные структурные разрушения. Я не буду стараться поделиться чем-то новеньким. Все, что делал Хрущев было болезненным для армии и для всех офицеров. Военные чувствовали все эксперименты на себе. Понятно, что Вооруженные Силы после войны были тяжелы для страны по численности, по наличию техники. Необходимо было сокращать численность, уменьшать вооружение, т. е. переводить на рельсы мирного времени. Но нужна была умная, продуманная, рассчитанная по времени работа. Здесь же, как и во многом, было много волевых, не продуманных решений.
Авиация была признана несовременной для нынешнего времени. Ее просто физически уничтожали, военные училища сокращали. В меньшей степени, но, такая же, участь постигла и Военно-морской флот. Хрущев превозносил ракетные войска, которые, якобы, одни способны обеспечить неприкосновенность границ и безопасность страны. Несомненно, заслугу Хрущева в создании ракетного щита страны никто не оспаривает. Кстати, ракетные войска это – не изобретение при Хрущеве. При Сталине уже начались конструкторские наработки, у немцев взяли кое-что. Берия собирал из лагерей и тюрем талантливых людей (Королева и др.) и создавались конструкторские группы. В 1949 году была взорвана отечественная атомная бомба, а в 50-е годы уже появилась возможность оформить это направление в создание самостоятельного Вида Вооруженных Сил.
Кстати, я как-то задумался. А почему Хрущев, занимая высокие посты в армии (был членом Военного совета на Сталинградском фронте, на других фронтах) и, раздувая собственный культ до громадных размеров, как-то не удосужился представить себя в роли великого полководца. Не думаю, что из-за скромности. Полагаю, что он просто побоялся этого делать исходя из того, что в те годы, годы его правления, большинство именитых фронтовиков были живы, лично знали Хрущева по войне и могли напомнить ему отдельные неприятные эпизоды. Брежнев же, занимая сравнительно меньшую военную должность (на Малой Земле был начальником политотдела армии), не стеснялся описанием собственной военной деятельности в тот период. Был, конечно, перекос со стороны его биографов, но героические факты его поведения были в действительности.
К счастью, что Никиту Сергеевича просто силовым методом отстранили от руководства страной. К руководству страной пришел молодой, энергичный из плеяды фронтовиков Леонид Ильич Брежнев.
Фронтовики, наденьте ордена   
К этому времени я уже прошел определенный путь в армии и помнил, с каким восторгом приняли в народе это изменение в руководстве. Люди просто устали от хрущевских лозунгов, обещаний и призывов, от этой кукурузы, от «Кузькиной матери». На полках магазинов исчезали продукты питания, а из уст Хрущева громогласно обещалось, что в 1980 году мы будем жить при коммунизме.
При Леониде Ильиче стали приниматься решительные меры, в том числе по восстановлению престижа армии. Как глоток свежего воздуха над страной пронесся призыв писателя С. Смирнова: «Фронтовики, наденьте ордена». Смирнов начал телепередачи о войне и фронтовиках.  Новое руководство страны сразу дало понять, что хрущевскому охаиванию героического прошлого нашего народа пришел конец. Зазвучали призывы к восстановлению забытых ценностей. Стали восстанавливаться памятники, могилы воинов, проводится массовые патриотические мероприятия. Почти сразу же в официальной прессе появились намеки, что страна должна достойно встретить 20-ю годовщину победы над фашизмом. В 1965 году состоялся первый послевоенный парад и с тех пор они стали регулярными.
В стране началось массовое патриотическое движение. И одним из важных событий новой эпохи был первый Всесоюзный патриотический поход молодежи по местам боевых подвигов. Вот как вспоминает об этом Григорий Усыкин, один из организаторов и участников этого мероприятия, в своей книге «Очерки истории российского туризма» : «Отдельной и значительной страницей в истории отечественного туризма следует считать Всесоюзный туристский поход молодежи по местам боевой славы. Почти каждый поход был связан с поисковой, следопытской деятельностью, восстановлением памяти погибших. В этом был его смысл!
В канун победы советского народа над германским фашизмом, весной 1965 года, многие отряды отправились в поход по местам ратных подвигов своих отцов. 1 июня 1965 года «Комсомольская правда» поместила обращение ЦК ВЛКСМ к молодежи страны о проведении Всесоюзного туристского похода молодежи по путям боевой славы советского народа. Было принято специальное Постановление Бюро ВЛКСМ. Итоги похода предлагалось подвести в сентябре 1965 года в Брестской крепости-герое на Всесоюзном слете лучших туристских групп. Был утвержден состав Центрального штаба, который возглавил Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев. В стенах крепости разместился палаточный лагерь делегатов Первого Всесоюзного слета. На сотни метров протянулись стенды с фотографиями, альбомами, дневниками, документами, образцами найденного оружия. Делегаты Белоруссии оборудовали в каменном гроте музей боевой славы, разместив около 150 экспонатов.
В гости к делегатам приехало более 200 ветеранов войны, почти все оставшиеся в живых защитники Брестской крепости. Программа каждого дня наполнена от подъема до отбоя: встречи, соревнования, работы клубов, посадка деревьев и закладка памятника, поездка на пограничную заставу и театрализованное представление. В работе слета принимают участие С. Смирнов и К. Симонов».
Очень правильным было, что ЦК ВЛКСМ предложил провести первый слет именно в городе Бресте, около развалин героической крепости. Республика Белоруссия понесла огромные разрушения и потери от вторжения фашистских войск. В войне потеряли каждого четвертого  жителя республики. Проведение первого слета в Бресте – это дань памяти героическому народу Белоруссии, первыми принявшими удар фашистов. На слет съехались представители от комсомольских и молодежных организаций всей страны. В Бресте все шло по замыслу ЦК комсомола. Первый слет не был первым «блином». Он был натуральным молодежным слетом туристов, искателей. Вечеряли и пели песни под гитары у костров. Рождались патриотические ритуалы.
В дальнейшем ежегодные слеты проводились в разных уголках страны. Как правило, в городах – Героях и были посвящены определенной знаменательной дате. Они становились все более широкими по размаху и комфорту. Ни о каких туристах-исследователях, песнях у костра уже речь не шла. Собирались в основном комсомольские функционеры, разбавленные поисковиками, туристами, музейными работниками и даже пионерами. Размещались в лучших гостиницах городов, проводящих слеты. Помню хорошо гостиницу «Волга» в Ульяновске, которая была отдана полностью участникам слета 1972 года. Приглашались лучшие в стране творческие коллективы. Там я впервые увидел близко молодых, будущих талантов Иосифа Кобзона, Льва Лещенко и некоторых других.
Как было обидно, что и Брежнев утонул в хвалебных речах и забыл о своем народе. Я из многих источников слышал мнение, что, если бы он добровольно ушел с поста в конце 70-х годов и к руководству пришел кто-нибудь типа Андропова, наверное, мы бы жили по-другому. Говорили, что он будто бы просился уйти на отдых, но этому очень противилось его окружение. Старики боялись борьбы за власть и за свое положение.
Брежнев перестал считаться с какими-то принципами и постулатами партийной и государственной жизни. Он с небольшой кучкой старейших и преданнейших ему соратников стал самостоятельно решать вопросы, порой не вынося вопросы на Политбюро.  Леонида Ильича Брежнева в основном окружали те, кто привел его к власти и фронтовики. И он не давал их в обиду.
Интересную информацию дал в одном из интервью К.Т. Мазуров, бывший член Политбюро: «Дело в том, что Брежнев опирался на Секретариат, а не на Политбюро,...Все предрешалось группой секретарей. Там были М.А. Суслов, А.П. Кириленко, Д.Ф. Кулаков, Д. Ф. Устинов и некоторые другие». И далее, здесь же. «A нередко бывало так: приходим на заседание, а Брежнев говорит: мы здесь уже посоветовались и думаем, что надо так–то и так-то. И тут же голоса секретарей: да, именно так, Леонид Ильич. Членам Политбюро оставалось лишь соглашаться».  Даже с приходом Горбачева в составе Секретариата еще остались 11 человек из 13 старого созыва. 
Вот эти несколько великовозрастных партийных чиновников и не позволяли «дорогому Леониду Ильичу» знать истинное положение в стране, в армии, в других сферах. Они освобождали его от всех забот, кроме любимого дела – получать награды и похвалу. Я полагаю, что это они довели страну до того, что лидера сделали посмешищем у советского народа. О нем не слагали анекдоты, как о Хрущеве, но артисты пародировали его говор, поведение, художники рисовали карикатуры, В Берлине, на громадной бетонной стене запечатлен знаменитый Брежневский поцелуй с Эрихом Хонеккером.
Разложение армии шло сверху
Леонид Ильич был заботливым человеком в отношении фронтовиков, с кем воевал и прошел войну. Благодаря Брежневу в армии, прежде всего в самых верхних эшелонах, еще продолжали служить отдельные  руководители, которые по возрасту должны были в свое время убыть на заслуженный отдых. Их было сравнительно немного, но они были влиятельной силой и подчас воздействовали (не в лучшем направлении) на положение дел в армии. Леонид Ильич не давал их в обиду, позволял служить в армии столько, сколько желал этот фронтовой друг.
И в армии появилось разрушительное кадровое явление, называемое если не семейственностью, то близкое к протекционизму. Вокруг влиятельной фигуры формировались группки поддержки, а точнее, преданных подхалимов, которые, как правило, вершили дела за спиной у шефа в свою пользу. Эта категория относилась к «касте» неприкасаемых, они жили и служили по своим, установившимся правилам, где пресмыкательство, подношения, услужливость входили в неписанный протокол взаимоотношений с нижестоящими. Это копировалось некоторыми крупными военачальниками (в основном в военных округах) и привносилось в практику войсковой жизни. Тем самым наносился огромный моральный вред воспитанию и сплоченности офицерских коллективов. Открыто проявлялась не наказуемая несправедливость. Появлялись люди, которые все могли. А к ним, как мухи на мед, прилипали и росли в карьере бездельники. Порядочные отодвигались в сторону…
Одним из военных органов, живущих по названным выше принципам, была Главная Инспекция Министерства Обороны. Я впервые узнал, что такое инспектирование войск. Наша 6-я Армия была в оперативной связке с Северным флотом и, если проверяли флот, всегда привлекали и нас. Не могу без возмущения вспоминать эту самую неприятную не только для меня, а по-моему, для войск структуру.  Это мнение не только мое. Тогда Главную военную Инспекцию возглавлял маршал Москаленко К.Т. Заслуженный полководец военного времени, Герой Советского Союза. Но он всеми силами держался за эту должность, ибо она позволяла ему служить и, по-моему, быть в независимости от высшего руководства Советской Армии (Министра обороны, заместителей).
 Маршал Москаленко явно слишком долго задержался в армии. Ушел (скорее, его ушли) из кадров МО в запас в возрасте 81 года.  До этого в должности заместителя Министра обороны в течение двадцати лет возглавлял Главную Инспекцию Министерства обороны. Я полагаю не надо разъяснять, что такое быть на одной должности столько лет. Возглавлял – громко сказано. На мой взгляд, он «лежал» на этой должности. Возраст, когда я с ним встречался, уже был приличный. Естественно, немощь, старость. Я не помню, чтобы маршал посещал полигоны, казармы, встречался с личным составом, офицерами. Видел его только на заслушивании или разборах. 
Я был очевидцем, как вокруг него лебезили подчиненные ему генералы. Здесь, видимо, давно сложился «коллективчик» преданных ему людей. Руководство инспекции состояло в основном из фронтовиков. Со многими я столкнулся в ходе инспекции и некоторым из них потом не хотелось даже подавать руки. А командарм генерал-лейтенант Грач Амаякович Андресян явно был рад такой кампании. Он был знаком с ними по предыдущей инспекции и ожидал их сейчас как старых знакомых.         
Москаленко, хотелось бы надеяться, не знал о «вольностях» своих подчиненных. До него, вряд ли, доходили жалобы с мест. Он тем самым, по существу, способствовал моральному разложению своей «команды» и негативным отзывам с мест. А его подчиненные вели себя не лучшим образом. Я этому очевидец.
Я только что получил назначение на должность начальника политотдела, члена Военного совета 6-ой Общевойсковой армии и узнал, что нашу армию будут инспектировать. Что это такое, знают только те, кто подвергался инспектированию вот этой самой пресловутой Инспекцией. Для меня это было первое знакомство с ней. В Армии тщательно готовились к этому. Перед приездом к нам инспекции подвергся Белорусский военный округ. Округ получил отличную оценку. Это небывалое явление. Такие структуры как военный округ обычно в баллах не оценивают.  Естественно, по всем возможным каналам, каждый из начальников управлений и руководство нашей Армии стали наводить справки о требованиях, подходах инспекторов, темах учений. Командарма интересовало сколько частей и кого поднимали по тревоге. Мы, политработники, интересовались у коллег как проверяли партполитработу и т.д.   Все находились в состоянии напряжения.
Здесь же до нас дошли слухи, что на высокую оценку белорусов во многом повлияло внимание и гостеприимство (мягко говоря) со стороны руководства, в т.ч. местных властей с момента приезда комиссии. Видимо, щедры были белорусы на подарки и подношения. Не буду распространять здесь слухи, но, явно, основание для этого было.  Об этом разузнал и мне поведал тот же Андресян Г.А. Он уже сдавал одну инспекцию и имел в этом опыт. Знал даже особенности отдельных членов инспекции. Я же был зеленый новичок. Ни разу не сдавал такой экзамен.
Оригинальным человеком был командующий 6-ой Общевойсковой армией генерал-лейтенант Андресян Грач Амаякович. Внешне симпатичный. Очень следил за собой. Как говорят одет с иголочки, отглажен до ниточки. В разговоре сдержан. Обидных, а тем более нецензурных слов не употребляет. Обладает прекрасной памятью. Закончил на отлично Академию Генерального штаба. Великолепная память, которая его порой и выручала. Кажется, идеальный военачальник. 
Но почему-то не жаловали его старшие начальники – командующие Ленинградского военного округа. Значит они знали о нем что-то такое, что нам, подчиненным не надо было знать. Как-то проскочило из уст одного из них и я понял, что рос в должностях Андресян не за военное рвение. Не хочу, ибо не знаю, далее развивать эту тему, но жесты подхалимажа у него отчетливо проявлялись, как только создавалась обстановка.
С тремя командующими Ленинградского военного округа мне пришлось служить и ни один из них не хвалил Андресяна при посещении армии. Более того, все трое открыто указывали ему на леность и нежелание работать над собой. Так, у генерала армии Сорокина, командующего округом, на учениях любимой темой была организация взаимодействия войск в операции. Так вот Андресян, закончив на отлично Академию, не мог сносно докладывать по этому вопросу.
То, что Грач Амаякович не работает над собой, как военный, я убеждался лично.  Вспоминаю канун учений. Весь штаб гудит как муравейник, все кабинеты завешаны картами, многие офицеры засиживаются допоздна. А Андресян во-время уходит домой. Как не зайдешь к нему, видишь одну и ту же картину: удобно расположившись в кресле, не предложив даже мне сесть (я это делал самостоятельно) что-то чертит в большом раскрытом блокноте.  Записей нет. Есть какие-то крестики, кружочки, квадратики. При разговоре уводит глаза в сторону. Это тоже его приметная черта.
Как-то Андресян пригласил меня в кабинет и один на один начал делиться опытом сдачи инспекции. Два с лишним года назад он был в должности начальника штаба 3-й Ударной Армии в Германии и эта Армия подверглась Инспекции. Много рассказал такого, что мне, якобы, желательно знать. В большей мере упор делал на то, как надо отнестись к самим проверяющим. С нашей стороны, дескать, необходимо проявлять к ним внимание, упреждать желания. Надо подумать уже сейчас о сувенирах. Рассказывал, как много сделал тогда для успеха 3 Армии мой коллега, начальник политотдела той Армии. Здесь я подумал, а не за эти ли услуги Андресяна после этой инспекции выдвинули на должность командарма?
Беседа не была длительной. В конечном счете, как я уловил, его советы сводились к тому, чтобы я «взял на себя» главного инспектора по нашей Армии генерал – полковника А. В понятие «взял на себя» входило: сопровождать его повсеместно, преследуя цель как можно меньше давать ему возможность быть на полигоне и стрельбищах. Как только можно, отвлекать его от проверки. Возить на экскурсии, знакомить с местными властями. Это бы еще ничего, но главная задача заключалась в том, чтобы его «вырубать».  Это означало, что начинать пить с ним надо начиная с завтрака и в течение всего дня по объектам посещения. Главный инспектор, как в народе говорят, слаб на эту тему и этим надо воспользоваться.
Далее у нас состоялся короткий, но жесткий разговор. Я поднялся и сразу дал понять:
– Грач Амаякович! Это вы поручите кому-либо другому, а я буду работать по своему плану. Не обучен я этому.
Тогда командарм, прося меня задержаться, бросил последний довод. Он сослался на то, что этот человек никого кроме политработников и тыловых офицеров к себе не подпускает и, если мне не дорога репутация и итоговая оценка армии, могу поступать, как знаю. На этом разговор закончился, я вышел из кабинета разозленный (отношения с командармом у нас были натянутыми).
Потом, не стесняясь, даже в присутствии меня он давал указание заместителю по тылу, которые сводились к следующему: генерала А. поселить одного в городе в трехкомнатной квартире, его должна обслуживать официантка – блондинка. Он любит блондинок. В номер поставить два ящика водки и холодильник должен быть постоянно загружен. Утром быть всегда на завтраке с ним. Такие же «советы» были в отношении некоторых других старших групп проверки. Начальнику тыла осталось только взять под козырек.
 Я, же познакомившись с этим проверяющим, постарался дистанцироваться от него. Ни на какие завтраки, ужины не ходил к нему. Даже в обеденный час ходил в столовую один. Но одну экскурсию на Кольскую сверхглубокую скважину и встречу в городском комитете партии организовал для него. К экскурсии он отнесся без видимого интереса. А в горкоме партии произошел просто казус. Естественно, руководитель партийной организации города пытался рассказать об экономике, о делах, о наиболее интересных успехах города. Смотрю, мой пришелец начал дремать (полагаю, не выспался). А потом шепотом спрашивает у меня: «А здесь дадут?» Я отрицательно покачал головой.  Тогда он встрепенулся и заторопился уезжать, якобы должен присутствовать на полигоне на начале стрельб.
В один из дней проходило учение с высадкой десанта в составе нашей танковой роты на полуостров Рыбачий. На маленьком пятачке высокой сопки собрались две группы. Основная – представители Главной Инспекции во главе с маршалом Москаленко, группа адмиралов от командования Северного Флота, Командующий Ленинградским военным округом генерал армии Сорокин М.И. с небольшим окружением, где были и мы с Командующим армией. То есть только те, кто должен по положению быть здесь.  Чуть поодаль находилась большая группа от офицеров штабов до порученцев. Стояла мерзко – холодная погода, дул сильный пронизывающий ветер с моря. Все кутались в плащ – накидки.
Я оказался рядом с кучкой генералов из руководства Инспекции. Они что-то оживленно обсуждали. Я специально не прислушивался, но они так громко разговаривали, пытаясь перекричать ветер, что все было слышно.   Разговор шел о Белоруссии и проведенной там инспекции. Один из заместителей Москаленко здесь же с обидой сообщает коллегам:
– Опять пришла в ЦК КПСС очередная из Белоруссии жалоба (на прошедшую инспекцию – авт.). Маршал так расстроился, так расстроился.  Пишут, что мне (т.е. рассказчику) будто бы устроили день рождения в палатке на 6000 рублей. Ну, разве там было на 6 тысяч?
Привожу дословно сказанное Я еще раз убедился, что белорусские «слухи» о подарках не были выдумкой кого-то. Коллеги кивали головами, что-то бурчали. Их возмутило, что из округа поступило очередное заявление в ЦК. А жалобы в Москву посыпались от белорусских военных сразу после отъезда этой комиссии.  Об этом мне рассказали знакомые из военного отдела ЦК.
Разговор прекратился, ибо на горизонте из туманной мглы, появились контуры военных кораблей. Как я понимаю, это были корабли огневой поддержки десанта. Немного спустя, в направлении берега пошла ровная цепочка малых десантных барж с танками. Наступал кульминационный момент. Дойдя до определенной точки, все, видимо по единой команде, остановилась, были откинуты носовые сходни и танки сошли в воду. Все шло по плану. Через несколько минут танки должны были собраться на берегу в колонну и двинуться вглубь полуострова, решать свои задачи.
Но то, что происходило далее, видимо, никто не ожидал. Танки, спущенные с барж на грунт, вдруг все остановились. Из всех люков начали выскакивать члены экипажей и кое-где почти вплавь, бежали к берегу. А танки остались в воде. И даже не очень сведущему в этом деле было ясно, что разгрузка произошла не на расчетной глубине. Машины не были подготовлены для подводного вождения и вода быстро заливала отсеки. Кто-то из стоящих адмиралов, крепко выругался в чей-то адрес, перемежая слова с крепким русским матом, и стал пояснять маршалу Москаленко, что произошло. А произошел сбой расчета по времени на приливы и отливы. Разгружаться надо в период начала отлива, а здесь, видимо, морской транспорт запоздал, и разгрузка техники совпала с началом прилива.
Все присутствующие молчали и наблюдали за происходящей картиной. Совсем незаметно для глаз, но вода медленно поднималась по броне. Если, когда из танков выскакивали солдаты, уровень воды был по грудь, то вскоре он поднялся к башням и продолжал подниматься. Очень неприятно было видеть поднятые вверх пушки, медленно уходящие в воду. А ощущение было обратное: будто бы они тонут и погружаются в пучину.
На пятачке, где вокруг маршала сгрудились генералы и адмиралы, полное молчание. Но оно длилось недолго. Первым отошел от шока Командующий округом генерал армии Сорокин М.И. Он наклонился к маршалу Москаленко и о чем -то они переговорили. И здесь же четко поставил стоящему рядом командующему Армией Андресяну задачу: немедленно поднять по тревоге еще одну танковую роту, совершить марш до порта Лиинахамари. Там ее погрузят на десантные суда и высадка будет повторена.
Я стоял рядом с Сорокиным и вдруг Михаил Иванович поворачивается ко мне и почти в приказном тоне:
– Евгений Николаевич! Вон мой вертолет. Быстро в полк и проследи подъем и марш роты. Командир полка сейчас получит приказ. Как только рота придет к месту погрузки на корабли, возвращайся. 
Разъяснений, дополнений мне не потребовалось. Я прилетаю в полк. Расстояние небольшое. Танки уже стоят в колонне, прогревают двигатели, ждут команды. Я успел переброситься несколькими словами с командиром полка и тот дал команду на марш. Убедившись, что вся танковая рота ушла, я на вертолете прилетел на место погрузки в порт Лиинахамари и стал ожидать колонну. Поговорил с моряками. Они тоже получили все указания. Дождался, когда танковая колонна подошла к пирсу погрузки, убедился, что все идет по плану, пожелал успеха командиру танковой роты, попрощался с моряками и улетел. Вернулся на сопку и доложил Сорокину. За время моего отсутствия, видимо, командующие ЛенВО и Северным флотом поставили задачи всем, кто должен участвовать в этом. Вторая высадка прошла успешно. Маршала и многих из окружения уже не было. Командарм убыл по своему плану. А я на УАЗике последовал за танкистами вглубь Полуострова Рыбачий, где рота должна была развернуться в боевой порядок и выполнить стрельбы.
Я не знаю, понес ли кто наказание за происшедшее? По крайней мере, в нашу сторону никаких нареканий не было. А что было или не было в адрес моряков, я не знаю. Инспекцию сдавал Северный Флот.  Для них это была перепроверка после полученной неудовлетворительной оценки два года ранее. А наша 6-я Армия находилась в оперативной связке с СФ. Поэтому, если проверялся Северный Флот, то нас обязательно присоединяли. Когда Инспекция с участием маршала Москаленко К.Т. делала итоговый разбор с нами, т. е. офицерами Армии, об эпизоде с танковой ротой не было сказано ни слова. 

Без лишних слов
Весь срок инспектирования нашей армии я мотался по полигонам, стрельбищам, т. е. там, где решалась судьба армии.  Как-то (дело было на полигоне в Печенге) я подъехал на стрельбище, где один из мотострелковых батальонов «сдавал» инспекцию (стрельбу из автомата).  Вышел из машины, подошел к готовившимся к стрельбе офицерам и личному составу. Задав офицерам несколько вопросов, подошел к с солдатами. А только потом поднялся на участковую вышку, представился старшему проверяющему генерал – лейтенанту Бондаренко (имя отчество не помню). И тот сходу, видимо возмущенный тем, что я сначала пообщался с солдатами, а не с ним, решил надо мной откровенно поиздеваться и поставить меня в сложное положение перед подчиненными. Я знал, что многие инспекторы из этого ведомства политработников, мягко говоря, недолюбливали. Точнее, побаивались. Политработники были сдерживающим началом и порой не давали им возможности «развернуться». И они боялись делать что-то непозволительное. Очевидно, я относился к этому разряду. Генерал сразу бросил ехидно:
– Ну, что, член Военного совета, стрелять будешь или только агитировать приехал?
Меня аж передернуло от такого обращения. Но я взял себя в руки и попросил разрешения поставить меня в очередную смену для стрельбы, вместе с солдатами. Ехидно улыбаясь, он дал добро. Я быстро спустился с вышки, подошел к группе мотострелков, стоящей на исходном рубеже, и говорю:
– Ребята! У кого хорошо пристрелянный автомат.
Солдаты мне как один стали предлагали свое оружие. Я взял один автомат, уточнил просто для порядка точку прицеливания (в центр или под яблочко?). А потом спросил:
– А кто со мной пойдет в смене?
Вызвался каждый. Но здесь меня просто обрадовали мои коллеги-политработники полка. Со мной попросились секретарь парткома и замполит полка.  Здесь, на глазах у батальона, они рисковали своим авторитетом, а учесть, что еще и третий в чине генерала, т.е. три политработника рисковали своей военной репутацией. В случае неуспеха было бы стыдно произносить призывные и вдохновляющие речи. Но я не растерял навыки умения стрелять.  Еще в училище меня заприметили и взяли в сборную по стрельбе. Будучи командиром взвода, стрелял очень много. Пистолеты тогда всегда были с офицером, патронов выдавали по запросу, а место для стрельбы находилось рядом полком.  Я уж не говорю о Выборгском периоде службы, где редко когда рабочий день не начинался со стрельбища.  Поэтому-то и был спокоен.
И вот получена команда «На огневой рубеж, шагом марш!» Иду, поле не знаю, откуда появятся мишени, неизвестно. Но я хорошо знал все три варианта расположения целей из Наставления по стрельбе. Неоднократно сам выполнял упражнение. Вижу, первой появилась «грудная». Слава богу, подумал я. Значит первый вариант. А далее я уже знал, в какой очередности пойдут следующие мишени. Стрельба у меня получилась. Поразил все цели. Не попал только боевой гранатой в окоп. Перелет. Когда руководитель стрельбы объявил наши оценки, то получилось: замполит и секретарь парткома – «отлично», член Военного совета генерал Махов «хорошо». Блестяще сдать такой экзамен! Мы чувствовали себя очень комфортно. В отличие, наверное, от генерала Бондаренко. Я опять поднялся на вышку. Подчеркнуто, по полной форме доложил Бондаренко об итогах стрельбы. А он:
– Ну, не надо бы так, Евгений Николаевич! Я же тебя не обязывал стрелять.
Ох, ты, думаю, мразь. Ты хотел моего позора перед солдатами, чтобы потом и меня мусолить на совещаниях. А я тебе такого удовольствия не предоставил. Я умел стрелять, водить. Пригодилось правило, которым я руководствуюсь до сих пор: – Делай как я.
Попрощался с ним и ушел с вышки. Опять подошел к солдатам и пожелал, чтобы каждый выполнил упражнение не хуже меня. И действительно, батальон хорошо отстрелялся. Вот и вся агитация.
И последний штрих об этой структуре, чтобы не быть голословным. Когда комиссия, закончив проверку, улетала в Москву, то на аэродроме творилось что-то похожее на срочную эвакуацию (аналог картины бегство белых войск из Крыма).  Неимоверное количество коробок и ящиков привезли наши армейские услужливые начальники своим проверяющим. Из Москвы прилетели два самолета. Адъютанты или младшие офицеры, толкая и отпихивая друг друга, втискивали в самолет подарочные багажи своих шефов. Командарм правильно проинструктировал своих подчиненных. Но видимо, мизерными были подношения наших начальников управлений в сравнении с предыдущими инспекциями. На нашу Армию не было жалоб наверх. По крайней мере, в ЦК их не поступило.
К чести представителей ЦК и работников ГлавПУра, которые участвовали в проверке, они уезжали без коробок. Возглавлявший группу политработников генерал – полковник Михаил Георгиевич Соболев на попытки с моей стороны подарить ему пару бутылок знаменитой карельской «Клюковки» произнес такие две – три фразы, от которых у меня покраснели уши, а я получил урок на будущее. 
Вот я и размышляю: не с той ли высокой когорты наших «учителей» пошла ржавщина, постепенно разъедавшая здоровый офицерский корпус.   Раньше брали «борзыми» щенками, по образному выражению классика. Сейчас по–другому. В Германии, к примеру, задаривали проверяющих знаменитыми ружьями, цейсовскими биноклями. В Чехословакии – хрусталем. Но так как такие операции совершались только на высоком уровне, поэтому широкой огласки они не получали. Знали об этом только адъютанты и доверенные лица. Но они тоже хотели хорошо жить и умели держать язык за зубами.
А если задуматься, а из каких средств собираются все эти подношения, подарки, свертки, коробки и т. д.? Что? Начальники отстегивают из своего кармана? Как бы на так. Фактически средства на внезаконные подношения зарабатывают солдаты, направляемые командирами на земляные, строительные, сельскохозяйственные, погрузочно-разгрузочные и другие работы по просьбе гражданских руководителей. Этот вид вневойсковой деятельности был широко распространен, но тщательно скрываем.
Эта инспекция в дополнение к тому, что я уже знал, открыла мне много того, о чем я даже не предполагал.
                Не все хорошо было в Советской Армии
                И истоки этого нехорошего находились и плодился где-то там, в верхних военных эшелонах. При Брежневе длительное время Министром обороны был А.А. Гречко. При нем войска еще занимались боевой учебой. Я это чувствовал на себе. Тревожные чемоданы не успевали покрываться пылью. Войска стреляли, водили, часто поднимались по тревоге, совершали марши и походы.
            Однако нельзя сказать, что армия была единым, целостным организмом.  В служебно–нравственном отношении ситуация была не простой. Даже до нашего среднего офицерского уровня доходили слухи о разобщенности среди генералитета, обособленности отдельных группировок, обид некоторых на недооценку их военных заслуг, несправедливость отдельных назначений. Высказывались, что Гречко А.А., дескать, не по заслугам стал Министром обороны. Лично слышал фразу, брошенную в адрес Гречко одним из известных военачальников: – Я о таком командующем в войну не слышал. Ходили слухи, что, якобы, недовольство своим положением проявлял маршал Чуйков В.И. И его можно понять.  Прославленная армия Чуйкова прошла от Сталинграда до Берлина. После войны его справедливо после Жукова назначили Главнокомандующим Группой войск. И вдруг в 1953 г. освобождают от должности и с понижением направляет командовать Киевским военным округом. Главкомом Группы назначают никому не известного Гречко А.А. Не моя задача сравнивать авторитетность обоих маршалов, но Гречко становится Министром обороны, а Василию Ивановичу предлагают должности, которые либо вскоре упраздняются (Главкомат Сухопутных войск), либо для того, что принизить популярность героя. Для боевого генерала должность начальника Гражданской обороны (фактически МЧС) несомненно оскорбительна. Это не моя оценка. Это слова фронтовиков.
           То, что делал Хрущев с такими полководцами как Жуков Г.К,, Чуйков В.И. иначе как местью, завистью не назовешь. Хрущев, получив власть, стал формировать свой круг приближенных. Прежде всего надо было освободиться от непокорных, заменив их преданными исполнителями.
         Мне выпала возможность близко общаться с известными маршалами родов войск и генералами армии, находящимися в отставке в период моей работы в должности помощника начальника политуправления Сухопутных войск. Их кабинеты, т.е. места где они могли бы поработать, находились на 5 этаже Главного здания Главкомата Сухопутных войск на Фрунзенской набережной (ныне там находится Министерство обороны России). Мой кабинет был на 9 этаже этого же здания. Поэтому я порой заходил к ним, используя возможность застать кого-либо на месте и пригласить на встречу с воинами. Как правило, это воспринималось хорошо.
           Кабинеты, это громко сказано. Это небольшие комнаты, на дверях висели таблички с фамилиями 4– 5 человек. И фамилии все известные: Лелюшенко, Ротмистров, Галицкий, Хлебников, Батов и другие сотоварищи – фронтовики. Но они редко приезжали в эти кабинеты. Как правило, собирались только на партсобрание. Иногда что-то обсуждали вне повестки. Общаясь с ними, я невольно становился свидетелем разговоров, реплик, споров, отражающих их настроения. Чувствовалось, что у ветеранов еще большой запас энергии. Но они не востребованы. По отдельным бурчаниям я улавливал, что большинство были неудовлетворены своим положением, отставкой, ненужностью.  Зависть к кому-то выплескивалась крайне редко. Мне нравились эти люди. Они охотно откликались на мои предложения побывать в какой-то части.  А мне интересно было с ними общаться, порой я узнавал удивительные факты.
       Но, продолжая тему развития негативных проявлений в верхнем эшелоне армии, полагаю и это мое убеждение, что открыто бороться с этим было невозможно. Во главе «Большой игры» находились первые лица государства. Если Хрущев достигал своих намерений наглостью, укреплением своего положения преданными друзьями, то второй, особенно в конце жизни, был «куклой», которой играли избранные.  Леонида Ильича окружили плотной стеной. Три-¬четыре наиболее влиятельных фигур в окружении Генсека задавали тон как в партийной жизни, так и государственному движению. Восхваление, награждение, ограждение от неприятностей – все применялось для ублажения патрона. Порой совершали деяния, которые, наоборот, позорили патрона. Разве пошел на пользу авторитету Л.И. Брежневу навязанный и вписанный в книгу Г.К. Жукова абзац о якобы состоявшейся встрече их в окопах на переднем крае. В конце концов эта подстава была официально раскрыта, а маршал Жуков был вынужден издать новый, исправленный вариант книги.
         О неблаговидных делах некоторых больших начальников и их подопечных ходили слухи. Но, то слухи. Чем выше покровительство, тем в большей степени проявлялась бесконтрольность, самоуправство. Я хотя и был где-то на нижних ступенях военной иерархии, но и до нас доходило много из того, что нам знать не положено. К примеру: разнеслась весть, что от занимаемых должностей освобождено командование самой мощной группировки в Советской Армии – Группы Советских войск в Германии. Сняты с должностей Главнокомандующий, начальник политического управления, начальник штаба. Это было сенсацией №1, событием, о котором не принято говорить. Но надо понимать, что, если дело доходит до освобождения руководства такого масштаба, значит далеко зашли в каких-то деяниях некоторые военачальники. А может быть довели ситуацию до такого состояния, что необходимо было принимать меры такого порядка. Я не знаю.
             Военное окружение Брежнева разлагалось на благодатной почве и показывало плохой пример для подражания. Устиновы (о нем уже сказано –авт.), москаленки, щелоковы, а также солидная армия приближенных к нему и другим небожителям чувствовала себя вольготно, бесконтрольно и полагала, что это надолго.  Леониду Ильичу явно не докладывали об истинном состоянии в генеральском сословии. В ошибках Брежнева и его личном поведении, естественно, виновно его ближайшее окружение, но соучастниками этого деяния можно считать и членов Политбюро. Леонид Ильич был больной, во многом не управлял своими действиями. На этом и строилась стратегия сохранения должностей большинства из его окружения.
         
Личность неоправданных надежд      
Вот почему после Брежнева и сразу смертей двух его наследников с восторгом и большими ожиданиями перемен к лучшему было воспринято имя нового Генерального секретаря – Горбачева Михаила Сергеевича
Пробегаю глазами по наброскам своих воспоминаний. Вот старая запись от 15 марта 1986 г.:
 «Недавно закончился XXVII съезд  КПСС. Событие незабываемое. Это откровенно. Мы, в т.ч. и я, в восторге от поведения руководителей Горбачева М.С., Лигачева Е.К. Практически никакого чинопочитания, никаких дифирамбов, многочисленных ссылок в выступлениях в адрес первых лиц.  Раньше (т.е. при Брежневе) и на партийном съезде, и на комсомольских мероприятиях овации и здравицы звучали по 5–10 минут. Все кричали, орали, хлопали, возбуждали и себя и других. Так надо было. Это было обязательным оформлением события, особенно в последние годы правления Л.И. Брежнева. И вот сейчас, присутствуя на съезде, отчетливо понимаешь, сколько много вреда ОН (т.е. Брежнев Л.И. – авт.) нанес в последние годы своего правления. До конца жизни его восхваляли и осыпали орденами. И только после смерти начали открыто писать и говорить, что Брежневу надо было уйти на пенсию раньше, лет на 8–10. В начальные годы правления Леонида Ильича в стране жилось не плохо. Но потом почему-то появились и быстро нарастали негативные тенденции в стране. С продуктами огромные перебои. Появились так называемые «колбасные электрички». Название появилось потому, что в Москву из окружающих ее областей массы народа ехали специально в столицу за продуктами. Страну захлестнули пьянство, воровство, коррупция и приписки в крупных масштабах (например, хлопковое дело в Узбекистане). Все ждали человека, способного приостановить это.
И вот к руководству страной пришел молодой, энергичный, грамотный, доступный народу Горбачев. Моя жена, помню, выражая общий настрой людей, воскликнула:
–– Ну, где же ты был раньше, Горбачев. Вот бы его раньше лет на 5-10!
Она беспартийная, но этими словами выражала типичное настроение большинства людей в связи со сменой власти. Я тоже был такого мнения. Даже спустя четыре года, перейдя на работу в ЦК, я еще был «влюблен» в него. Помню, специально пошел на первый съезд народных депутатов, где Горбачев избирался Президентом СССР. Читаю запись от 26 мая 1989 года: «Молодец М.С. Горбачев. Как он здорово провел первый день (он вел заседания – авт.), не свернули его с пути. Где жестко, где четко, где мягко, но проводил свою линию уверенно». И восхищаюсь, что ему оказано полное доверие, ибо более 95 % делегатов проголосовало за его избрание: «Полное доверие зала. Вот это лидер народа!»
Сейчас мне самому стыдно за такие восторги. Не разобрался я сразу в этом человеке. Прозрение пришло позже. Полагаю, что я не один такой. На этого человека у людей появилась надежда. Она не сбылась.
Но Михаил Сергеевич раскрыл свой «талант» и свои намерения значительно раньше, чем было у предшественников.  Его пресловутая «Перестройка и ускорение» нацеливала на какие-то другие, порой непонятные народу проблемы. Неконкретные призывы народом не воспринимались. Честно признаюсь, даже нам, политработникам, не всегда хватало аргументов при разъяснении подчиненным горбачевских лозунгов.
Я как профессиональный военный не могу не сделать Горбачеву, как Главнокомандующему, упрек в том, что и он армией фактически не занимался, бросил ее на произвол людей недалеких, безответственных.
          Горбачеву, как руководителю страны, Армия была не нужна. Сугубо гражданский человек, не служивший в армии ни дня, он не знал эту организацию, не стремился вникать в уже явно вопиющие проблемы. Из военных руководителей иностранных государств много сугубо гражданских людей, даже женщин, но, наверное, не найдется таких руководителей, кто так бы относился к военным, как Михаил Сергеевич. Не раскрываю этот тезис, ибо информации о «раздаривании» военных ценностей, соглашательстве в ущерб обороной мощи страны было более чем достаточно в прессе. Короче, Горбачев с господином Шеварднадзе добивали ослабленную военную мощь и армию в угоду их заокеанских друзей.
И Язов, как Министр обороны, видимо, устраивал эту «кампашку». С какой гордостью он докладывал съезду партии, что «На сегодняшний день по ракетам меньшей дальности договор нами выполнен полностью, по ракетам средней дальности – уничтожено 80% боеголовок и ракет. В частности, в Ракетных войсках стратегического назначения ликвидируются шесть ракетных дивизий и одна ракетная армия».
Да, видимо, у Дмитрия Тимофеевича уничтожать Ракетные войска лучше получается, чем улучшить воинскую дисциплину.

Единственно, кто поднял какой-то протестный голос против уничтожения вооружения, это начальник Генерального штаба маршал СССР  Ахромеев С.Ф. И он плохо кончил. По существу, за противодействие разоружению армии был уволен и маршал СССР Соколов С.Л. Прилет немца в Москву – это повод. Некоторые даже утверждают, что организация прилета на Красную площадь – продуманная акция.
Как себя чувствовала Армия при таком отношении самого руководителя государства и партии к ней? Естественно, ускорился процесс разложения.  Военные училища и академии не пользовались былым авторитетом. Они переименовывались в институты, университеты, сливались и сокращались. Многие выпускники военных училищ, имея информацию о беспорядках в войсках, стремились сразу уволиться в запас. Подсчитали, что двое из трех выпускников уходили из армии сразу после получения погон. Офицеров в нижних звеньях подразделений не доставало, чтобы командовать взводами и даже ротами. Среди офицеров наблюдалась апатия к службе. Боевая учеба самостоятельно сворачивалась. Многие из офицеров в служебное время подрабатывали работой на складах, базах, разгрузке вагонов. Солдаты были предоставлены сами себе или казарменным хулиганам. Дезертирство было практически повсеместным. Особенно процветало воровство военного имущества, прежде всего оружия. Среди призывной молодежи модным стало слово «откосить». Во многих частях был недокомплект солдат. Люди порой не менялись даже в караулах. Участились не только случаи дезертирства, но и самоубийств.
Приведу одну цитату из воспоминаний второго лица в государстве, вице–Президента Янаева Г.И., ближайшего помощника Президента. Ему-то можно верить. Он знал все о стране. В том числе и о положении в армии.
«Следующий удар (после нападок на ВПК – авт.) пришелся по армии. Армию сначала бросили с лопатками на толпу, а после этого предали, обвинив в жестокости. Отреклись от собственноручно отданных приказов…Армия была демонизирована и деморализована…Сначала военных кинули на подавление мятежей, а потом Горбачев их предал. Алма–Ата, Фергана – везде один сценарий. Армия, как вернейший инструмент государства, была уничтожена. Как результат, во время ГКЧП армия вошла в столицу, погрохотала, попыхтела и позорно ушла из Москвы» .
Еще пример отношения населения к военному руководству. На XXVIII съезде партии один из дней был посвящен ответам членов Политбюро, кандидатов в члены Политбюро, секретарей ЦК на вопросы делегатов. Не знаю, по какому порядку они выходили на трибуну.  Видимо, по должностному положению.  Некоторые делегаты, зная порядок ведения съезда, заранее послали свои вопросы письменно. Много было желающих задать вопросы из зала. В числе других отвечал на вопросы и Министр обороны Язов Д.Т. Кстати, ему было задано тоже много вопросов (85). На большинство он отвечал расплывчато, неконкретно, уходил от главного. Значительная часть вопросов, а точнее упреков, была от женщин – матерей солдат. Делегатка от Узбекистана Сафарова М. бросила Язову в лицо:
– Вы, уважаемый кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, не понимаете боль сердца матерей – женщин Узбекистана. Прошу, чтобы Вы ответили на крик души женщины…И далее неприятные обвинения.
Делегат Симатов Л.Г. (из Краснодарской парторганизации) задал вопрос, который даже меня, военного, поразил. Но Язову пришлось ответить. То, что он сообщил, было ужасно. Вопрос: – В газете «Комсомольская правда» группа депутатов СССР, РСФСР, делегатов съезда сообщила, что «в мирное время» только за последние четыре года в армии погибло 15 тыс. человек. Это без Афганистана! Согласны ли Вы с этим? Такие потери в действительности?
Ответ Язова:
– Да, эта цифра соответствует действительности.
Это чудовищно! В Афганистане за 10 с лишним лет войны потери составили что-то более 15 тыс. человек . А здесь, в мирное время только за четыре года 15 тысяч? Три года из них приходятся на время руководства Вооруженными Силами этого маршала.
             Главнокомандующий Вооруженными Силами должен был знать о таком состоянии армии. У него для этого есть соответствующий аппарат. Но ему, явно, было не до этого. А спросить с соответствующих членов Политбюро, прежде всего Министра обороны за недостатки Горбачев не мог в силу слабохарактерности и личной слабой подготовки в военном деле. Скорее всего, и не хотел. Поездка по Дальнему Востоку сблизила этих людей. Министр обороны вообще стал недоступным для каких-либо обвинений.
Армия была, судя по всему, даже обузой для Горбачева и он не стеснялся за свое отношение к армии.  Являясь Главнокомандующим, он не вникал в состояние Вооруженных Сил. Я с 1985 г. принимал участие во всех ежегодных Совещаниях по подведению итогов боевой и политической подготовки, но ни разу его не видел. А эти мероприятия иногда проходили с участием военных руководителей стран Варшавского Договора.  Не помню, чтобы он побывал на каком-то из проводимых Министерством обороны крупных учениях. Или встретился с военными в гарнизоне.  Не помню случаев, чтобы он вручал правительственные награды военным.               
Зато есть примеры даже пренебрежительного (я бы сказал оскорбительного) отношения к военным.
           Военных он не жаловал вниманием. На XXVIII съезде КПСС военным делегатам объявили, что в перерыве состоится встреча их с Генеральным секретарем ЦК, т.е. с Горбачевым. Каково же было мое разочарование (и не только мое), когда в перерыве нас собрали не в каком-то помещении, а в проходном коридоре, где члены Президиума съезда выходят из зала в фойе. Узкий, длинный предбанник, куда нас набили как сельдей в банке. Горбачев вышел из зала, его сразу же плотно окружили генералы. Каждый старался стать поближе, чтобы услышать речь. А речи-то и не было. Я стоял рядом. Да, он говорил об армии, о необходимости повышения обороноспособности, но вместе с тем упомянул и о необходимости спокойствия в Вооруженных Силах. Видимо, какая-то информация о делах в армии, о волнениях до него доходила. Но стоящий рядом маршал Куликов В.Г. быстро среагировал и сказал, что, дескать, это несколько крикунов будоражат людей. Горбачев поддержал такой оптимизм. Много было бессвязных фраз. Михаил Сергеевич сделал какой-то пассаж в адрес значимости съезда. «Встреча» длилась максимум 15 минут. На следующий день центральная пресса дала ТАССовское сообщение под крупным заголовком: «Встреча Президента СССР М.С. Горбачева с депутатами–военнослужащими».  ГлавПУр в свою очередь, обязал всех делегатов широко довести до войск эту встречу, расценивать это как новое «проявление заботы партии об армии».
Разве так общаются с высшим генералитетом Армии? Даже места для встречи не могли найти. В этом еще раз красноречиво отразилось личное отношение Главнокомандующего к Советской Армии. Бывая за рубежом в странах Варшавского Договора, не помню, чтобы он встречался с представителями советской армии. В 1985 году, когда я служил в ГСВГ, Горбачева с большой помпой принимали руководители ГДР. Были массовые мероприятия и, кажется, даже парад. Но на встречу с воинами Группы или, наконец, с командованием ГСВГ, по-моему, у Главнокомандующего времени не нашлось.
        Фундамент армии, какими считались военные партийные организации, стал давать трещины. С каждым годом картина становилась непригляднее. Как-то получил приглашение на конференцию, проводимую Главным политуправлением СА и ВМФ по проблемам партийной работы в армии. Я уже две недели как работаю в КПК и меня делегировал на это мероприятие Борис Карлович. Доклад делал председатель партийной комиссии при ГлавПУре генерал-полковник Ширинкин А. И. Выступали другие крупные политработники. В своих выступлениях они приводили тревожные цифры и факты, свидетельствующие о непорядках на партийном поприще в армии.
Приведу для подтверждения сказанного несколько цифр из доклада:
             –  Из числа привлеченных к партответственности 30% за упущения в служебной деятельности;
             – В армии за 3 года резко (на 25%) снизился рост в КПСС;
             – Увеличивается рост числа, сдавших свои партбилеты в ЦК КПСС. 1986 г. – 24, 1987 – 35, 1988 – 64;
             – Не желание быть в КПСС в 1988 г. на 35 % больше, чем в 1987 г;
            – В 1987 г. привлечено к партответственности 64 тыс. (1988 – 54 тыс.);
           – 61% коммунистов привлечено к ответственности за пьянство.
Даже по этим цифрам можно делать вывод, что не все хорошо в армейских партийных организациях.      
Я не знаю, обсуждались ли военные проблемы и такое положение с офицерским составом в высоких инстанциях. Более чем уверен, что тревожные цифры и фактическое состояние дел в армии Михаила Сергеевича лично не интересовало. Он стал личностью, стал такой фигурой, о которой через пять лет его правления никто добрых слов уже не говорил. Он сделал не только с армией, но и со страной то, что даже трудно было представить.

Первые и уже непродуманные решения
Не успев войти в должность Генерального секретаря, от Горбачева сразу же пошли явно непродуманные инициативы. Некоторые вообще не поддаются пониманию. Ведь это надо было додуматься ввести в действие известное и ненавистное народом Постановление о борьбе с пьянством практически в дни празднования 40-летия Победы.
Отчетливо помню первые дни и месяцы по реализации этой Горбачевско–Лигачевской инициативы. Самые исполнительные и ретивые (а такие всегда появлялись) делали все, лишь бы попасть в число передовиков этого движения, в число тех, кого будут ставить в пример на совещаниях. Пошли партийные репрессии. Удар пришелся на многих порядочных людей. Коммунисты тысячами исключались из партии в тот, особенно начальный период борьбы с пьянством. По многим делам можно было писать сатирические повествования. Ретивость многих партийных руководителей доходила до абсурда. Исключали из КПСС даже только за информацию о выпивке, за запах изо рта.
Среди партийных руководителей республик и областей развернулась состязательность в принимаемых мерах и оперативном информировании наверх. О том, что вырубали виноградники, рушили винные склады и винзаводы, знают многие. Но много было случаев дурости местного плана.
Когда в Центральную Контрольную Комиссию стали приходить заявления для рассмотрения о несправедливости исключения из партии, мы даже с каким-то теплом в душе воспринимали справедливость обращений. Большинство исключенных из партии в этот период настойчиво требовали, чтобы их восстановили в рядах партии. Люди исходили все инстанции. Некоторые из глубинки за свой счет неоднократно ездили в обкомы, крайкомы, потом в Москву. Их расходы никто не оплачивал. Ряд эпизодов запечатлелось в памяти, настолько они были трогательные. Многие коммунисты не представляли себя вне партии. Сейчас уже некоторые этим словам не верят, но такое было!
Для примера. Рассматривали апелляцию одного армянина. Как-то заметил его выпившим милиционер, быстро позвонил куда надо и этого было достаточно для партийного наказания. Тогда это стало для некоторых даже прибыльным делом. Часто многое проводилось по сигналу, без расследования дела.
Такой наговор коснулся и этого уже не молодого человека. Всю жизнь честно работал, имеет большой трудовой стаж. Замечаний по работе не имел. Примерный семьянин. Его просьбу восстановить в партии везде отклоняли. Дошел до КПК. Мы пригласили его на заседание Комиссии.
Он вошел в зал заседания и сходу:
– Если я не буду восстановлен в партии, я домой не вернусь. Я покончу жизнь здесь, в Москве на Красной площади. А у меня 10 детей. Мне стыдно перед ними. Так я и сказал, расставаясь с семьей. Дети плакали, просили вернуться. А я не представляю себе жизнь быть исключенным из партии.
Его восстановили в партии. Когда объявили решение, он бухнулся на колени и стал всех благодарить. Вот так люди дорожили своей партийной честью.
А сколько было несправедливости, погони за лучшей отчетностью. Многие чиновники, особенно высокого ранга, хотели просто сверкнуть на этом темном небосводе. Очень хотели, чтобы их ретивость дошла до Самого. На этом фоне якобы «всенародной» борьбы с пьянством, даже маленькие чины хотели выслужиться. Такая была обстановка.
Еще один пример. Восстановили мы в рядах партии врача районной больницы. Он прошел все инстанции, но везде ему отказывали. А суть в следующем. Человек попал в сложную моральную ситуацию. Приехал из города на выходные дни в деревню на своей машине. В семье какое-то важное событие. Ну, естественно, отец, не признавая дурацких партийных решений, позволил выпить за столом. Вдруг в хату прибежала заплаканная женщина-соседка и стала упрашивать врача посмотреть ее заболевшую дочь.  Врач посмотрел, положение очень серьезное. Необходимо срочно везти в районную больницу. Расстояние совсем небольшое. Но машин, кроме как у доктора, в деревне нет. Мать упрашивает, а доктор отказывается везти:
– Не могу. Я выпил.
Победила врачебная порядочность. Только он отъехал от дома, как его останавливает ожидавший уже ретивый участковый и сразу: – Пьяный. 
Врач убеждает, что он выпил совсем немного, способен управлять машиной и обязан оказать помощь девушке. Тот ни в какую. Тогда доктор плюнул на него, сел в машину и повез пострадавшую в район. Потом в больнице сказали, что промедление могло обойтись трагично, если бы не привезли во–время.  Райком, обком партии, без детального изучения, только по заявлению милиционера, исключили из партии доктора.
Мы его восстановили. Он спас человеческую жизнь. Для нас это было главным. У врача глаза были влажные, когда он услышал решение.  От волнения не мог внятно сказать слова благодарности. Люди тогда еще дорожили принадлежностью к коммунистической партии.
Но были и факты тупого исполнительства глупого решения.
Правительство страны приняло решение после юбилейного праздничного Парада на Красной площади 9 мая 1985 году, многих из участников парада делегировать в воинские части, где они закончили войну. В Группу войск в Германии прибыла большая делегация из 300 ветеранов, тех, кто воевал в частях и соединениях, находящихся ныне в ГСВГ. Часть из прибывших Героев и Кавалеров Орденов Славы пригласили в Вюнсдорф. Там планировалось принять их на уровне Военного совета Группы, а потом направить в свои боевые части. Я был ответственным за организацию этого приема. Все продумали будто бы, но … В эти дни, с 10 мая, вступило в силу данное Постановление о борьбе с пьянством.
Я пришел в Дом офицеров в зал приемов и вдруг мне говорят, что Главком и член Военного совета запретили ставить на стол фронтовые 100 граммов. Даже пиво не разрешили. Я к Лизичеву, начальнику политуправления. Он мне чуть не тычет Постановлением ЦК. Ну, что же делать? Поставили на стол только бутылки «Боржоми» и фужеры.
Пришли ветераны в зал. Накануне, в поезде они, видимо, хорошо «приняли на грудь», а сейчас были в ожидании приема, чтобы поправить здоровье. Крутят головой и не видят на столе того, что хотелось. Пригласили всех за стол, официантки разлили по бокалам «Боржоми» и Главком встал для произнесения речи. Начал с напоминания о Постановлении и, дескать, Группа войск всегда отличалась исполнительностью в выполнении решений партии, поэтому, дескать, давайте и мы покажем пример. Аплодисментов не последовало. Более того, слышались недовольные перешептывания и скрытые возмущения. Как так? Пригласили участников Парада Победы в Германию, где они закончили войну и не делают все, как положено. Главком и член Военного совета сидят с искусственными улыбками (но я понимаю, что у них на душе), пытаются как-то завести разговор. Но ничего не получается. Не та публика. Один ветеран, богатырь, сажень в плечах, как говорят о таких, с места буркнул: 
– Я разведчик. И в День Победы мне не дают выпить традиционные фронтовые?
Он поднялся с намерением уйти. Его стали успокаивать соседи, товарищи. Но встреча была скомкана. Зато формальность соблюдена.
Вышли из Дома офицеров все недовольные. До гостиницы доехали, а там они вскрыли свои чемоданы и сделали то, что полагается. Мне, как представителю Военного совета Группы, было стыдно за произошедшее. А они уже не вспоминали «прием», обменивались тостами и меня угостили.
Вскоре фронтовиков разобрали приехавшие за ними представители из частей, и я видел, как они здесь же в гостинице восполняли наши неуклюжие методы приема гостей.
Ну и еще один реальный фактик. Так, для юмора.
В 1985 г. прибыл на несколько дней в Германию из Москвы один из высокопоставленных военных руководителей. Ранее он служил здесь, естественно, захотел встретиться с друзьями, в том числе с военными из армии ГДР. Как встретиться, если в действии такой суровый закон? А он придумал.
Неожиданно пригласил меня к себе в кабинет. Он знал, что я политработник высокого ранга, вхожу в состав Военного совета. А я сразу смекнул, что, видимо, потребовался ему для прикрытия чего-то неблаговидного, ибо в доверительных или дружеских отношениях мы не были. Когда он разъяснил мне вариант проведения застолья, я все понял. Но чуть не съязвил.
Так как пить не разрешено, он, дескать, пить по-настоящему не будет, а будет изображать этот процесс. Официантку он проинструктировал, чтобы та после каждого тоста сразу меняла ему фужер с новой водой. Таким образом, процесс конструировался следующим образом: после тоста он будет опрокидывать рюмку с водкой в рот и, якобы, запивая водой, а на самом деле будет выплевывать водку в фужер.  Официантка должна стоять рядом и сразу менять бокалы. Мне он на полном серьезе разъяснял, что так уже делают многие. Кто? Не поделился информацией.
Ну, а если кто-то «настучит» на него кляузу, я должен подтвердить, что он не пил спиртное, а поступал вот таким вышеописанным способом.
Все присутствующие вели себя как нормальные люди, включая даже приглашенных советских генералов. Их было человек 5–6. Немцев столько же. Сидели все друг против друга. Я тоже один раз попробовал «пить, но не пить», но это мне не понравилось. Пожалел официантку, а точнее стыдно было перед ней за такое фарисейство. Не знаю, сколько капель водки прошло у юбиляра в желудок, но сабантуй завершился его откровением друзьям:
– А вы знаете, как я теперь пью.
Рассказал на полном серьезе. Улыбки, даже аплодисменты.
Вот такие сценарии выдумывали даже очень серьезные люди в высоких эполетах, с большими заслугами перед страной. При царях были шуты. Но там по принуждению. А в советское время до такого положения доводили себя солидные люди, справедливо боясь за свою карьеру.
Я привел примеры, с которыми сталкивался лично. Доходила ли до верхних эшелонов партийного руководства негативная информация? Навряд ли. По крайней мере, к нам, в КПК, официальных негативных донесений не поступало.   
Постепенно складывалось впечатление, что заботы, проблемы, которые все больше возникали в стране в период горбачевского руководства лично его мало беспокоили. И даже если совершались какие-то ошибки, то мужества сообщить это народу не хватало. Борьба с пьянством тихо завершилась не без молчаливого согласия лично Горбачева и Лигачева. Они уже поняли, что натворили. Рыжков Николай Иванович, бывший Премьер страны, вспоминает , что однажды у него произошел крупный разговор с Горбачевым и Лигачевым по ошибочности Постановления. Те уже понимали, что совершили, но признать свою вину не хотели. Но дали понять, что не будут больше поднимать этот вопрос. Таким образом проблема тихо закрылась.
Мы в КПК одобряли позицию Бориса Карловича Пуго, который с первых дней не поощрял ретивость некоторых руководителей в борьбе с пьянством. Пуго, конечно, был посвященным, но нам ничего не говорил. 
Михаил Сергеевич чем дальше, тем больше начал вызывать недоумение многими своими действиями. Произошли катастрофы в Чернобыле, землетрясение в Армении, кровавые столкновения в Грузии, Киргизии, Карабахе, Литве и других республиках. Нигде он лично не побывал, передавал расследование этих ЧП другим лицам. Иногда Председателю Совета Министров. А порой делал вид и без совести заявлял, что поздно узнавал о случившемся.
Лично для меня все более становилось ясно, что высшие эшелоны партийной и государственной власти уже не способны были решать стоящие перед страной задачи.  Для критики они были закрыты. О сменяемости и речи не могло быть.
Соответственно, однозначно «сдал позиции» и административный отдел ЦК, который долгие годы был кадровым ситечком с мелкими ячейкам, через которое так просто не пролезешь. Но он был подотчетным органом управления. Административный отдел ЦК был наделен правами фактически единолично принимать решения по военным кадрам.  И работали там очень ответственные люди. Помню времена, если пройдешь беседу даже с зам. зав. Отделом ЦК, сразу получаешь ответ.  Отказов практически не было, ибо «на беседу» приглашались уже проверенные и изученные кандидаты. На Политбюро вызывались единицы из числа высшего командного состава. По многим должностям вопросы рассматривались заочно, без вызова, ибо административному отделу было полное доверие со стороны Политбюро или Секретариата ЦК. И это доверие было завоевано профессиональной работой отдела.
Со временем аппаратная молодежь, постепенно заменявшая старые кадры этого высокого органа, привносила свое в процедуру отбора кадров. Требования снижались. Стали иметь место такие опасные для кадровых решений факторы, как личное знакомство, подхалимаж, умение «втереть очки». Слово «позвонки» в армии стало расхожим. Этим словом называли офицеров, кто рос в должностях не по заслугам. «Позвонки» подрывали веру в справедливость кадровой системы. В одной из армий ПрикВО кадровики доложили мне, что 80%  командиров батальонов не годны для поступления в академии (перестарки по возрасту). Столько же командиров артподразделений служат по 8–10 лет на одних должностях, без перспективы роста. Мне лично один капитан в сердцах сказал:
– Мне перед детьми стыдно. Скоро уходить на пенсию, а я дослужился только до капитана.
Зато в верхние военные эшелоны, в столичные штабы стали пробиваться не по профессиональным и личностным качествам и военному опыту. Я упоминал одного генерала, который бросил семью, женился на дочери высокого государственного деятеля и …вскоре уже сидел в высоком московском кресле. Другой, которого знали во всех Вооруженных Силах СССР как Очковтирателя и перемывали ему косточки в кулуарах совещаний, тем не менее, успешно двигался по служебной лестнице. В генеральской среде между собой мусолили незаслуженное назначение Язова Министром обороны. Генеральские должности раздавались направо и налево. В армии шло расслоение. В одной из телепередач «Взгляд», по моему мнению, был сделан правильный анализ ситуации с генеральскими кадрами в армии: «В Москве генералов больше, чем во всей армии США». В такой обстановке некоторые не по заслугам опережали честных, но не имевших связей своих коллег – скромных трудяг. «Блатников» было немного в высшем офицерском эшелоне, но они были и разлагающе действовали на армейские моральные устои.
В стране участились случаи межнациональных усобиц. На все конфликтные события, якобы для примирения, бросали войска. Военных обвиняли во вмешательстве во внутренние дела республик и часто применяли к ним силу. К тому же Афганистан требовал жертв. Родители стали часто получать сыновей в гробах. Вот за то, что Горбачев принял решение о выводе войск из Афганистана, ему говорили спасибо. В апреле 1986 г. произошла катастрофа на Чернобыльской АЭС. И в этой ситуации Генеральный как-то нашел себе позицию невмешательства, даже не побывал на месте трагедии. Поручил все проблемы Рыжкову Н.И., военным и ученым. И так всегда.
Горбачев фактически без борьбы передал бразды руководства страной и армией не безызвестному Борису Николаевичу Ельцину. Расправившись с партией, тот как слон в посудной лавке, стал крушить все, что попадало ему под руку. Досталось и бедной (это действительно так, Михаил Сергеевич!) Советской Армии. Армию оставили нищей и опозоренной перед народом за якобы бесчинства в отношении мирных людей.
Ельцин одним росчерком пера отправил в отставку тысячи военных профессионалов. Пострадали (я не знаю точную цифру – авт.) многие и многие высококвалифицированные офицеры, в том числе из генеральской среды. Фактически потеряли работу большинство политработников. Офицеры низшего и среднего звена были поставлены в такие условия, что они, чтобы поддержать семьи, вынуждены были подрабатывать на складах, в охранной системе торговли, стоянок машин и пр. Боевой подготовки практически не было. В караулах порой люди не менялись. Личный состав был предоставлен сам себе и казарменным хулиганам.  Воровство и торговля оружием, военным имуществом стали рядовым явлением. Дошло до того, что солдаты лишались положенного по норме питания. На всю страну прогремел остров Русский, где обнаружился факт смерти солдата от истощения, а значительная часть военнослужащих страдала дистрофией.
Это коротко, но все соответствует фактам.  Не буду приводить какие-то примеры этого времени, ибо, повторяю, я уже не находился в рядах армии. А «лучший министр обороны» Павел Грачев, по позорному прозвищу «Паша-мерседес», был под стать своему шефу. Вот эта пара, не побоюсь сказать, довели некогда сильнейшую армию в мире до сброда людей в военной форме (Такая оценка прозвучала в эфире – авт.). Офицеры даже в Москве на службу прибывали в штатской одежде и в кабинетах переодевались. «С офицеров сбивали фуражки в общественном транспорте» – вспоминая это тяжелое для армии время сказал как-то Президент Путин на декабрьском 2019 г. совещании с военными. И чеченскую войну можно было не допустить. Не поднимаю эти проблемы. Они предмет особого исследования.
Невероятно, но факт
Как приятно слышать ныне повсеместно уважительные слова в адрес Верховного Главнокомандующего Владимира Владимировича Путина. Рядом с его именем справедливо с уважением называют и Министра обороны Шойгу Сергея  Кужугетовича. Сейчас даже мне военному не верится, что из полной разрухи можно было за короткий срок восстановить не только боеспособные Вооруженные Силы, но создать такую структуру защиты страны, каковой никогда не было. Когда случилась провокация со стороны Грузии, то, со слов осведомленных, с большим трудом собрали с разных регионов страны необходимое количество войск и техники. Президент Путин В.В, он же Верховный Главнокомандующий, понимая, что страна задыхается в бедности, не взирая на критику «доброжелателей» со всех сторон, сосредоточил скудные финансы на решение первоочередных военных проблем. Решение, по-моему, самое разумное. Страна должна в первую очередь обеспечить свою безопасность. Не сразу, но с каждым годом армия стала меняться, получать все нужное для нормального существования. Когда Президент сообщил о перспективах развития Армии и даже подкрепил свое выступление мультимедийными показами перспективной техники, на Западе это восприняли как рекламное хвастовство. Такого не может быть! А теперь, убедившись в реальности этих достижений, о российской армии стали говорить с уважением даже наши недруги. Армия становится гордостью народа.
По телевидению показали заставку  с совещания в Министерстве обороны РФ 24 декабря 2019 г. где Владимир Владимирович не без гордости, я бы сказал даже, с каким-то непередаваемым внутренним душевным оттенком произнес слова, которыми он явно был доволен сам. Дословно: – Мы сделали шаг вперед по сравнению с другими ведущими странами мира в области вооружения… Сегодня уникальная ситуация. Раньше догоняли мы, а теперь догоняют нас…
И эта работа продолжается. Прошел год. На очередном итоговом совещании командного состава в декабре 2020 года Президентом было отмечено, что планы перевооружения выполнены по всем показателям и достигли более 70%, а РВСН перевооружены на 86%. Скорость изменений неимоверная, космическая – сказал Главнокомандующий. Россияне убедились, лицезрев  мощнейший по наличию новой корабельной техники военный парад в Санкт – Петербурге, посвященный 75 -летию Победы. Такого роста вооружения флот не знал.
Мы не скрываем наши достижения и даже широко их демонстрируем. На мероприятиях «Армия –2020» в сентябре 2020 г. в Алабино для гостей было показано 1100 новейших разработок. На приглашение посетить это мероприятие прибыли представители более 90 стран. В течение недели были заключены контракты на 1 трлн 300 млрд долларов. Российская военная техника во многом показывает, что по многим образцам вооружения в мире нет равного. Год от года она совершенствуется и усиливает свою боеготовность. На 2021 год запланировано провести около 5000 учений . Вот что такое, когда во главе государства встал истинный патриот своего Отечества. Армия стала авторитетна у народа. И выражение «Народ и Армия едины» – это не простые слова, подчеркнул Президент. Ветераны помнят, когда-то это было обыкновенным пропагандистким лозунгом, к которому привыкли. Сейчас это реалия. 
В российской армии служить становиться почетно. Армия в большом количестве стала состоять из контрактников. Возрождаются некоторые необходимые для армии формы работы и структуры. Я как политработник рад, что восстановили очень необходимый для военной организации институт военных комиссаров т.е., Главное военно-политическое управление.  Сейчас возглавляет эту структуру очень ответственный человек генерал–полковник Картополов Андрей Валериевич. Хотя он пришел на эту стезю не из политработников, но по своим человеческим и деловым качествам, отношению к порученному участку он, как мне кажется, вправе занимать эту должность. Это не только мое мнение. Я хочу его поздравить с крупнейшей победой во внутриармейской жизни: В Интернете сообщили о полной ликвидации в российской армии такого позорного бытового явления как дедовщина.  Все послевоенное время эта проблема была одной из опасных, но не решаемых. Я не отношу это достижение только к деятельности органов воспитательной работы. Здесь надо понять все слагаемые этого успеха. Беседами и суровостью наказаний проблему не удалось решить. Видимо нашли и удачно воссоединили уклад солдатской службы, материально-бытовую заботу, подключили весь спектр воздействия на личный состав. И не последнее место принадлежит восстановленному желанию офицерского состава добросовестно выполнять свои обязанности.  Браво, Российская Армия!
Заслуга в возрождении российской Армии прежде всего принадлежит лично Президенту Путину и его команде. Он сам показывает пример отношения к военным. Не было крупного учения или маневра, чтобы Путин не принял участие в них. Встречи с военными стали регулярными. Вошло в новую традицию, что Верховный Главнокомандующий принимает и поздравляет всех, получивших новые должности или звания. Президент побывал на всех флотах, на большинстве полигонов, где демонстрировалась новая техника. А уж о предприятиях ВПК и говорить не приходиться. Даже в сложнейших условиях эпидемии в стране 2020 года, предприятия военно-промышленного комплекса не срывали работу.
В Москве состоялся военный парад в честь 75-летия Победы в Великой Отечественной войне. Это было тоже грандиозным представлением и демонстрацией военной мощи России. Этот праздник, несомненно, стал гордостью всего народа и каждого россиянина. В эти же дни был освящен построенный на пожертвования россиян Храм Вооруженных Сил. Россия преображается. Принятые всенародным голосованием поправки в Конституцию предусматривают преображение России в совершенно новую страну по своим возможностям и задачам. Россия не только встала с колен, но она расправляет могучие плечи.
Я кратко высказал свое мнение и даже набрался смелости давать оценки деятельности высшим, даже самым высоким государственным деятелям–руководителям советского государства. Как у военного только две личности вызывают у меня уважение: И. В. Сталин и  В. В. Путин. Я ценю их по делам, по результатам и особенно за отношение к военным, к Вооруженным Силам.
В феврале 2019 г. опубликована статья экс-помощника Президента России Суркова В.Ю. «Долгое государство Путина», где он историю Российского государства видит в 4-х моделях: Ивана III, Петра Первого, Ленина, Путина.  И аргументирует свои выводы. Он утверждает, что модель Путина, независимо от времени пребывания его на посту главы государства, будет длительной, пока не возникнет более совершенная. Я полностью разделяю эту точку зрения. Справедливо не указан Сталин. Ведь действительно конструктором модели нового государства был Ленин. Сталин только продолжатель дела Ленина.
Руководителей государств кое-где в мире возвеличивают титулами «Великий», «Непобедимый», «Смелый» и т.п. Кто дает такое право, не знаю. Всенародное признание и посмертное «Великий» осталось за Петром Первым. Титул «Великая» хотели официально вручить в Сенате Екатерине II, но она поблагодарила и не сочла достойной принять столь почетную награду. Таких титулов больше не было в России. Сталина величали и продолжают называть Вождем народов. Но зато послесталинские руководители страны как за обыденное воспринимали запрограммированные в таких случаях восторги толпы, комплименты и портреты. Более того, получая, видимо, личное удовольствие от этой какафонии, они не противились слышать многоминутные рев и аплодисменты. Организаторы этих шоу преуспевали в таких делах, переходя все нормы разумного. Они явно не думали о том, что в архивах эти восклицания сохранятся, а вот в народе останутся только клички и анекдоты.               
Сталин не награждал себя сам, но от похвал не отказывался. По крайней мере не пресекал комплименты. Хрущев, развенчавший культ личности Сталина, при вожде сам подавал пример лизоблюдства. Так, на XVIII съезде КПСС в своей речи он назвал имя Сталина в восхвалительных формулировках 32 раза, обойдя даже такого непревзойденного в этом амплуа Берия. Тот успел сделать только 29 комплиментов  великому вождю.
Как соловьи упивались восхвалениями в свой адрес Хрущев, и особенно Л.И. Брежнев. Последний к тому же был болезненно слаб на награды. Не буду раскрывать эту тему. Она известна. Не отрицали своих «заслуг», звучавших с трибун ни Горбачев и даже Борис Николаевич Ельцин. Правда, наконец-то на фамилии Горбачева эту трескотню решили официально прекратить. Это произошло на последнем съезде партии. Первый день прений завершился скандалом. В Президиум поступил поток записок с требованием к выступающим не петь дифирамбы в адрес Михаила Сергеевича. Конфуз!
Приведу только одну небольшую выдержку из первоисточника: «Каримов И.А. (председательствующий на съезде – авт.) вдруг прекращает дебаты и объявляет, что в Президиум поступило много записок, в т.ч. и по ведению, и по содержанию. Многие действительно были по порядку обсуждения, по процедурам ведения съезда. Но он зачитал несколько записок иного содержания:
«Прошу предупредить последующих выступающих в прениях не упоминать имя Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева в восхвалительном тоне. Это напоминает застойные времена и вызывает обратную реакцию делегатов», 
«…просьба к выступающим прекратить панегирики в адрес Михаила Сергеевича Горбачева»,
«Михаил Сергеевич! Просьба к Вам – обратиться к выступающим, чтобы они не возвышали Вас, не делали из Вас икону, потому что это вызывает ответную противоположную реакцию в зале и у коммунистов страны…».
Представляю состояние Горбачева, когда такое пришлось выслушать. Кто из читателей захочет получить об этом более полную информацию, может найти это в Интернете, а еще надежнее в издании «XXVIII съезд КПСС. Стенографический Отчет, т. 1, с. 378.– М.: Политиздат, 1991 г.
Чернобыль. Быль и боль
(воспоминания участника событий)
Так случилось, что завершать военную службу пришлось во временя тяжелейшей трагедии в стране – Чернобыльской катастрофы. Как раз на время моего пребывание в должности начальника политического управления округа и выпала эта напасть. Во Львов я с семьей переехал перед Новым 1986 годом. Служба в Прикарпатье (до февраля 1989 г.) пришлась на период ликвидации Чернобыльской катастрофы. И убыл я в Москву, на должность в аппарат ЦК КПСС с мундиром, не очищенным от Чернобыльской пыли. Чернобыль был постоянным объектом моего внимания до августа 1988, хотя я получил запрет посещать этот регион еще в июле 1986г.
Уже прошло много лет после этого события. А для меня свежи в памяти даже маленькие эпизоды из этой трагедии. И сейчас хочется вспомнить хотя бы для исторической памяти то, что выпало на мою долю и на долю  многих сослуживцев.
Листаю двухтомник «Чернобыль. Долг и мужество» . Издан к 15-той годовщине трагедии в 2001 году издательством «Воениздат». Хорошие статьи, трогающие за душу откровения непосредственных участников событий тех дней. Многих из авторов я знаю (знал) лично. С большой благодарностью отношусь к этому труду. До слез напоминают о прошлых событиях строки стихов С. Степанова «Боль»:
Мы шар земной тогда спасали.
Пусть величайшею ценой!
Чернобыль болью отстояли
Всем миром – той большой страной.
В одном строю тогда стояли
И академик, и солдат.
Мы помним! Сколь не разделяли
Нас боли черных скорбных дат.
Вожу пальцем по оглавлению. Сколько знакомых фамилий авторов! С некоторыми встречался лично. О других слышал в те, ныне памятные дни. О некоторых с уважением, но говорили шепотом. Секретные, закрытые фамилии. А о соблюдении секретности всем, кто вступал на чернобыльскую землю, напомнили с первого дня, вплоть до подписки. Что-то записывать на совещаниях или служебных заседаниях нельзя. А о фотографировании и речи быть не могло. И то, что я имею очень памятную для меня фотографию разрушенного реактора, спасибо генерал-лейтенанту Николаю Васильевичу Гончарову.
Гончаров Н.В. был назначен начальником политического управления войск Западного Направления (Ставки) и он организовывал политическую работу с политорганами трех военных округов, войска которых были привлечены к спасательным работам. На фотографии отчетливо видно, как течет расплавленный бетон. Все, что не бросали в это пекло, все превращалось в текучие материалы. Одна из таких зловещих фотографий хранится у меня.  И надпись:
– В память о совместной работе.
Большего он не мог написать. Эта фотография не имела права выходить за рамки секретных материалов. И когда Николай Васильевич мне ее отдал, он предупредил меня: – Никому!
 Этот человек прошел Чернобыль в незавидном положении, хотя и высокопоставленном. Скончался по причине известной болезни чернобыльцев.  Светлая память! Замечательный был человек. Вот только вопрос: – Кто решился его послать на эту «работу», зная, что он очень болен и болел еще до Чернобыля?
Чернобыль, естественно, наталкивает меня на воспоминания о людях. 
С одним из первых я познакомился с генерал-лейтенантом Федоровым Алексеем Константиновичем, «руководителем сформированного в конце мая 1986 г. 1039 Научного центра МО СССР».  Он прибыл сразу после взрыва для соответствующей работы и организовал научный коллектив. Нашему Прикарпатскому военному округу из Генштаба пришло распоряжение об оказании всяческого содействия и помощи в этой работе. Будучи членом Военного совета – начальником Политического управления округа я был в курсе всех распоряжений сверху, касающихся чернобыльских дел.
Для научной группы (мы так называли этот коллектив) были созданы возможные условия для работы. Предоставлен военный городок одного из благоустроенных полков в городе Овруч. Территория, на которой разместился научный центр, была обнесена колючей проволокой. Вход туда был ограничен до предельного. Из руководства Прикарпатского округа только Командующий округом и я могли общаться с учеными. Естественно, вопросов было много. Нас, как и многих интересовало все. Ведь познания в «атоме» и в том, что случилось, было на уровне примитива. Мы с Командующим бессовестно «пытали» генерала Федорова, украдкой подглядывали на многочисленные схемы и рисунки по радиационной обстановке. Ежедневно офицеры и солдаты Самборского отдельного полка химической защиты нашего округа отшагивали десятки километров, замеряя уровень радиации и обозначая границы. А эти границы расползались как пролитое чернильное пятно и передвигались, видимо от направления ветра, в разные стороны. На огромном листе ватмана обозначались границы расползания радиационного облака по прилегающим к Чернобылю областям Украины, Белоруссии и России. Ничего приятного не было.
Один из вопросов, который, не побоюсь сказать, был у каждого на кончике языка: – Что делать? Как оградить людей от беды?
Нам на это ученые не могли сказать что-то вразумительное. Эти вопросы мне и другим офицерам чаще задавали солдаты. Особенно так называемые «партизаны». «Партизанами» называли солдат – запасников, призванных на сборы, но фактически для работы в зоне. Многие откровенно возмущались.  У каждого дома остались семьи. «Партизанский» возраст – это самый цветущий мужской возраст, от 25 до 35–40 лет.  И сразу «солдатское радио» формировало самые невероятные слухи. От раковых заболеваний до потери потенции. Через некоторое время стали проявляться редкие, но, открытые недовольные высказывания. Некоторые так прямо и публично заявляли:
 – Я еще молодой, я хочу жить с женой, я хочу еще иметь детей.
В этой ситуации огромную роль сыграли политработники всех рангов. Успокаивали людей, заверяли, что, дескать, ничего страшного нет. Здесь, в зоне, якобы, установлено врачебное наблюдение за каждым военнослужащим и что при наборе критических доз облучения, но еще не вредных для здоровья, каждый будет откомандирован домой. Конечно, это была ложь.
Кто–то вспомнил, что подводникам атомного флота положено по норме красное сухое вино. Мы с Командующим приняли решение о закупке в Молдавии вина «Каберне». Я поручил этот вопрос тыловиками округа. Привезли две фуры. Роздали солдатам – резервистам. Этого хватило на пару дней. Кадровым солдатам не давали.
 Мы с Командующим тоже скромно задавали тот же вопрос генералу Федорову А.К., руководителю Научного Центра.  Вразумительного ответа не было. На мой взгляд, наша военная наука была не готова к таким нештатным ситуациям. В свое время разведчики выкрали даже секреты атомной бомбы. А здесь полная беспомощность и неведение. Японцы, по моему мнению, много наработали после взрывов в Нагасаки и Хиросиме по сохранению здоровья людей. А у нас ничего.
Буквально, в эти первые месяцы трагедии, была передача о радиационных безобразиях в 1957 году на МПО «Маяк».  «Маяк» занимался всеми составляющими от производства ядерного топлива до захоронения отходов. Тогда это дело было новое, под заражением оказалось большое число жителей. Но с жертвами, с ошибками ученые все-таки достигли многого. И в передаче произнесли слова, которых я ждал: «У нас имелись очень большие наработки по ликвидации ядерных катастроф. К сожалению, они не использовались в дальнейшем». Вот в этом, в беспомощности, в первую очередь властей, да и ученых я и убедился в Чернобыле.
В подтверждение своих слов хочу сослаться опять на книгу «Чернобыль. Долг и мужество». В воспоминаниях заместителя главного инженера Управления № 157 Киселева В.Н. (Том 1, с. 56) дана очень справедливая оценка нашей неподготовленности к такого вида происшествиям: «нам выдавали дозиметры, которые были устаревшими… как потом выяснилось, полная фактическая радиация, которую мы накопили за все время пребывания в зоне не зафиксирована… Когда во время пребывания у реактора нам прислали на подмогу взвод солдат, то оказалось, что на тридцать солдат имеется только один дозиметр у командира взвода. Так была поставлена работа по обеспечению безопасности». 
Откуда-то пошло и как ветерок по камышам прошелестело:
– Только чистый спирт или крепкий алкоголь способны задержать или даже предотвратить заражение от радиации.
И началось. Водку нигде не купишь. К тому же это был самый пик антиалкогольной горбачевской кампании. Но безвыходных положений, как известно не бывает, а у солдат смекалка на высоте. Резервисты быстро разобрались. По вечерам посланцы уходили в самоволку и наладили неплохо поставку самогона от редких сельских жителей, оставшихся на месте, и не захотевших уезжать из родного дома. Развился настоящий самогонный бизнес. «Бабки» (так неизвестных производителей самогона обобщенно   называли «партизаны») закрывали какую-то часть потребности. Сначала самогонка была хорошего качества. Гнали самогон для себя и хорошо его делали. Потом запросы увеличились и пошли варианты из картошки, а далее вплоть до соломы и опилок. Как-то раз я поздно вечером зашел в палатку, где жили запасники. Воздух насыщен спиртными парами. Понял, что пиршество уже состоялось. Палатка большая (УСБ), народу много. В углу белый молочный бидон. Некоторые партизаны в разной степени подпитости. В одном углу слышу уже разговаривают на повышенных тонах.  Я прошел туда. Присел на койку:
– В чем дело ребята?
Успокоились. Разговорились за жизнь. Вопросы с этой аудиторией всегда касаются сроков пребывания. Отвечал, как мог. Но боялся оставить ребят. Могли быть продолжены разборки. Упросил засыпать. Постепенно ребята отходили ко сну, а я так и остался с ними пока не убедился, что все уснули.
Об этом я не стал делать ни доклады, ни журить кого-то из командиров (тоже из запаса). На утро пришел к ним, когда они собирались к посадке на БТРы, чтобы убыть в зону. Как будто вчера ничего и не было. Но на меня смотрели по-доброму. Не «заложил». А кому докладывать и закладывать, если я один из высших чинов в округе. Командующему ничего не сказал. Просто собрал офицеров, политработников и обсудил с ними практику нашей совместной работы в таких ситуациях. Среди «партизан» было много коммунистов. С ними тоже посоветовались. Молодцы коммунисты – работяги. Короче, ситуацию с дисциплиной мы держали более-менее под контролем.
По моей информации доставка самогона самовольщиками проходила не часто. Ставить какие-то заслоны и применять санкции было опасно. Многие были «на взводе», когда разобрались, в какое пекло их бросили. Нельзя было этих людей доводить до крайности. Правда, пытались воздействовать, к примеру, мерой досрочного увольнения некоторых из Чернобыля с соответствующими характеристиками по месту работы. На местах на это реагировали жестко и в материальном и моральном плане. Надо сказать, на некоторых эта мера влияла. Но в основном надо было действовать только словом и сдержанностью. Молил бога, как говорится, чтобы не было эксцессов. И их фактически не было. 
По совести, надо честно признаться, что некоторые кадровые офицеры, включая командование округа, тоже взяли на вооружение спиртное, как метод профилактики. Шепнули ученые – москвичи.  У нас, со Скоковым, у каждого тоже всегда в машине была фляжка хорошего медицинского спирта, кусок украинского сала и черный хлеб. Тоже самое и у многих начальников. Уверование в чудодейственную силу и метод спасения от радиации спиртом, салом и черным хлебом были сильнее других увещеваний. Конечно, мы предполагали, что об этом никто не знал и если мы пили после выхода из зоны и принятия душа, то это оставалось между мной и командующим.
Более того, некоторые рекомендации центра были, на мой взгляд, непродуманные. Экспериментировали прямо на людях. Как-то я ехал в наши окружные подразделения, пересекая 30-ти километровую зону по диаметру. Проезжая через покинутые пустые деревни, сердце, как говорится, обливалось кровью. В одной из деревень   увидел, что солдаты, правда, облаченные в химические костюмы, в противогазах, сдирали солому с крыш. Стояла несносная жара. Солому рвали с крыш и здесь же образовывалось облако пыли. Естественно, радиоактивной. Я задал вопрос офицеру:
 – Чье распоряжение? Ответ: –Таков приказ.
Сжигать солому не разрешалось. А выбивать соломенную пыль на людей?! Позже это решение отменили. Но такие и аналогичные решения на первых порах порой принимались. Надо было показать, что что-то делается. А какова цена этим приказам? Не берусь утверждать, что это решение было отменено после моей информации в научный центр о виденном. Но далее такого я не видел в нашей зоне. Действительно, что делать? Сжигать нельзя, радиация поднимется в воздух. Закапывать нельзя. К тому же это очень трудоемкая эта работа. Орудие – только солдатская лопата. В дальнейшем бедные деревеньки просто не трогали. И потом, потихоньку редкие люди стали возвращаться в брошенные хаты.
И еще один эпизод стоит перед глазами. Как-то проезжаю через пустую деревню. Из машины вижу одиноко стоящую на дороге козу, да вдали мелькнули две кошки. Козочка не реагировала на машину, в которой я ехал, но пристально смотрела в противоположную сторону. Через несколько секунд коза побежала в ту сторону. И я увидел выезжавшие из-за поворота БРДэмы химической разведки с солдатами в химкомбинезонах на броне. Козочка бежала навстречу военным. Колонна из трех машин остановилась, с брони соскочил солдат. Засунув руку в резиновой перчатке под полу комбинезона, он достал большой кусок хлеба. Козочка от радости уперлась солдату в ноги и с жадностью стала есть хлеб. Я подошел к ребятам. Поговорил с офицером о поставленной задаче, о настроениях. Ничего оптимистического не услышал.   
Кто-то из группы сказал, что эта коза – единственное животное в деревне и каждый день она дожидается своих радетелей. А этого солдата–кормильца она узнает даже в химодежде.
Почему-то хотелось излагать виденное в какой-то последовательности, но получилось так как получилось. Наверное, обязанность сказать в первую очередь добрые слова о солдатах, старая традиция русской армии. Теперь постараюсь соблюсти какую-то стройность изложения произошедшего.
Итак. Апрель, точнее 26 апреля 1986 года. Нахожусь на полигоне Яворово, под Львовом. Только что закончилось подведение итогов сборов руководящего состава, проведенных под руководством Министра Обороны Соколова С.Л. Сборы проводились как показные занятия для руководящего состава всех военных округов и флотов. Поэтому в городке было очень много генералов и адмиралов.
Уже вечерело. Мы с Командующим стоим около здания, где размещается штаб сборов. Как говориться, надо быть начеку. Возможно, понадобимся. Сборы проходили на нашей окружной базе и мы должны быть под рукой. Но здесь мы заметили какую-то нервозность у входивших и выходивших из штаба руководителей Министерства обороны. Особенно у выходящих. Те покидали здание чуть ли не бегом. Не можем понять, что случилось. Даже начальник Главного политического управления генерал Лизичев Алексей Дмитриевич, обычно спокойный и отзывчивый на вопросы, быстро, почти бегом, проходя мимо нас, что-то буркнув, ушел от разговора. 
Поздно вечером меня с командующим Прикарпатского округа, пригласили к Министру обороны в кабинет и сообщили:
– Произошла авария на Чернобыльской АЭС. Пока трудно сказать что-то конкретное, но руководству военных округов, в том числе Прикарпатскому, быть в готовности принять решения по приказу.
Командующего обязали сделать необходимые распоряжения, а пока объявить полную боевую готовность полкам химической защиты и инженерно-саперному, дислоцированным в городе Самбор Львовской области. Я и начальник штаба округа по своей линии должны были принять соответствующие меры.  Надо было привести указанные части в полную боевую готовность, включая мобилизационные мероприятия, т.е. призыв резервистов. Потом уточнили, чтобы через трое суток полки были в готовности совершить марш своим ходом в указанный район и сразу приступить к работе.
Мы в то время еще не знали, что генерал Пикалов В. К.  уже утром 26 апреля убыл к месту трагедии.
Открываю двухтомник «Чернобыль. Долг и мужество» , II том, стр. 25: «Весть об аварии на Чернобыльской АЭС застала генерал-полковника В. Пикалова в Прикарпатском военном округе, на плановых учебных сборах руководящего состава МО СССР. Утро. Звонок из Генерального штаба от Маршала Советского Союза С.Ф. Ахромеева: «Владимир Карпович! В Чернобыле авария. Полагаем, Вам необходимо там быть…»
           Открываю Интернет, где кратко дается материал про генерала: «Для В.К. Пикалова это выглядело так. 26 апреля 1986 года начальник химвойск генерал-полковник Пикалов находился на учебных сборах во Львове, которые проводил министр обороны Маршал Советского Союза С.Л. Соколов. В тот день из Москвы сообщили, что на Чернобыльской атомной электростанции «что-то случилось». Министр обороны приказал Пикалову немедленно туда выехать и на месте во всем разобраться. Вскоре после полудня Владимир Карпович прилетел в Киев и сразу отправился на атомную электростанцию. Даже после беглого осмотра территории Чернобыльской АЭС стало ясно, что произошла катастрофа, последствия которой трудно было предсказать. В результате взрыва четвертый ее блок оказался почти полностью разрушенным. Радиоактивное излучение беспрепятственно попадало в атмосферу.
Нужны были срочные меры, чтобы как можно скорее обуздать разбушевавшийся ядерный реактор. Генерал-полковник Пикалов поднял по тревоге части и подразделения в районе бедствия. Еще до прибытия первых частей, Владимир Карпович, не теряя времени, лично, на БТР с водителем ¬– добровольцем произвел круговую радиационную разведку местности вокруг АЭС, выяснил направление распространения радиации и движения радиоактивного облака. Так, что к моменту прибытия военных, схема наиболее опасных участков местности была уже готова, что позволило немедленно приступить к выполнению боевых задач. Под непосредственным руководством В.П. Пикалова воины-химики помогали властям эвакуировать население, вели радиационную разведку, сложнейшие инженерные работы и широкомасштабную дезактивацию местности. Пикалов оказался в самой гуще событий. Он успевал побывать на всех объектах и одновременно разрабатывал план мероприятий по ликвидации последствий катастрофы. И когда в начале мая в Чернобыль прибыли члены правительства во главе с Н.И. Рыжковым, изложил его четко и последовательно. План был утвержден без особых изменений.
Два месяца Владимир Карпович беспрерывно работал в районе АЭС с полной самоотдачей. В конечном счете опасность, нависшую над огромным количеством людей, удалось локализовать. Воинский, гражданский подвиг генерал-полковника Пикалова в декабре 1986 года отмечен званием Героя Советского Союза.
О генерале Пикалове вспоминаю часто. У меня с ним установились добрые отношения, когда я работал в Москве, в ГлавПУре. Возможно, от того, что мы оба в свое время служили в Прибалтийском военном округе. В Москве часто приходилось встречаться на совещаниях. В годы моей работы в Прикарпатье В.К. Пикалов часто бывал в подчиненных полках.
Спустя годы, я дважды заставал его в военном госпитале им. Мандрыка, когда у нас совпадало лечение по времени. Заходил к нему в палату. Мы вспоминали знакомых, сослуживцев. Но о Чернобыле не поднимали тему. Я слышал, что, якобы, ему и известному пожарнику Герою Советского Союза Телятникову американцы делали операцию по пересадке костного мозга. Понимаю, что это был, прежде всего, рекламный заход. Но Телятников умер спустя несколько лет после операции, а Пикалов, слава богу, пожил еще долго. Один из генералов мне доверительно сказал, что ему сработало на пользу то народное средство, о котором я вспоминал выше. 
Как я уже сказал, из нашего округа привлекли два специализированных полка: инженерно-саперный и химической защиты. Само название и предназначение полков говорило о направленности их применения. Инженерно-саперные части разрабатывали глубокие карьеры и траншеи, куда закапывали все, что было заражено: автобусы, легковые частные машины, бытовые машины. Вплоть до детских колясок. В те дни телевидение давало многочасовые репортажи с мест захоронения зараженной техники. И как раз в самом пекле радиации наряду с другими частями работали саперы Прикарпатского военного округа. А всего было задействовано «уже в мае 1986 г. 2 бригады, 7 полков и 3 отдельных батальона химической защиты. Общая группировка химических войск к концу месяца насчитывала более 10 тысяч человек»
Конечно, все решалось быстро и четко.  Не обошлось без казусов. Наши полки пришли своим ходом и им наметили места дислокации…практически в километре (по прямой линии) от взорвавшейся станции. Какой чин принимал такое решение? При замере радиации на местности и нашем резком недовольстве через некоторое время полки отодвинули на несколько километров.  Но это не решало проблемы облучения большими дозами. Солдатская смекалка и здесь проявилась. Мне рассказали, что будто бы нашлись и такие, что если они не выезжали по графику на место работы (т.е. близко к реактору), то отдавали свои дозиметры тем, кто работал в «зоне». Те просто клали их на броню, а по возвращению из зоны отдавали их владельцам. В зоне радиация была, как говорится, не дай бог. Дозиметры накручивали рентгены. По положению, если у человека доза достигала должной отметки, его должны демобилизовать. А если узнавали о симуляции, этому человеку было тяжело в коллективе. Совестливость, честность, долг у запасников была на высоте.
Офицеры так не делали. Они достойно несли свой крест и давали пример своим подчиненным. Но слухи о том, что отдельные начальники и не только московские, не выезжая в Чернобыль, просили привезти им командировочные предписания со штампом отметки горисполкома г. Припяти, имели место. Еще раз повторяю, что это слухи. Но очевидно под ними было основание так говорить.
Кстати, когда я был 17 мая на совещании военных руководителей в Припяти, мне генерал Гончаров Н.В. вручил командировочное предписание с отметкой о пребывании там. Я отказывался. Неужели мне, члену Военного совета округа надобен документ на получение 2 руб. 60 коп. суточных командировочных?  Но Николай Васильевич настоял и я взял бланк, дескать, на память. Он, как буд-то предвидел, что в дальнейшем она мне пригодится.
Несколько лет тому назад, по чье-то хорошей инициативе, было принято решение о проверке законности получения удостоверений чернобыльцев. Наверное, слишком много было «ликвидаторов». Каждый должен был подтвердить право на получение такого льготного документа. Очевидно, это связано с тем, о чем я писал выше.
Такую проверку пришлось пройти и мне и доказывать, что я «там был». К тому же оказалось, что в моем личном деле №1 нет подлинника документа о датах пребывания в зоне. Такие отметки делали, если не ошибаюсь, где-то после июля 1986 г. в оперативных группах в специальных журналах для всех без исключения, пересекающих линию 30 км зоны. Вот такую справку у меня кто-то изъял. А ксероксную копию вложили. Когда уже у меня не оставалось доказательств, я написал военкому разгромный рапорт с вопросом, как могло случиться, что в первом № личного дела подшита ксерокопия? Мне пришлось доказывать чиновникам из военкомата о своем пребывании в зоне. Даже предоставил письма моих сослуживцев о совместной службе в Чернобыле, фотографии на фоне известной трубы.   
К счастью, я перерыв все свои архивы, нашел ту командировочную, что мне сделал генерал Гончаров. Я только показал ее военкому, но подлинник, как он меня не просил, я не оставил ему, а дал копию, которую он лично заверил. Эта проверка меня очень возмутила. Предвзятость проверяющих и нежелание принимать весомые аргументы, просто выводила из себя. Но те, кто незаконно получил удостоверение чернобыльца, конечно, прошли и эти препоны. А я, когда мне уже в августе 1986 года выдали справку, что я, получив свои 55 бэр, уже не имею право выезжать в 30-ти км зону в свои войска, должен доказывать свою правоту? Хотя, я ни у кого разрешения не спрашивал и посещал зону, когда считал нужным аж до августа 1988 г. Много было казусов. Вспоминаю встречу в Овруче с Б.П. Уткиным. Он тоже самостоятельно прибыл на проводимое совещание с политработниками. Мы там обедали и нас увещевали, что ту пищу, которую нам дают, можно принимать. Она, дескать, не вбирает радиацию. Потом оказалось, все наоборот.
Но то, что в 1992 году будет принят закон о льготах участникам ЛП на ЧАЭС, в те «чернобыльские» годы мы не знали и не предполагали. За удостоверениями как-то и не стремились. Разобрались значительно позже. Действительно, государство предоставляло хорошие льготы. Мне тоже прислали по почте в 1997 г. удостоверение из бывшего Прикарпатского округа уже после его ликвидации. Я за это очень благодарен бывшему начальнику штаба ПрикВО генералу Гурину Геннадию Николаевичу.
А вот какая ситуация получилась с генерал–лейтенантом Беновым Геннадием Матвеевичем, членом Военного совета-начальником политотдела Военно-воздушных Сил Прикарпатского военного округа. Он, как и многие, не придавал значение чернобыльскому удостоверению. Но где-то в 2009 г., он понял, что это очень неплохой документ и возбудил ходатайство через суд о выдаче ему положенного документа. Дважды меня вызывали в суд как свидетеля с доказательством, что он был там. Я приводил пять примеров-доказательств. Хотя их было 9, но по остальным я смутно помнил детали. Свидетелями по этому делу проходили наряду со мной первый заместитель начальника политотдела ВВС округа (т.е заместитель Бенова) и генерал Антошкин Н.Т, командующий ВВС Киевского военного округа. Антошкин Н.Т. возглавлял оперативную группу ВВС в Чернобыле и получивший за выполнение этого задания звание Героя Советского Союза.  Антошкину Н. Т. в оперативном отношении подчинялись все самолеты и вертолеты, выделенные для Чернобыля военными округами.  Он все знал о полетах в зону и, особенно по обработке реактора всем, что сбрасывали в это горячее ненасытное жерло.  В суде он, я и первый зам. доказывали, что Бенов неоднократно бывал в зоне, работал с летчиками на аэродроме. Я приводил даты, когда он летал со мной. Но все было как в стенку. Молодой, но уже слишком располневший полковник из военкоматских кругов, поддерживаемый судьей, не принимали никаких доказательств и отстаивали свое: «нет оснований». Так Геннадий Матвеевич и не получил удостоверения.
Я очень отчетливо помню одну из временных площадок, точнее полевой склад материалов, которыми загружались вертолеты для полета к реактору и засыпки этих материалов в реактор. Горы песка, глины, бора, бетонные блоки, свинцовые, оловянные чушки и др. Я не знаю точно и не могу судить о технологии загрузки вертолетов и сброса материалов в реактор. Поэтому сошлюсь не воспоминания участника событий полковника Смирнова В.Н. «…для сброса груза требовалось отработать методику. Первым на задание вылетел гвардии полковник А. Серебряков. На борт взяли несколько мешков с песком. …вертолет завис на двухсотметровой высоте. Летчик-штурман гвардии майор С. Никитин сбросил мешок. Попадание было точное. Сделали еще заход. Получилось. И потянулись боевые машины, проверенные в боях с душманами в небо, чтобы подставить свои борта под обстрел всепроникающей радиации» .
И еще: «В первый день было произведено 93 сброса, во второй – 186. По состоянию на 1 мая вертолетчики сбросили 1900 тонн песка. …А всего было сброшено в реактор около 5 тысяч тонн сыпучих материалов» .
Цитирую полковника авиации для того, чтобы показать героизм, самоотверженность вертолетчиков. Ведь с этой площадки поднимались и летели к реактору и летчики моего Прикарпатского военного округа. Хоть так, но я хочу сказать доброе слово о своих, прикарпатских авиаторах. Сейчас жалею, что не записал в то время хотя бы фамилии. И как пишет Смирнов В.Н. и сейчас неизвестно, «кто из вертолетчиков первым появился непосредственно над разрушенным реактором? Очевидно, в ту памятную тревожную ночь никому и в голову не пришло запомнить имя того, самого первого летчика».  Здесь он не совсем прав. Легендарный Николай Тимофеевич Антошкин, генерал-полковник, Герой Советского Союза вспоминает: «Утром 26 апреля мы подняли первый вертолет для радиационной разведки, это был экипаж капитана Сергея Володина»
В другой раз я хорошо запомнил даже детали моего посещения площадки.   Груды «чушек», кажется, свинца, олова, цинка, других металлов и горы песка, графита и еще чего-то. Я уже поработал в зоне, в своих подразделениях. Побывал в этот день в армейской оперативной группе, получил наставления и напутственные советы у генерала Гончарова. Уже начинало смеркаться, я хотел возвращаться в свою опергруппу на «черной», т.е. грязной от радиации «Волге», но здесь вдруг мне предложили вертолет. Естественно, от такого подарка отказываться не стоило. Дали вертолет МИ-8, обслуживающий руководство войсками на Чернобыльской территории. Ничего необычного, кроме свинцовой пластины, положенной на пол.
Взлетели. Я указал командиру, в какой точке меня желательно высадить.  Смотрю в окно, высота небольшая. Видны палатки, машины, деревеньки. Пролетели немного (минут 10–15). Вдруг ко мне из кабины подошел один из пилотов и стараясь перекричать шум винтов говорит:
– Товарищ генерал. Просят Вас вернуться на базу.
 – Что случилось?
– Не знаю. На Ваше решение.
Естественно, какой смысл расспрашивать пилотов, если им сразу не объяснили. Я подумал, что вертолет нужен срочно руководству. Тогда был бы приказ. А здесь «на мое решение». Даю добро на возвращение.   Прошло столько же времени полета. Приземлились. Винты не выключают. Командир открыл дверь и в вертолет впрыгнули два человека в специальной белой одежде. Первый впрыгнувший в вертолет мне говорит:
– Товарищ генерал! Мы знаем, куда Вы летите. Можно с Вами, но по пути завернем и посмотрим, что делается в реакторе?!
Генерал Гончаров приказывает мне выйти из вертолета и дождаться их возвращения. Я отказываюсь. Он меня чуть не за брюки вытаскивает. Я категорически отказался. Захлопнули дверь вертолета и взлетели. Из двоих подсевших один присел около меня за столик, другой на боковой скамье. Я понял, что тот, кто присел ко мне – старший.
Уже на взлете стали знакомиться. Видимо обо мне уже сказали пассажирам, поэтому первым, кто сел за столик и подал мне руку представился:
– Легасов
Я опешил. Как-то, скомкано представился сам. Второй напарник еле слышно произнес свою фамилию. Я не разобрал из-за шума винтов, но переспрашивать было неудобно. Фамилию Легасова уже хорошо знали многие после катастрофы на ЧАЭС . У меня, как бы и у любого при такой встрече, в голове завихрились вопросы:  – Что там? Как дальше будет?
В.А. Легасов сразу раскрыл цель своего и коллеги полета. Надо было посмотреть «как себя ведет каучук». Утром его засыпали в реактор, а сейчас возможен первый результат. Он несколько подробнее нарисовал мне картину происшедшего. Своей откровенностью, простотой и знаниями деталей вызвал у меня уважение. Я дилетантски спросил: – А сколько там? – Без слов понятно, что речь о радиации.  Мы уже были в районе трубы, облетая ее по кругу. Он ответил, что с разных сторон по-своему. «Здесь (на западе) 1500 (!) рентген. На юге 500 и 50 на востоке.   Привожу в деталях состоявшийся разговор по сделанным мною вечером записям на скорую руку.
Я спросил еще:
– Это ядерный взрыв?
– Нет. Паро-водородный.
– Что надо делать, чтобы обезопасить?
– Будем делать саркофаг. Трудность будет, как надвинуть крышу.
Я уже не ощущал страха. Мне было интересно. Заглядывая в окно, я видел внизу в кратере что-то булькающее светло-желтое, с розовой подсветкой изнутри. Эта картинка чем-то напоминала густое варево, кипящее, но пузырьки не лопались. Легасов и его коллега с не скрываемой радостью обсуждали виденное. Здесь я уже начал соображать, что мы летаем не только вблизи реактора, но и на недопустимо низкой высоте.
Сделали круг. Легасов попросил еще раз облететь. Потом в третий раз. И почему-то просил разрешения не у пилотов, а у меня. Я кивал утвердительно. Снова стали описывать круги. Ученые прильнули к окнам. Не отрываясь, смотрели вниз. Зрелище, конечно, было потрясающее. Булькающий реактор. Каучук сдерживает пленку и не дает выброса радиации в воздух. Так я понял истоки прекрасного настроения ученых. Оказывается, в этот день было два «выхлопа». И опять пожар на реакторе. С каучуком получилось хорошо.  Легасов вздохнул и улыбнувшись сказал:
– Хорошо! Теперь выхлопа не будет. Вечером еще раз замерим.
Но я опять не удержался с вопросом:
– Долго ли будет разлагаться то, что будет в саркофаге?
– 2000 лет.
Полетели на базу. Там меня ждал генерал Гончаров с упреками. А я был доволен. Вертолет опять не выключал винтов. Я попрощался с учеными, с генералом Гончаровым и взлетел. Больше я с Легасовым близко не встречался. Но и этого достаточно для памяти об этом человеке. Позже я спросил у Николая Васильевича о втором пассажире. Он фамилию не назвал. Сказал, что это из ленинградского института химии. 
Будь они прокляты эти рентгены, бэры и прочее. Не дай бог, если такое повториться.   По возвращении я выслушал нотации еще некоторых людей, в том числе из Москвы. Обо мне поползли слухи, что я нахватал рентгены. Хотя я сам не знал, сколько. На следующий день меня обязали сдать кровь. Но результатов я не знал.
После Чернобыля (я под этой фразой подразумеваю недели неизвестности и экспериментов) много разговоров было о первомайской демонстрации в Киеве, которая якобы состоялась по распоряжению бывшего тогда первого секретаря ЦК компартии Украины Щербицкого В. В. Цель была в том, чтобы пресечь панические настроения среди жителей прилегающих к чернобыльской зоне районов. Присутствие на трибунах Киева высокопоставленных руководителей республики было якобы подтверждением безопасности для населения и противодействием паническим настроениям. Ведь на демонстрацию вывели большое количество жителей столицы и в том числе детей.
Я не могу говорить за столицу Украины, а вот в отдельных районах, где дислоцировались воинские части Прикарпатского военного округа эпизоды массового возмущения были. Правда, приходилось огромными усилиями командиров и политработников опровергать слухи о грозящей опасности для жителей. Я ежедневно имел информацию о распространении и движении «облака» по территории округа и трудно было сказать, где наибольшая опасность. В какие-то дни «язык» (или называли в общении бесформенное пятно «амебой») отмечался на картах то в одном направлении, то в другом. В некоторые дни Львов и некоторые районы области закрашивались на карте своеобразными оттенками. А ведь во Львове жила моя семья. Но в общем¬-то было спокойно.
Вдруг до меня дошла информация из надежных источников, что в городе Коростень, где дислоцировалась наша танковая дивизия, отмечены сильные панические настроения. Взбудораженные жены некоторых офицеров стали закупать билеты на поезда и междугородные автобусы с желанием как можно быстрее выехать и вывезти детей. Сейчас уже не помню, в какой день это было.  Я с группой офицеров срочно убыл в Коростень. Информация была правильной, а, как известно, панические настроения могут развиваться стремительно и привести к неуправляемости. Настроение жен поддерживали отдельные офицеры. Были угрозы, что никакие политические успокаивающие мероприятия не удастся провести. Собраниям будет объявлен бойкот.
Хочу сейчас признаться, что политическая обстановка могла выйти из под контроля. Но активная, я бы сказал, наступательная политическая работа привела к тому, что большинство офицеров убедили свои семьи оставаться на месте. Нам удалось провести все запланированные мероприятия. Хотя, с позиций сегодняшнего времени, наверное, стоило бы, в первую очередь, подумать о мерах по обеспечению выезда, прежде всего детей, в более безопасные районы. К бабушкам, дедушкам. Но такие решения в то время не поощрялись сверху. Я смотрел спустя какое-то время на карту радиационной обстановки. На Коростень легла «густая клякса».  Но тогда, когда мы просили людей не паниковать, такой насыщенности на этот район не было. Даже Львов подвергся большей опасности.
Хочу вспомнить еще один эпизод. Политическая работа после аварии в частях и подразделениях проводилась с большим размахом. Как-то возникла идея провести партийный актив, но не вызывать людей из зоны во Львов, а сделать это на месте подвига. Из кузовов машин сделали сцену для президиума. Над сценой висел лозунг: «Место подвига – Чернобыль». На партийный актив пригласили очень многих коммунистов из числа запасников. Ход партактива и все выступления транслировались через динамики на всю территорию жилой зоны. Таким образом, то, о чем говорили коммунисты, слышали не только участники, но и все, кто находился в это время в городке.
Я привел один из эпизодов патриотического воспитания людей в боевой обстановке. И военнослужащие, включая призывников, по – боевому, не побоюсь такого сравнения, героически выполняли свой долг. Не было отказников. И хотя то, о чем я писал выше, имело место, но это никак не сказывалось на выполнении своей задачи.
Я с большим уважением вспоминаю офицеров – политуправленцев, своих заместителей генерала Краюшина Василия Степановича, полковников Коновалова Василия Антоновича, Ляшенко Михаила Петровича, Тадевосяна Серго Александровича.  Других политработников химических и саперных частей. Как-то мне прислал свои воспоминания подполковник Трутенко Валерий Павлович, бывший заместитель командира 39 отдельного полка химической защиты (ОПХЗ). Полком командовал замечательный офицер, хороший организатор подполковник Виктор Литвак. Полк постоянно считался отличным. В зону полк прибыл 8 мая, а учет работы в загрязненной зоне почему-то начался только с 14 мая. Кто виноват, что почти целую неделю, т.е. самые опасные дни не учитывались и не замерялись? Сейчас не хотелось бы разбираться по чьей вине это произошло. Явно нераспорядительность была сверху.
Когда я сослуживцам написал, что прохожу проверку «на вшивость», т.е. под сомнением моя принадлежность к чернобыльской эпопеи, они мне прислали столько подтверждающих материалов, что я сам не ожидал такого. А ларчик просто открывался. Мы (командование округа) даже не предполагали, что каждый наш приезд в зону, каждое передвижение по точкам, каждое посещение подразделения или объекта работы фиксируются в журналах оперативных дежурных зон и частей. Эту службу, организованную руководством химических войск округа, в дальнейшем отладили здорово.  Когда мне выдали итоговый документ о моем пребывании в зоне, я даже не предполагал, что столько наездил по радиоактивным местам и объектам. Я забыл, что был на двух учебно – показных занятиях с химиками 12 мая (м. Красное), и 14 мая (м. Лубянка). Но в сравнении со мной на офицеров-политуправления и политработников частей легла более тяжелая обязанность и опасность.
Решением ГлавПУра (конечно, не умным) было приказано, чтобы на каждом оперативном посту на границе 30-ти км зоны заместителем по политчасти оперативной группы был офицер в чине не ниже заместителя начальника политуправления. Очередная глупость, ибо в Политуправлении всего два штатных заместителя и нештатный – начальник отдела пропаганды и агитации. Но приказ есть приказ. Выше названные мои помощники дежурили безвыездно по месяцу. А потом пошло по второму кругу и даже по третьему. Сколько они получили радиации, известно только им самим. В других управлениях разрешили оперативными дежурными назначать старших офицеров управления. Мы же, «благодаря» ГлавПУру, были «впереди планеты всей». 
Со временем становиться все яснее прожитое. Я преклоняюсь перед мужеством своих коллег, их выдержанностью и самоотверженной работой. Всех могу и не назвать. Прошло много времени. Но те, кого я назвал выше – это настоящие герои.  Я преклоняюсь перед всеми, кто работал в зоне, в сегменте, нарезанной Прикарпатскому военному округу. Вопрос заслуживает того, чтобы прикарпатцы – чернобыльцы собрали свой материал, свои воспоминания под единую обложку.  История одобрит такой поступок. Я готов вложить свою лепту в это благородное дело. Это будет своеобразным посланием нашим детям и внукам. Наказом, как надо служить Родине.
После Чернобыля прошло более трех десятков лет. Но до сих пор у меня находят все новые и новые болячки. Жизнь продолжается и, к сожалению, чем дальше от того памятного апрельского дня, тем чаще они напоминают об этом.
Раз я упомянул госпиталь, то не могу не сказать добрых слов в адрес бывшего начальника госпиталя генерала Симоненко Владимира Борисовича. Талантище, как врач и человек с Большой буквы. Мы были переведены в Москву в один год и с тех пор в очень добрых отношениях. Жалко, что он ушел с этой должности. Постоянно с благодарностью вспоминаю доктора Надежду Андреевну, большого и талантливого специалиста – пульманолога Центрального военно–клинического госпиталя им. Мандрыка, которая десять лет подряд занималась мной. Меня ежегодно клали для обследования и лечения. И эту лечебную работу выполнила эта женщина.
 Госпиталь всегда был авторитетным военным лечебным учреждением. Но в период деятельности бывшего Министра обороны Сердюкова он стал хиреть. Принималось много противоправных решений, в т.ч. и на разрушение медицинских учреждения. Что, к примеру, стоило для военных учреждений, т.ч. и госпиталя, решение уволить в запас (снять погоны, если они пожелали бы продолжать работать) всех врачей от полковника и выше?   Ушли из госпиталя в гражданские лечебницы самые талантливые специалисты. Там зарплата, естественно, выше. Но военный стаж для пенсии имеет значение. Полковники–врачи, как ученые. С возрастом и стажем становятся опытнее, ценнее. Военному врачу можно приказать ехать в горячую точку, в район катастроф. А гражданский доктор имеет все права послать любого подальше.
С приходом на должность Министра обороны Шойгу С.К. многое стало восстанавливаться. Повысили зарплаты медперсоналу. В госпиталь стало поступать дорогое медицинское оборудование. Смех, когда мне сказали при очередном лечении, что томографию мне сделать не могут, ибо мой вес превышал 104 кг, а имеющийся томограф не в состоянии с таким весом работать. Я сбавил, чтобы попасть на процедуру, свой вес аж на 5 кг. Но все равно 2 килограмма были лишними. Так и выписался без обследования. Этот томограф, видимо был из той серии нашумевших публикаций, когда за взятки чиновники закупали негодное медицинское оборудование. О томографах тогда говорили особенно часто.
За Чернобыль я был награжден орденом «Мужества». Это очень почетная награда для меня. Представление было подписано маршалом Советского Союза Огарковым Николаем Васильевичем и членом Военного совета – начальником Политического управления Ставки генерал-полковником Уткиным Борисом Павловичем. Само отношение их ко мне равносильно самому ордену. Я очень уважаю этих людей и, кажется, оправдываю их доверие ко мне. О каждом из них я вспоминаю в этой книге. А всем тем, кто соприкоснулся с этой бедой, я хочу напомнить слова популярного автора многих песен Михаила Ножкина:
Не вздумай, не смей позабыть,
Навеки запомнить изволь
Чернобыль  – нашу черную быль,
 Чернобыль – нашу общую боль!


Оглавление
Армия сильна покровителем
Крутой разворот……………………………………………………………3
Типичное начало службы на новом месте……………………………….14
Для меня служба в Выборге – полевая академия. ……………….……..18
Главное  Политуправление – особая веха в моей службе ………………25
Повезло с первым командиром……………………………………………31
Осваиваю Заполярье……………………………………………………….34
Люди Сурового края……………………………………………………….37
Они командовали Ленинградским военным округом…………………41
Прибалтика………………………………………………………………….54
Служба в ГСВГ ¬– это  служба  особого порядка ……………………… ..62 
Укреплять взаимосвязи с населением – одна из моих задач ……………70
 Таким был Главком ГСВГ Зайцев М.М.………………………………….75
Смена командования ГСВГ…………………………………………………82
Генерал армии Лушев П.Г…………………………………………………..86
В Германии через 20 лет…………………………………………………….96
Прикарпатский военный округ…………………………………………….106
А здесь необходимы пояснения……………………………………………127
Министры обороны ответственны за армию………………..…………….132
О маршале Устинове Д. Ф. ……………………….………………………..137
За что уволили маршала СССР Соколова С. Л.………………………… .146
Период службы, о котором следует сказать отдельно ………………..154
А потом вдруг пошло не так……………………………………………….160
Генерал-полковник Скоков Виктор Васильевич………………………….175
С ними работал, у них учился… ……………………………………. 183
Армия сильна покровителем…………………………………………… ….203
«Достойное» наследие для армии  после Сталина…………………………208
Фронтовики, наденьте ордена……………………………………………….213
Разложение армии шло сверху………………………………………………217
Без лишних слов……………………………………………………………….225
Не все хорошо было в Советской Армии……………………………………229
 Личность неоправданных надежд…… ……………………………… ….   .232
Первые и уже непродуманные решения……………………………………..240
Невероятно, но факт…………………………………………………………...249
Чернобыль. Быль и боль (воспоминания участника событий)………….254