Ночная смена

Мой рассказ — о неудачливом человеке и о ночи. Пусть ночь будет его несчастливой подругой, которая сводит с ума и исчезает, не оставив ничего, кроме усталости. 
Э.Д.

— Как же «не оставила ничего»? — возразило моё тело, прочитав эпиграф. — А сама потерянность ночи? Ощущение собственного ничтожества, раздавленного монотонной работой и невозможностью заснуть? Разве ты мог нарочно представить, что нарушаешь все человеческие законы существования и сознательно раскалываешь себя надвое? 
— Я не знал, что всё так затянется. Что будет именно так. Что найду тысячу оправданий происходящему, но ничего не изменю. Понимаешь, я намеренно потерялся настолько, чтобы однажды потерять и самого себя. 
— Тогда с кем я буду разговаривать? — спросило тело. 
— Не знаю. Это буду я — и не я. Ты уже не сможешь это понять. Твой верный компаньон отдаст концы, но останется живее всех живых. 
— Странно, — сказало тело. — Когда умираю я, не остаётся ничего, кроме пыли. А когда умрёшь ты, значит, я ничего не замечу? 
— Да, именно так.

На этом голос в голове замолчал, дав мне время на отдых. Итак, когда нужно собираться на ночную смену, лучшее, что я могу сделать, — снова лечь спать вскоре после пробуждения. Тогда все мысли, весь я угасну в дневном сне, растворюсь в его нескончаемых тяжёлых фантазиях и проснусь уже готовым дальше быть не совсем живым.

— Нет, — сказало тело. — Когда-то ты бросался в бой и чувствовал себя победителем. Ты одолевал ночь одним махом, одним огромным шагом Гулливера перешагивая её пустоту и насыщенность. Ты доживал до утра с чашкой кофе и знал, как это важно — добраться до рассвета. Ты боролся с невидимым призраком и почти каждый раз побеждал. 
— Вот именно. Призрак был невидим. Да и зачем мне было его одолевать, если пользы от этого никакой? Я боролся с призраками ночи только для того, чтобы самому стать призраком. 
— Опять ты за своё, — сказало тело. — Зачем тебе быть призраком, когда ты человек? 
— Я насмотрелся на ночь столько раз, — мечтательно ответил я, — что захотел быть на неё похож. Разве я должен быть за это наказан? Разве может быть наказан человек, который хочет уступить своё место среди человечества кому-то другому, как уступают место в трамвае или на скамейке в парке? Что может быть лучше, чем уступить место, особенно если не знаешь, принадлежит ли оно тебе по праву? 
Пусть ночь будет лёгкой — ведь она уже столько раз была тяжёлой и мучительной.

Большой город тихо умирал от жары, но всё ещё пытался доказать людям, что на что-то годен. Казалось, наконец можно забросить все дела и перестать волноваться из-за того, что ничего не получается, — мозг отказывался работать. Альтернативой могло стать сумасшествие от событий, которые не лезли ни в какие ворота и объяснить которые можно было разве что прилётом злых инопланетян или возвращением нацистов с космической базы на Луне.

Следующие два дня были посвящены исключительно телу. Оно полностью погрузилось в этот суетливый мирок и увлекло меня за собой. На второй день я начал презирать того себя, который втянул меня в суетливый сон, но ровным счётом ничего не мог поделать. Даже подумать о том, что нужно что-то другое, не удавалось. Точка обратного отсчёта начиналась тогда, когда груз дня сваливался с плеч, захлопывалась дверь квартиры, и я оказывался у письменного стола с чашкой чая — там всё будто вставало на свои места.

Тогда тело возвращалось на исходную позицию. К началу своего настоящего времени, где оно соединялось со мной и позволяло мне проявиться. 
— Привет, — устало говорил я. — Я так устал от тебя. Ты захватило власть в моей вселенной и оставило меня не у дел. Я проспал двое суток в суете, желаниях и мыслях, и всё это было абсолютно ни о чём. Я разбит, потерян и не знаю, что делать дальше. Разве это было моей целью? Разве я этого хотел? 
— Но ты сам согласился на этот сон. Сам согласился считать, что ты всего лишь я — этот небольшой кусок мяса, жил и костей. Я не заставляло тебя быть собой, ты сам ограничил себя. Я не принуждало тебя к суете. 
— Как же? Вспомни утро. Я полностью погрузился в тот мир, который ты предложило. У меня не осталось ничего, кроме мыслей о том, что я не выспался, что нужно собрать рюкзак, одеться, пройти пешком несколько километров. Это всё, что ты мне оставило. А потом там, куда я пришёл, были другие тела, и я покорился им, почти умер — умер как я, а не как ты. Разве это не твоя правда и жизнь? 
— Но я не мог предложить тебе другую реальность, — отвечало тело. — В реальности себя ты привык к своему имени и роли. Без меня ты просто никто. Ты не сможешь радоваться и горевать. Поэтому если хочешь уйти в более обширные пространства, тебе придётся забыть о своих желаниях.

Кем же я был сам в этот почти ночной час у письменного стола? Руками, печатающими текст. Лампой, светившей на чёрную клавиатуру. Прозрачным отражением в оконном стекле.

Тем временем за окном уже порядочно стемнело. Я заварил на кухне чай из пакетика и нарочно не добавил сахар, чтобы сходить ещё за чем-нибудь. Когда я кормил тело, оно в припадке радости (или ярости) изображало из себя философа. Это мы, конечно, любили взаимно.

Мы радовали себя фантазиями на фоне опостылевших рабочих будней и усталости от провалов энергетики. Фантазии, сдобренные плюшками, уносили в небо и позволяли перестать чувствовать себя жителем плинтуса.

Привычный уровень моей жизни был слишком материален. Мой мир был как игра без игроков, бутерброд без булки, пирожное без крема или чай без сахара — в нём вечно чего-то не хватало, а именно настоящей свободы.

Я сидел за столом и пытался что-то писать. Кругом была тишина. Заоконное унылое марево превращалось в голубое утро. Очень хотелось спать, но было нельзя. Скоро настанет новый день, а для меня это будет всего лишь ночь. Моя внутренняя батарейка медленно разрядилась до нуля. Энергия уходила в минус. Дисбаланс достиг такой точки, когда спасти мог только сон. Я превратился в бегемотика, которого не вытащить из болота. Неожиданно тело решило со мной поговорить.

— Эй, проснись уже и сходи выпей кофе. Конечно, печально, что ты снова никчёмный в квадрате. 
Я покорно дополз до общественной кофемашины, кинул в неё несколько монет и налил себе кофе. Наверное, Бог знает за что наказал меня, испытывая снова и снова одними и теми же трудностями. Наверное, я был грешен без меры в своей любви к пустой философии, упрямстве и собственной важности, так что иначе это нельзя было сжечь, разве что пламенем бесконечных страданий. Хорошо, что в это пламя не попадают друзья и близкие.

— А каким же я должен был быть, когда ты привело меня сюда? 
Мне стало стыдно за всё произошедшее. Это была чужая история, но рассказанная мне. Я вспомнил про инспирационный стыд — когда стыдно за сокрытое в себе перед близкими людьми.

В помещение зашла рыжеволосая женщина в хорошей одежде. Она сказала, что очень устала. Я спокойно выслушал её и предложил чашку кофе и табуретку. Спросил, не может ли она помочь мне в жизни, потому что я совсем растерялся и не знаю, как дальше жить. Она удивлённо посмотрела на меня.

— Понимаете, — ответил я, — меня совсем ничего не вдохновляет, и я падаю всё ниже, и чем ниже, тем хуже мне становится. Я хотел бы немного возвыситься и воодушевиться, но совсем не знаю, как это сделать. Конечно, у меня были разные попытки, но толку от них мало. Я как бегемот в болоте, которого не могу вытащить. Возможно, я и неплохой человек, но вот застрял между небом и землёй и теперь не могу вернуться ни к птицам, ни к людям. Я давно задумываюсь над разными вопросами, но всё это от ума, а не от подлинного желания сбежать от себя или изменить себя.

Я подставил бумажный стакан, совершил пару манипуляций с сенсорным дисплеем кофемашины. Она заурчала и начала готовить большой капучино. Взяв сахар, салфетку и палочку, я передал их рыжеволосой женщине. Спустя минуту молчания я отдал ей стакан вкусно пахнущего кофе.

Она задумчиво принялась мешать сахар. Видно было, что она не торопится просветить меня истинами в последней инстанции, а просто ждёт, когда придёт нужная мысль.

— Ну а что ты ещё можешь сказать о себе? — спросила она. 
— Меня зовут Аркадий. А что может сказать о себе человек, который разочаровался в себе, но всё ещё подвержен разным порокам? Ещё я изредка пишу стихи, пожалуй, это всё. 
— Да, маловато, — весело хмыкнула она, отхлёбывая кофе. 
— Но и про себя я тоже не могу сказать многого. Потому что я просто есть и всё. Как есть странный ветерок сегодняшним утром. Как есть ты передо мной. Как нужно сказать тебе спасибо за кофе. Так что приходи ко мне. Вот адрес, там и поболтаем.

Она ушла, и я погрузился в сон, где мне снился уехавший путешествовать по миру близкий человек. Я отчаянно звонил ему на его маленький телефончик, он то и дело появлялся на секунды, а потом снова пропадал. Кажется, я плакал от невозможности его найти — хотя, возможно, это был плач по самому себе. Отстать от всех и остаться одному было, наверное, худшим из всего, что я мог представить.

Я зашёл в контакт и написал ей письмо, где честно признался, что давно застрял между небом и землёй. Наверное, нужно было добавить, что моя жизнь фактически зашла в тупик, только признаться себе в этом я не мог. Слова лишь сотрясали воздух, не производя на меня должного воздействия, а это значило, что на самом деле я ничего не понял.

Она ничего не ответила, и я процитировал свой перевод Омара Хайяма в надежде, что она его хоть как-то поймёт:

*О, цветение жизни — я твой бесконечный узор, 
И служенье моё наполняет божественный взор. 
Знаю точно одно — через тысячу горьких вселенных 
Сладкой место найдётся одно, вот таков мой с тобой уговор.*

Долгое время я мечтал вытащить себя из болота обыденности и присоединиться хоть к чему-то, выходящему за рамки моей суетливой жизни. Но это были лишь мечты, потому что душа была ещё слишком юна и неразвита, чтобы браться за великое дело.

— Видишь, если вся моя жизнь — это работа над тобой, — говорила мне душа, — то твоя — попросту уныние, если не сказать больше. Ты сам решаешь, что тебе готовить на завтрак и какое пить пиво, а я только наблюдаю за тобой и ничего больше. В этом и есть свобода выбора всех живых существ, которую никто не может нарушить. 
— Как это «наблюдаю»? Кто-то должен помогать мне, советовать, что делать. Хотя толку от советов? Ведь ни один из них я так и не могу выполнить. 
— Да такова твоя природа. Выбор всегда за тобой, а ты выбираешь пока только плюшки, и винить в этом некого. А отсеки низшую природу — и утратишь всю радость жизни.

Как же унестись к небу, чтобы снова почувствовать себя человеком, который ни от чего не зависит? Что нужно, чтобы приподняться с колен и перестать пристально смотреть на тени? Как найти в себе силы для борьбы с собой, как бежать от себя, потому что победить себя невозможно?

Пока я витал в облаках, мой кофе совсем остыл. Я чертыхнулся и одним глотком допил сладкую жижу. За окном становилось уже почти светло. Никого не было. Я открыл дверь и вышел на улицу подышать.

Человеческое время ещё не наступило, а вот время не-людей — вполне себе. Только не-люди могли попытаться столкнуть эту глыбу идиотизма обыденной жизни. Потопить «Титаник» беспечности и забытья и на крайний случай даже решиться погибнуть в ледяной воде, чем остаться на плаву и спастись.

Успешно добравшись до дома и упав на кровать, я проспал часов шесть или семь. Внутри было умиротворение от встречи, от прошедшего времени.

Безусловно, моё тело представляло меня великим мудрецом, пережившим не просто ночь, а целый потоп и, возможно, даже конец света, но, конечно, не сравнимый с потопом, от которого спасся Ной.

— Правда постоянно вытесняется мирской суетой, а фантазии питают эго на автомате. Но реальность мудра и адекватна. Аллах ведь самый хитрый из всех, так что сколько ни ухищряйся, не обманешь себя, а будешь сидеть в депрессии и унынии, в постоянном недовольстве и подспудной злобе на Провидение, которое поместило тебя сюда — и на СВОЁ место, между прочим. 
— Да, да, так оно и есть, — покорно согласился я и снова переключился на что-то своё.

Я оглянулся на свою жизнь. Она тоже участвовала в том, что происходило со мной. Мне было сложно выразить это нормальным языком. Жизнь, наверное, была вселенским разумом, Богом, космосом — и в то же время персональным Исусом, духом, душой и ещё много чем. Она продолжалась и до меня, и будет после меня, и звала меня с собой, но в то же время вежливо наблюдала за моей болезненной суетой.

— Так устроено сознание, — услышал я снова ответ. — Оно действительно центр мироздания, как и сказал блаженный Фихте. Одно НО: истинное Высшее Я непреходяще, а ты и другие, требующие запоминать их имена из пятитысячной толпы, — ничтожны. 
— Видишь, если вся моя жизнь — это работа над тобой, то твоя — попросту уныние, если не сказать больше. Ты сам решаешь, что тебе готовить на завтрак и какое пить пиво, а я только наблюдаю за тобой и ничего больше.

Как поезд метро, моё тело катилось по рельсам в тёмных тоннелях и изредка останавливалось на светлых станциях. Телу нужно было проснуться и начать жить своей жизнью. А чьей же жизнью оно жило сейчас?

Не дождавшись следующего ответа, я стремительно вышел на улицу. Привычно гудела голова после дневного сна. Состояние было напряжённым. На капоте стоящего «Лексуса» два маленьких котёнка сидели в обнимку и весело облизывали друг друга.

Любая пролетающая бабочка казалась важнее всей моей бесполезно прожитой жизни. Что ж, всё это было неплохим подарком на прогулке. Тело спокойно шло по привычному маршруту, мир перед глазами расплывался в искажённую нереальность — и я знал, что в этом виноваты последние пять часов, проведённые у экрана компьютера. Мир казался нереальным. Наверное, таким он и был.

Внезапно внутри что-то зашевелилось. Проснулись Шивы с Кришнами, которым нужно было молиться. 
— Эх вы, — вздохнул я, обращаясь к чудовищам в себе.

Чудовища в чудовище. Они глядели на меня изнутри, и от них было не спрятаться. Самое цепкое, которое всё знало о моей жизни, попыталось зашевелиться, но я, задержав дыхание, силой мысли приказал ему спать дальше и продолжил свой вечерний поход за плюшками.