История москвички, вышедшей замуж в начале 90-х за сына афганского политика и прожившей в Афганистане и Иране десять лет, даёт возможность взглянуть на внутреннюю жизнь афганского общества 1994-2004 гг. глазами простой русской девчонки, волею судьбы ставшей свидетельницей исторических событий, последовавших за выводом советских войск из Афганистана.
Север Афганистана, провинция Баглан, лето 1997 года. Кабул захвачен талибами, которые более шести месяцев назад зверски замучили сорокадевятилетнего доктора Наджибуллу и его брата Шахпура Ахмадзая прямо в миссии ООН. Их изуродованные тела висели целую неделю на фонарных столбах в центре Кабула перед главными воротами Королевского дворца. Укрепившиеся в Кандагаре и Кабуле талибы усиливают военную экспансию на севере страны. Они уничтожают всё на своём пути, вырезают и расстреливают целые семьи, большинство из них находятся под воздействием наркотиков. Атака талибов в узких горных ущельях ужасает. Машины, на которых они передвигаются, — в основном полуторные японские пикапы «Датсун» модели 720, с несколькими вооружёнными бойцами в кузове каждой. При проезде сквозь заминированные «Северным Альянсом» ущелья они взрываются одна за другой, но это ни на секунду не останавливает их чудовищный поток. Они продвигаются буквально по трупам своих же людей — таково действие наркотика. В мае 1997 года после долгой осады города Мазари-Шариф талибам наконец повезло. Заместитель и соратник узбекского генерала Абдуррашида Достума, сводный брат Расула Пахлавана генерал Абдул Малек неожиданно предаёт своего начальника и открывает наступающим талибам западный фронт в провинциях Багдис и Фарьяб, вынудив к капитуляции формирования, верные Достуму. Через Саланг в Мазари-Шариф перебрасывается крупная группировка талибов численностью около трёх тысяч бойцов. Достум через Узбекистан бежит в Турцию. Талибы получают выход к границе Узбекистана. Но после неудачных переговоров с талибами Малек поднимает повторный мятеж. Он выбивает новых союзников из Мазари-Шарифа и берёт власть в свои руки. В результате военных действий к Малеку в плен попадает несколько тысяч талибов, которых он на следующий день приказывает уничтожить. За день, по приказу Малека, убивают тысячи пакистанских, пенджабских и арабских талибов. Часть из них душат в контейнерах, других живьём бросают в колодцы, закидывают гранатами, а затем засыпают бульдозерами. Город буквально смердит зловонием разлагающихся трупов.
Тем временем со стороны Кабула продолжается наступление центральных группировок талибов на Пули-Хумри, столицу провинции Баглан, где мы и находимся. Этот город находится под контролем военных формирований Саида Мансура Надери — лидера афганских шиитов-исмаилитов, состоящих в политическом альянсе с Достумом. Итак, колонны талибов находятся на пути к городу Пули-Хумри.
Часть первая
Мы бежим от талибов
Сумерки сгущались над афганским городком Пули-Хумри. Казалось, всё замерло в ниспадающем полумраке. Лишь окрики патрулей, адресованные водителям изредка проезжающих машин с требованием назвать пароль, нарушали неестественно тихий и тревожный вечер. Мы едем на белой «Волге» командира гарнизона города, и поэтому нас редко останавливают. Проезжаем военную базу. Слышится окрик: «Стоять! Пароль!» Охранник, сидящий на переднем сиденье с автоматом Калашникова в руках, приспускает окно машины: «Салам Алейкум, брат! Как жизнь? Всё хорошо? Аламут. Пароль: Аламут». Постовой опускает автомат и кричит: «Пропустить!»
«Волга» легко мчится по дорогам городка. Только прошёл дождь, пыль осела, в воздухе приятная свежесть. Но эта мирная картина обманчива, дела обстоят плохо. «Нелюди, эти талибы, — думаю я, сидя на заднем сиденье машины и глядя на улицу сквозь затемнённые стёкла. — Что же будет? Что будет с нами?» Ловлю себя на мысли о нас с ребёнком. Животный страх прокрадывается в душу. Я отгоняю от себя дурные мысли. Будь что будет. Мои невесёлые размышления прерывает страшный грохот, сотрясший машину и всё вокруг.
— О боже! Это ещё что?
— Ракета... — бормочет водитель и нервно приостанавливает машину, пытаясь определить, откуда прилетел снаряд. Слышен голос по рации: «Путь безопасен. Можете проезжать». Водитель, шепча молитвы себе под нос, вновь нажимает на газ.
— Что слышно из Кабула? Что говорят? — спрашиваю я водителя.
— Ничего хорошего, госпожа. С тех пор как эти изверги убили доктора Наджибуллу, упокой, Господи, его чистую душу, наша родина покатилась в пропасть. Вчера наши ребята прибыли из Мазари-Шарифа, такие страсти рассказывают, жуть просто. Малек совсем обезумел, весь город завалил трупами талибов, да ещё в такую жару! Вонь неимоверная, вода заразилась, закапывать и собирать не успевают. Ребята еле ноги унесли, на попутках добрались. Что творится, что творится!.. — уныло запричитал он.
«Мда… — пронеслось совсем невпопад в моей голове. — Вот тебе и студенты, которых англичане обучали в Пакистане…»
Эта мысль была вызвана одним московским воспоминанием, когда я случайно услышала разговор мужа с его родственником, приехавшим из Лондона, где он рассказывал о создании англичанами новой группировки в Пакистане под названием «талибы», что в переводе означает «студенты», для борьбы с вышедшими из-под контроля пакистанцев новыми хозяевами Афганистана — моджахедами, свергнувшими правительство Наджибуллы. Впоследствии я пойму, что эта зомбированная масса смертников, с которой мы столкнёмся лицом к лицу, кардинально отличается от их руководителей, выглаженных и лощёных воспитанников западных разведок, владеющих несколькими европейскими языками. Но об этом я узнаю гораздо позже. А что сейчас? Сейчас отец мужа Саид Мансур Надери, лидер афганских исмаилитов, контролирует северную провинцию Баглан. И хотя у него есть регулярные военные части в составе тринадцати тысяч исмаилитов, вооружённых советской военной техникой и снабжённых оружием, он прекрасно понимает, что они не способны противостоять страшной лавине талибов.
Минут через десять мы доезжаем до места, откуда я могу видеть свежую воронку от упавшей ракеты, на дне которой уже собрались уличные мальчишки. Они играют в песок и кидают друг в друга камешки, изображая войну. По краям воронки стоят мужчины и деловито обсуждают произошедшее. «Да уж, — думаю я, пытаясь разглядеть дно воронки из окна ,,Волги“, — весело тут у вас, ребята».
Наконец мы подъезжаем к нашему дому. Увидев машину, охранники бегут навстречу и открывают ворота. Въезжаем во двор. Подбегают женщины, работающие у нас, открывают дверь машины. Я русская жена командира гарнизона, теперь уже афганская жена, и на мне голубая афганская паранджа с сеточкой для глаз. Я так и не привыкла к ней, но временами нахожу её удобной, особенно в знойные и удушливые дни, когда она защищает меня от палящих солнечных лучей. В ней я не обгораю на солнце, хотя и трудно дышать, зимой же паранджа согревает. Я выхожу из машины и улыбаюсь, видя свою трёхгодовалую дочку на руках у няни. «Салам, духтарам!» — говорю я ей, и она смеётся в ответ. Подбегает управляющий: «Госпожа, пожалуйте в вашу половину, у господина важные гости». Я прохожу в свою часть дома и подзываю управляющего: «Ну, что там слышно?» Он подавлен и напуган: «Плохо дело, моя госпожа, талибы движутся в нашу сторону. Один Аллах знает, что будет».
Я сажусь на кровать и рассеянно оглядываюсь по сторонам. Вероятно, придётся ехать в Каян, частное владение, принадлежащее семье мужа. Исмаилиты-низариты, живущие здесь, относятся к мусульманскому меньшинству среди шиитов. Они рассеяны по многим странам и прошли через репрессии и религиозные преследования, почти не прекращающиеся со времён падения крепости Аламут, созданной Хасаном Саббахом, вплоть до нашего времени. В Афганистане большую часть исмаилитов-низаритов составляют хазарейцы — ассимилированная народность, появившаяся в Афганистане после разрушительных походов Чингисхана. Хазарейцы считались одной из самых бесправных и притесняемых в стране народностей. Сейчас Пули-Хумри находится под контролем их военных частей. Всю военную амуницию и оружие им оставили ушедшие десять лет назад советские войска, располагавшиеся в местечке под названием Келагай в часе езды от города.
Я сижу на кровати и продолжаю смотреть в одну точку. Нужно собираться в дорогу. Талибы наступают — в городе находиться опасно. «Много с собой брать не буду, лишь самое необходимое и одежду для дочери», — думаю я. Муж уходит в гарнизон, даже не попрощавшись. Мне приказано быть готовой через полчаса. При мысли о трёхчасовой езде в тряском душном «Уазике» мне становится дурно, но делать нечего. Я кидаю пару платьев в сумку, кричу няне, чтобы та поторапливалась, затем беру свой чемоданчик с золотыми украшениями и четыре продолговатых патрона от красивого именного пистолета мужа. «Пригодятся», — думаю я и бросаю их в чемоданчик. Машины готовы. Я зову прислугу и быстро с ними прощаюсь, все они последуют позже за нами в Каян. Сажусь в машину рядом с няней, держащей мою дочь на коленях.
И снова дорога.
Я смотрю на клубы пыли, взвивающиеся из-под колёс машины, сопровождающей нас. «Что же будет? — сверлит мозг одна единственная мысль. — Что будет со всеми нами?..»
Мы доезжаем до развилки дорог, где стоит указатель налево и написано «Кабул». Мы же поворачиваем направо. Ровная асфальтированная дорога заканчивается, начинается просёлочная, тряская. Я снимаю с головы паранджу, сворачиваю её в клубок, кладу под голову и забываюсь в тяжёлом сне. Меня будит собачий лай: подъезжаем к Каян. Машина, освещая фарами дорогу, въезжает на возвышенность к белому двухэтажному особняку. Нас здесь уже ждут, ужин готов, но даже шашлык из бараньей печени есть не хочется. Тревога. Наконец все расходятся по комнатам и засыпают. Но ненадолго. В четыре утра нас будит рёв самолётов, пролетающих над селением. «Сейчас бомбить будут», — предупреждает нас чей-то голос, и я содрогаюсь. Бросаюсь собирать спящую дочку, она мирно посапывает. Раздаются залпы зениток, они пытаются отпугнуть кружащие над местностью самолёты талибов. Входит управляющий, он растерян, в руках автомат: «Собирайтесь! Пули-Хумри в руках талибов. Поднимаемся в горы».
О боже, как прекрасны горы Гиндукуша в лучах восходящего солнца! Я сижу в кабине огромного КамАЗа рядом с водителем и с ужасом смотрю на то, как он едет по горной дороге по самому краю пропасти. Я то поражаюсь окружающей красоте, то вдруг смотрю вниз и цепенею от страха. Больше всего меня сбивает с толку водитель, весело рассказывающий мне истории про муллу Насреддина.
— Ну вот, – останавливает он машину. — Дальше ехать нельзя.
Я вопросительно смотрю на него.
— Госпожа, придётся идти пешком.
«Легко сказать — идти пешком на такой высоте, с ребёнком! Да я горы в своей жизни только по телевизору видела! И откуда я нашла это ярко-красное платье, что на мне? — крутится в голове, пока вылезаю
из машины. — Вот уж влипла в историю!»
Беру ребёнка и поднимаюсь по горной тропинке. Меня хватает ровно на пять минут. Затем начинает кружиться голова, и кажется, что сейчас свалюсь в пропасть. Няня забирает дочку. Тащусь еле-еле, вся бледная, уже совсем не нравятся горы. И снова рёв самолётов! Это нечто ужасное — звук самолётов в горах! Даёт отголосок в горы, раздаётся эхо, и кажется, что ревёт земля и небо. «Прижимайтесь к камням!» — окрикивают нас. Куда тут прижиматься, если самолёты летят прямо над головой? Но всё равно старательно залезаю в нишу.
— Эй, госпожа, откуда это красное платье? Теперь из-за него и нас, и вас убьют! — прилетает в мой адрес.
«Да чёрт его знает, — думаю я, — а эти белые кроссовки на ногах бесподобны. Вырядилась… И откуда среди талибов пилоты самолётов?..»
Но, к нашему счастью, пилотам не до нас, они летят бомбить военные части у Пули-Хумри. Зачем им кучка беглецов? Я почти оглохла от рёва и с трудом что-либо соображаю. Но вот самолёты пролетают, наступает тишина, и мы с трудом поднимаемся выше и выше в горы.
Прибытие в горный кишлак исмаилитов
Я вспоминаю, что практически не спала ни этой, ни прошлой ночью, но боюсь приставать с расспросами к сосредоточенно и молчаливо идущим афганцам. Понемногу по обеим сторонам от нас появляются цепочки местных жителей, в основном пастухов, которые присоединяются к нам и помогают нести наш жалкий скарб. На женщинах зелёные длинные платья, тумбаны , на голове шапочки-тюбетейки и длинные разноцветные платки. Волосы заплетены в косички, к кончику которых привязаны ключи от дома, глаза накрашены сурьмой.
Примерно через час подъёма мы доходим до горного кишлака, в котором проживают исмаилиты-мюриды, то есть религиозная паства семьи мужа, отец которого считается их шейхом. Люди подбегают к нам и приветствуют, целуют в знак почитания руки женщин семьи Надери. С нами только дети и прислуга, поэтому нас тут же уводят в женскую половину в большой дом со стенами из глины вперемешку с соломой. Просторная комната устлана чистыми цветными циновками, на стенах развешаны вышитые белые полотенца, на высоких тушаках стоят прислонённые к стенам большие бархатные подушки. На стене висит портрет принца Карима Ага-хана IV, 49-го наследного имама исмаилитской общины. На фото ему лет сорок пять, на нём белый индийский костюм с воротником-стоечкой, на шее гирлянда из цветов.
Приходит няня с дочкой, та безмятежно спит. Положили её на матрас и прикрыли платком няни. Ищу место, куда можно упасть и заснуть, но можно только сидеть, так как вокруг толпится много людей. На улице разводят костёр и режут барана: все ждут прибытия мужчин. Высокогорный воздух туманит сознание, но лечь не дают, приходят местные женщины и расстилают на полу на всю комнату широкую плотную коричневую клеёнку — дастархан. Они проворно бегают прямо по центру клеёнки голыми ногами и расставляют по бокам тарелки с зеленью, лепёшками и сыром. Приносят тазики и пластмассовые кувшины с водой, льют воду на руки, и вода стекает в поставленный снизу тазик, затем подают мыло и полотенца. Поняв, что спать всё равно не дадут, я начала отламывать куски вкусной лепёшки. Скоро будет готово мясо. «Теперь я знаю, что самое большое счастье, когда у человека есть возможность поспать», — думаю я.
Наконец раздаются звуки знакомых голосов. Пришли мужчины, отец мужа, братья и племянники с телохранителями. Все подавлены, говорят мало, то и дело выходят на улицу, чтобы связаться по рации. Из обрывков разговора я понимаю, что Пули-Хумри захвачен талибами и мы ожидаем вертолёт от Ахмад Шаха Масуда, чтобы выбраться из окружения.
Полёт в Термез
Время шло, а вертолёта всё не было. Лица окружающих меня афганцев мрачнели. Все понимали, что талибы преследуют нас по пятам и скоро найдут это место. На этот случай ещё в Каяне мне объяснили, что если уйти не удастся, то всем женщинам раздадут опий, который надо будет принять, успокаивая тем, что смерть будет безболезненной, и мы просто уснём, так как доза чётко рассчитана.
— Ты пойми, — уговаривали меня женщины, — для нас принять смерть гораздо достойней, чем терпеть надругательства и бесчестие. Нам уже два раза раздавали опий, но каждый раз, слава Аллаху, обходилось, дай Бог, обойдётся и в этот раз.
Только я вспомнила этот разговор, как раздались радостные крики: «Летит! Летит!» Вертолёт приземлился довольно далеко, и до него предстояло ещё добираться. С противоположной стороны горы каким-то образом подъехал грузовик советского производства — в таких мы ездили на картошку в школе. И все мы сели в кузов грузовика.
Проехав некоторое расстояние, мы спешились, няня осталась в грузовике и плакала, прощаясь с нами. Все очень торопились, враг был близко, тем более сбить вертолёт из «Стингера» — для них дело нехитрое. Тёмно-зелёный вертолёт стоял с открытым люком, нас подсаживали на лестницу, подталкивая внутрь. На мне была надета не голубая афганская паранджа, а чёрная арабская с рукавами и откидывающейся чёрной вуалью на лице, так как в ней было гораздо удобнее передвигаться. Я с ребёнком на руках быстро забралась внутрь салона и села на скамейку сбоку. Была ужасная спешка, все запрыгивали как могли. Мимо меня пролетел визжащий свёрток с младенцем, и перепуганная мать на лету смогла его схватить.
— Закрывайте люк! Быстрее! Надо успеть взлететь! — кричали вокруг.
Вертолёт взлетел. Напротив меня сидел телохранитель с автоматом и, закрыв глаза, шептал молитвы. Вертолёт начало мотать из стороны в сторону, и меня стало тошнить. Весь подол чёрной паранджи был заляпан рвотой, которая стекала по полу ручейком, но никто даже не обратил на это внимания.
Отец мужа схватил Коран и ушёл в кабину пилота, затем вернулся и взял свой кейс с долларами. Потом он снова ушёл к пилоту и тут же вернулся с кейсом. Мой муж протянул отцу красивый наградной пистолет, четыре длинных патрона от которого лежали в моём ручном сундучке с украшениями. «Интересно, зачем ему незаряженный пистолет?» — пронеслось у меня в голове перед очередным позывом рвоты.
Начало закладывать уши, вертолёт шёл на снижение. Началась паника: «Садится в Мазари-Шарифе, там же Малек!» Но я не слышала этих криков. Вытаращив глаза, я смотрела на сидевшего напротив телохранителя. С закрытыми глазами он подставил дуло автомата себе под подбородок, палец лежал на курке. Я представила себе, что сейчас мы взорвёмся в воздухе и наши обгорелые тела будут падать с высоты вниз. «Боже, какая же ты дура, какого лешего тебя сюда понесло! Не сиделось тебе в Москве в престижном институте! А Поляков же тебе говорил…»
Вдруг вертолёт перестал снижаться, выровнялся и продолжил полёт. Все облегчённо вздохнули и начали о чём-то оживлённо переговариваться.
Как я узнала потом, пилот вертолёта, посланного за нами Ахмад Шахом Масудом, был подкуплен Абдул Малеком, предавшим Северный Альянс. Малек так запугал пилота, что тот с искренним ужасом уверял, что Малек разорвёт его на части, если он не посадит вертолёт с семьёй Надери в Мазари-Шарифе для передачи в плен. Поэтому пилот и не соглашался ни на клятвы Кораном, ни на предложенные ему доллары. Нас выручил пустой именной пистолет, патроны от которого лежали в моём сундучке с украшениями. Этот пистолет приставили к виску пилота, и он послушно полетел в сторону границы с Узбекистаном.
Низость Абдул Малека была поистине безгранична, так как он не только заготовил ко времени посадки вертолёта тюремное помещение для мужчин Надери, но и заранее распределил между собой и своими подельниками женщин семьи Надери. «Русскую определил к себе», — в шоке услышала я и вспомнила, как Малек заходил в женскую половину, когда мы были в его доме с выражением соболезнований по поводу гибели его брата Расула Пахлавана. Причём этот фирменный стиль Малека подкупа чужих подчинённых не раз заставлял меня провести аналогию с загадочным подкупом телохранителя-убийцы его собственного брата Расула: не он ли расправился с братом, свалив всё на Достума?
Когда мы приблизились к границе Узбекистана, то по системам связи пилот понял, что узбеки собираются его сбивать. Он сообщил об этом и спросил, куда лететь, на что получил приказ Надери: «Пересекай границу. Направление — Термез».
Узбеки не стали сбивать вертолёт. Они знали, что на той стороне границы идёт крупная заварушка, и решили дать посадку афганскому вертолёту. Вертолёт сел под дулами направленных на него орудий. Когда открыли люк, я увидела большую группу вооружённых солдат-узбеков, но к нам в вертолёт по лестнице поднялся русский офицер. Он заглянул внутрь и чётким командирским голосом сказал: «Предъявите паспорта». Начали лихорадочно собирать синие афганские паспорта, а я сидела, заторможенно глядя в одну точку.
— Где твой паспорт?! Быстрее давай! — окликнули меня.
Я начала копаться с замком своего сундучка, так как с перепугу забыла его код. Наконец открыла, вытащила патроны и положила их себе на колени. Потом посыпались золотые серёжки, паспорт завалился на самое дно. Офицер внимательно наблюдал за нами. Я вытащила красный паспорт с надписью СССР и тут же уронила его себе на подол испачканной в рвоте паранджи. Затем начала вытирать его о другой край подола. Подняв голову, я увидела, что офицер смотрит на меня широко открытыми глазами. Аккуратно просунув красный паспорт в общую стопку синих афганских паспортов, я сидела, боясь шелохнуться.
Наконец все документы были переданы офицеру. Он взял паспорта, передал их подошедшему военному, оставив у себя в руках мой паспорт. Я испуганно застыла, следя за каждым его движением. Открыв советский паспорт, он несколько секунд молча изучал его, затем начал листать страницы, после чего развернулся ко мне всем корпусом. Лицо его выражало одновременно недоумение и озадаченность.
— А это что ещё такое?! — отчётливо произнёс он в мою сторону.
— Ой, это моё, — пискнула я и откинула вуаль с лица.
С чего всё началось
Думала ли я, когда в 90-е годы оканчивала среднюю школу и поступала в Московский институт иностранных языков на англо-итальянское отделение, что через несколько лет буду бежать с афганцами от талибов по горам Гиндукуша? Представляла ли я, выплясывая на дискотеках под «Технологию» и «Комбинацию» и прыгая c одноклассниками под «Эх, два кусочека колбаски у тебя лежали на столе…», что буду вот так сидеть в парандже в вертолёте в каком-то Термезе?..
В действительности на тот момент я не смогла бы сходу показать Афганистан на карте мира. Конечно, я слышала о выполнении некоего интернационального долга нашими солдатами и знала, что муж моей учительницы по скрипке пришёл с этой войны немного не в себе.
И, пожалуй, на тот момент это была вся имеющаяся в моём сознании информация.
1994 год, Москва. Я студентка третьего курса. По утрам, проглотив наскоро бутерброд с докторской колбасой и крепким чаем, я уходила на занятия по фонетике, грамматике, языкознанию, страноведению, латыни и другим бесчисленным языковым предметам. В моей сумочке всегда можно было найти пару самодельных словарей идиоматических фраз и выражений английского языка, которые мы мастерили, разрезая поперёк толстые общие тетради.
Наши кавалеры учились на военной кафедре. Их корпус располагался в бывшем здании машиностроительного института. Каждый день их гоняли на стадионе, расположенном поблизости, заставляя то отжиматься, то подтягиваться, то просто бегать на скорость. Утром в 6 часов, когда автобусы почти не ходили, они вставали и шли к 7:30 на учёбу, аккуратно сложив свои военные камуфляжные формы в рюкзаки поверх учебников английского языка, полных иллюстраций военной техники и оружия.
Утро начиналось с построения и маршировки, затем шли три языковые лекции по военному переводу, обед и военная подготовка, где они на скорость разбирали автомат Калашникова, пистолет Макарова и даже ручной противотанковый гранатомёт.
«Курсанты, стройся! — отдавал приказы командир. — Ровня-я-яйсь! Сми-и-ир-но!»
Все выстраивались на площадке перед зданием, и начиналась ежедневная рутина. Старший по званию проверял внешний вид личного состава. Те, кто был небрит, отправлялись бриться в санузел, где часто не было горячей воды, а тот, кто был не стрижен, рисковал быть постриженным прямо на месте не совсем исправной машинкой. Гимны заучивали назубок, а за смешки на лекциях можно было схлопотать несколько пар стоя, когда часами не позволялось присесть ни на минуту. Причём записывать приходилось тоже стоя. Каждый день курсанты изучали сложную военную терминологию на иностранных языках.
На предмете под названием ТТХ (тактико-технические характеристики) им также с использованием иностранной терминологии объясняли структуру войск, классы техники, разновидности танков, самолётов и кораблей. Иногда курсантов в военной форме отправляли курьерами в различные военные учреждения, а раз в год все они уезжали в военную часть на сборы, где участвовали в настоящих войсковых учениях. После этого торжественно в присутствии начальника Военного учебного центра приносили присягу Родине.
При входе в длинный коридор с тёмно-бордовой дорожкой стоял дневальный. Когда руководство уходило, он присаживался за стол у полкового телефона. В его обязанности входило выполнение поручений начальства. Рядом с ним стоял дежурный курсант, несущий караул у Знамени полка, отдавая честь всем павшим при выполнении воинского долга. Дневальный и часовой частенько бегали в каптёрку, где хранились одежда, портянки, обувь и прочее имущество, откуда доносились их чавканье и весёлое хихиканье. Особо провинившимся курсантам давали наряд на чистку двора от снега, и они уныло бродили по двору с лопатами.
Я осваивала языки с трудом, мучилась и сидела часами, разбирая и выучивая наизусть заданный материал. Иногда после занятий на военной кафедре наши кавалеры прямо в форме заходили в центральное здание института и заглядывали в современно оборудованный лингафонный кабинет, где наша Изольда Иосифовна ставила нам британское произношение.
«Кончик языка ставим на альвеолы! — тыкала она пальцем в схему бокового сечения ротовой полости. — А теперь заводим за альвеолы!» Потом она оборачивалась, замечала ребят, расплывалась в елейной улыбке и декларировала на своём безукоризненном британском наречии: «Feast your eyes on it! These young ladies speak the language of Shakespeare like true Hindus!» Курсанты ей льстиво отвечали в духе: «But if they have been fortunate enough to fall into your delicate hands, my dear preceptress, they enjoy all chances to turn into true-born English aristocrats!»
Изольда Иосифовна кокетливо поднимала брови и с ещё большей энергией впивалась в нас, а мы, боясь шевельнуться, беспомощно косились на них, всем своим видом демонстрируя невыносимые мучения. До сих пор в ушах стоит её истеричный и почти припадочный при малейшей ошибке смех, но, надо отдать должное, чистое британское произношение она поставила нам на всю жизнь. С итальянским всё обстояло гораздо печальнее, и я подумывала, что итальянский явно не моё призвание, зато философия всегда шла на отлично, так как мама — учитель истории, и книг по теме имелось дома достаточно.
Во время учёбы я проживала в сталинском доме на Шмитовском проезде в доме № 6 в одной из комнат большой квартиры наших хороших знакомых, уехавших из Москвы. В ней были высокие потолки и большие окна, в коридоре стояло старое чёрное пианино, на котором стоял серый тяжёлый телефон.
Пресненский район в 90-е годы был, мягко говоря, не самым спокойным местом в Москве. Особая активность наблюдалась у Пресненских бань, за которыми жила моя грузинская подруга. Мы часто видели чёрные джипы с амбалами в золотых цепях на шее и запястьях и огромными спутниковыми телефонами. Однажды нам даже пришлось удирать сквозь кусты при непонятной уличной перестрелке.
В магазине за домом всегда были полупустые полки, где однажды мне смогли предложить только соль, чай и пряники. Не сказать чтобы приходилось голодать, но и наесться досыта при таком обеспечении тоже не всегда удавалось. Выручали родительские запасы, но каждый день бегать домой не получалось, так как учёба занимала практически весь день.
После пар мы с подружкой-грузинкой бежали на улицу. Дома сидеть было неохота, и мы ездили на наше любимое место — Пушкинскую площадь, где всегда было много иностранцев. Наша Изольда Иосифовна, та самая преподавательница по английскому, запрещала разговаривать между собой по-русски, что вызывало у нас бурную реакцию.
«Давай мы с тобой притворимся англичанками!» — предлагала моя закадычная подружка. «Давай!» — соглашалась я, и мы начинали демонстративно громко говорить по-английски, сопровождая болтовню непрестанным хохотом. После часа такого «высокоинтеллектуального» времяпровождения мы, довольные собой, расходились по домам, предвкушая, как будем рассказывать об этом сокурсникам и как это будет уморительно.
Дома раздался телефонный звонок, я подняла тяжёлую серую трубку и услышала мужской голос с мягким восточным акцентом:
— Алло, здравствуйте! Это Юля?
— Здравствуйте! Да, а вы кто?
— Это Саид. Ты учишься в институте, я тебя видел и взял твой телефон у нашего общего друга. Ты похожа на наших…
«Ты похожа на наших». Как же меня достала эта фраза! Мне приходится слышать эту фразу от грузин, армян, азербайджанцев, евреев — и всё это при том, что я не имею никакого отношения ни к одной из этих национальностей. Может, я не права, но мне кажется, что время, когда все русские были высокими голубоглазыми блондинами, осталось где-то во временах «Слова о полку Игореве». Я среднего роста, с карими глазами и чёрными вьющимися, как спиральки, волосами, и я — русская.
И всё-таки именно с этой фразы началось наше знакомство.
Два года в Москве. Советники
— Мда, ну и кавалера ты себе выискала… — растерянно смотрит мама в справочник «Кто есть кто в мировой политике».
«Саид Мансур Надери — лидер афганских исмаилитов, занимал руководящие посты в правительстве Афганистана, — читает она статью справочника на букву ,,Н“. — Это его отец? И что с этим делать?!»
Богатый Саид сорил долларами направо и налево. Теперь у меня вместо полупустого холодильника на полу стояли ящики с мандаринами, а холодильник был забит пиццей с Кутузовского и бургерами с Тверской. Его чемоданы были полны цветастых шёлковых рубашек из Германии, а на ногах он носил «казаки» из крокодиловой кожи, которых у него также было множество. Он снимал просторную квартиру на Сухаревской, и с ним всегда было несколько афганцев-хазарейцев, выполнявших домашнюю работу. Иногда мы ездили на Фрунзенскую набережную к его другу Востоку, сыну Бабрака Кармаля, жившему в огромной квартире с очень высокими потолками, сверху донизу занятую книжными шкафами.
«Ты не слышала об Эдуарде Лимонове? — обескуражил он меня неожиданным вопросом. — Вот читаю его книгу».
Однажды летом 1994 года к Саиду пришёл в гости его родственник, долгое время проживавший в Лондоне. Я не понимала дари , и они свободно разговаривали в моём присутствии, хотя было заметно, что разговор секретный, так как говорили они тихо, чтобы афганцы в соседней комнате их не слышали. В разговоре часто произносилось слово «талиб», и я как лингвист поняла, что говорят о них.
После ухода гостя я спросила Саида:
— А что такое «талиб»?
Он как-то неуклюже дёрнулся от неожиданности:
— Талиб — это студент. И вообще, больше не повторяй за нами то, что слышишь. Мой брат сказал, что англичане организовали новую группировку под названием «Талибан». Они тренируют её в Пакистане. А затем к власти вернётся Захир-шах, бывший афганский король.
Я не поняла тогда ни слова, особенно, что плохого в том, что англичане тренируют студентов в Пакистане…
Любимым местом времяпровождения Саида был валютный ресторан «Дели» на улице 1905 года. Ресторан был действительно шикарный, у входа стоял швейцар, которому гости давали валюту на чаевые. В ресторане было несколько тематических залов: один — в стиле диско с танцевальным кругом, другой — модерн, но мы всегда сидели в третьем, традиционном, с резными деревянными ширмами, разделявшими зал на уютные кабинки. Саид встречался там с советскими «мушавирами», то есть советниками. Один из них, Генрих Анатольевич Поляков, поразил меня особенно. Он знал об Афганистане и афганцах буквально всё: историю, экономику, роды, кланы, имена полевых командиров и их взаимоотношения. Тогда я не понимала, что сижу за одним столом с бывшим начальником афганского сектора международного отдела ЦК КПСС, с человеком, прошедшим все этапы до ввода и во время присутствия советского контингента в Афганистане, блистательным аналитиком и востоковедом.
Советник был в чуть затемнённых очках в золотой оправе, в красивой белой рубашке, рукава которой он немного подвернул от жары, тёмно-синих брюках с дорогим кожаным портфелем. Его движения были энергичны, он несколько раз вставал и куда-то уходил, потом возвращался обратно. Разговаривал он аккуратно, взвешивая каждое слово, чувствовался большой опыт общения с афганцами.
— Да, мы в курсе бедственного положения нашего друга доктора Наджибуллы, — говорил советник. — Советского Союза, «шурави», больше нет. Нас всех предали.
— Англичане скоро выпустят из Пакистана талибов, — отвечал Саид.
— Какова будет позиция вашей семьи в решающий час? — спрашивал советник, сверля его внимательным взглядом. — Дайте Наджибулле возможность покинуть страну перед приходом талибов. Его семья в Индии, дайте ему возможность уехать к семье.
— Вы не можете перекладывать решение проблем, созданных уходом «шурави» и прекращением материальной поддержки на нас, — огрызался Саид. — Мы вынуждены выживать, у нас всего тринадцать тысяч бойцов, мы объединяемся с северными командирами для создания северного фронта противостояния талибам. Это всё, что мы способны сделать.
— Мы не снимаем с себя ответственности за действия нашего правительства, — отвечал советник, — но и вы не должны забывать, что для вашей семьи лично доктор Наджибулла сделал очень много.
— Да, вы правы, мы помним добро, что сделал нам этот благородный человек, и я понимаю, на что вы намекаете, напоминая нам об этом. Да, наша семья поступила подобно вам, мы тоже его предали, как предали его «шурави». Но что сделано, то сделано. Видно, такова его судьба. Сейчас вы должны отдавать себе отчёт, что далеко не факт, что наши объединённые силы смогут долго сопротивляться талибам, и тогда они подойдут к границам Таджикистана и Узбекистана, что чревато для России большими проблемами.
— Мы осознаём колоссальную угрозу и возможные последствия приближения талибов, поэтому обещаем со своей стороны помощь формируемому Северному Альянсу в борьбе против новой террористической группировки.
Под воздействием напитков все расслабились. Я же продолжала смотреть на советника в изумлении, так как впервые в жизни слышала подобные вещи. Через некоторое время я решилась и осторожно спросила:
— Простите, а вы кто?
— Я востоковед, — ответил он. — Моя работа — страны Востока, в том числе Афганистан.
— А разве есть такая работа? — удивлённо спросила я.
— Да, есть, — улыбнулся он.
После ресторана мне нужно было заехать к родителям на Марьину Рощу. Поляков был с нами в машине и неожиданно сказал, что тоже хочет зайти со мной домой. Я удивилась и согласно кивнула. Саид после обильного застолья заснул прямо в машине. Молча войдя в лифт, мы поднимались на нужный этаж. Я пыталась понять, зачем он это делает. Резко распахнув входную дверь, он быстрыми шагами прошёл прямо на кухню.
— Где родители?! — громко спросил он.
Пришла мама, советник сел на табурет напротив неё. Я удивилась тому, как он вдруг изменился. Только несколько минут назад он еле выполз из ресторана и со смешками и прибаутками упал в машину. Сейчас же на кухне сидел трезвый и пугающе серьёзный человек.
— Что вы делаете?! — произнёс он, окинув нас мрачным тяжёлым взглядом. — Вы вообще осознаёте, во что ввязывается ваша дочь? Забирайте её немедленно! Пусть лучше она за негра выйдет, раз ей наши ребята настолько не по вкусу. Поверьте, это будет гораздо лучше для неё.
Сказав это, он так же стремительно встал и вышел.
Многие годы спустя, когда я познакомлюсь с однокашником, другом и единомышленником Генриха Анатольевича Полякова, профессором Новосибирского государственного университета Владимиром Никитовичем Пластуном, написавшим о своём соратнике в книге «Изнанка афганской войны», я буду неоднократно вспоминать эти встречи в ресторане «Дели» и анализировать то, что видела и впоследствии слышала об этом незаурядном человеке от российских дипломатов в Ташкенте и Кабуле.
Мне станет известно, что Генрих Анатольевич так и не сможет пережить развал страны и предательство высшего руководства и закончит жизнь трагически, скончавшись от тяжёлой болезни, будучи всеми брошенный, в хосписе в 2012 году в Москве.
«Он мог прекрасно ,,пересидеть“ все тяжёлые переходные времена на ,,тёплом местечке“ в одном из посольств России в высоком ранге советника, который имел, — размышляла я. — Он уже в девяностые имел полный доступ в Государственную Думу и другие государственные учреждения страны, а уж научная карьера ему была бы обеспечена при любом раскладе. Что же настолько подкосило и подорвало жизненные силы столь волевого человека?»
Как оказалось, далеко не все советские советники были такими, как он: искренне верящими в своё дело и любящими свою страну. Безусловно, потрясающие интеллектуальные способности Генриха Анатольевича давали ему полное осознание реалий происходящего, он не обманывал себя ни в чём. Но становится ли легче от мысли, что ты-то не виноват, ты-то не просто говорил, ты кричал, стучался в закрытые двери, выслушивал замечания тупиц, терпел их насмешки и пошлые хихиканья в свой адрес? Не каждый сможет это пережить. Не смог и он.
Второй вопрос, который оставался для меня загадкой в советской военной кампании, — это причина, побудившая слабеющий Советский Союз делать поистине колоссальные усилия, чтобы заполучить эту страну в свой социалистический лагерь. О геополитических фактах можно было прочитать в любом учебнике, а информация о том, что львиная часть выделенных на Афганистан средств разворовывалась, тоже не являлась особой тайной. Однако картинка всё равно не складывалась, не хватало утерянных, но значительных частичек пазла. Понимая, что русскую душу никогда не удовлетворяли вещи сугубо материальные, я ощущала наличие некоего «третьего элемента», помимо стандартных «власти и наживы».
Этот недостающий элемент я нашла, посетив в декабре 2019 года афганское мероприятие в Москве, посвящённое двадцать третьей годовщине со дня кончины товарища Бабрака Кармаля. Собрание проходило в ресторане «Бакинский бульвар», недалеко от рынка «Садовод» — места работы афганской диаспоры.
Я сидела за красиво сервированным столом в компании пожилых пуштунов и внимательно наблюдала за ними. Они были элегантно одеты в европейские костюмы и трикотажные жилеты с галстуками. С нами они говорили на прекрасном русском языке практически без акцента на светские темы, обсуждая русскую классику, которую перевели на пушту практически в полном объёме, приглашая нас на последующие литературные вечера, организуемые афганской диаспорой. Благодаря прекрасным книгам Владимира Никитовича Пластуна, основная теоретическая база была сформулирована у меня в голове, и я имела представление о давних перипетиях межфракционной борьбы внутри Народно-демократической партии Афганистана, а также об их последствиях. Но меня интересовало не это.
Я понимала, что нахожусь на уникальном мероприятии и что каким-то чудом мне удалось застать в живых тех самых людей, которые сидели в афганских тюрьмах за коммунистические идеи, которые боролись бок о бок с товарищем Кармалем в рядах фракции «Парчам» за лучшее будущее своей страны. Старики выходили один за другим на трибуну и рассказывали о пережитых тяготах и лишениях, вспоминали погибших соратников в борьбе с отсталостью, самодурством и беспределом феодальных князьков. Они восхищались мужеством своего ныне покойного вождя трудящихся, отвергшего обеспеченную жизнь в аристократической семье ради простого трудового народа.
— Ради своего безграмотного и обездоленного народа товарищ Кармаль вступил в борьбу со строем тиранов, прошёл тюрьмы и лишения, — говорили они. — Товарищ Кармаль остался в истории страны единственным лидером, сумевшим создать общенародное правительство, в котором были обеспечены права всех национальностей Афганистана. Именно во время правления Бабрака Кармаля премьер-министром страны стал хазареец – Султан Али Кештманд. Ранее такого не было ни в одном афганском правительстве. Все национальности в государстве были уравнены в правах, и все они служили народу на основе взаимоуважения и братства. Укреплялись права различных слоев общества – женщин, молодежи, бизнесменов, артистов, учителей, рабочих, крестьян и даже владельцев малых капиталов в государственных акционерных компаниях. Создавались детские дома для сирот, ясли, детские сады, средние школы, развивалось начальное, среднее и высшее образование, как в стране, так и за рубежом с помощью дружественных социалистических стран. Дела и инициативы Бабрака Кармаля, направленные на развитие страны, навсегда останутся в памяти народа!
В ресторанном банкетном зале были развешаны портреты Кармаля, а лозунги были написаны на пушту и дари белой краской на алых лентах и транспарантах. В зале находилось только пятеро русских, среди которых был мой попутчик бывший советник в Афганистане, глава фонда ветеранов Афганистана и пара сотрудников МГИМО. Советник, слушая пламенные речи и лозунги, словно погрузился в годы своей молодости: он сиял и воодушевление пронзало весь его облик. Моё состояние было аналогично состоянию сотрудников из МГИМО, которые были примерно моего возраста и сидели, ошарашенно смотря на происходящее, думая, что время повернулось вспять и мы сидим на партийном собрании коммунистической партии.
На трибуну вышел ярко одетый импозантный руководитель Национальной организации «Афганское трудовое движение в Российской Федерации» генерал- лейтенант Мохаммад Эваз.
— Что с нами случилось, товарищи?! — восклицал он. — До чего докатилась наша страна?! Если мы с вами боролись за просвещение и образование народа, за развитие промышленности и экономики, за повышение дисциплины и уровня сознательности наших граждан, то сейчас наша молодёжь, даже та её часть, которой с огромными усилиями удаётся получить образование, не может найти себе не только достойную работу, но и элементарную возможность для обеспечения пропитания своим семьям. Нами понукают оккупировавшие страну западные империалисты, презирающие многострадальный афганский народ. Они окупают свои военные расходы героином, который переправляют на своих же военных самолётах для уничтожения молодёжи неугодных стран.
Долго говорили выступающие, с горечью констатируя современные реалии. От этих людей разливалась такая энергия и эмоциональность, что, казалось, сам воздух в зале раскалился и стал осязаемым.
И тут картинка в моей голове сложилась. Я поняла, почему советники и государство не жалели сил и средств, чтобы превратить Афганистан в шестнадцатую республику СССР. Наверное, потому, что во времена брежневского застоя они и сами уже не верили в идеалы социалистического будущего. И только в среде этих «новообращённых» темпераментных и верящих в коммунизм людей они находили необходимую им эмоциональную подпитку. Они купались в вере афганцев, чувствуя себя творцами этой веры. А, ввиду того что в среде советских советников присутствовала значительная часть действительно талантливых и неординарных личностей, они вложили свою душу в трансформацию своих подопечных, перестроили их сознание на глубинном уровне, создали новую прослойку афганского общества по своему образу и подобию, проделав колоссальную, филигранную работу психологов, владевших тайнами тончайших настроек человеческих душ. И когда практически всё было сделано, и переломная середина была позади, то это искусственно созданное монументальное сооружение рухнуло, подобно Вавилонской башне, прогневавшей творца своим горделивым замыслом.
Ташкент, город хлебный
Холодным февральским днём 1996 года в Москву из Афганистана неожиданно приехал старший брат мужа, занимавший пост губернатора провинции Баглан. Он выглядел очень озабоченным и сразу уединился с Саидом для разговора. Когда они вышли, я поняла, что произошло что-то нехорошее.
— Я хотел с тобой поговорить, — сказал мне брат на американском английском.
Я подошла и встала перед ним, вопросительно глядя на него.
— Я приехал сюда, чтобы забрать своего брата и тебя с ребёнком в Афганистан, — объявил он мне.
— Что-то случилось? — испуганно спросила я.
— Пока нет, но скоро случится, — уклончиво ответил он. — Ты же знаешь, где у вас проживают чеченцы?
— Ну-у… на Северном Кавказе, — как-то неуверенно ответила я.
— Да, — продолжал он. — По нашей информации, скоро здесь начнётся война, чеченцы будут воевать с русскими. В Афганистане вам будет безопаснее, чем в Москве. Там у нас есть люди и армия, которые нас защитят, здесь же у нас таких возможностей нет. Если ты останешься, то можешь жить в нашей квартире и мы будем содержать тебя и ребёнка, а также иногда навещать. Если ты поедешь за своим мужем, то увидишь то, что никогда не увидит ни одна русская. Решай сама.
Через пару недель с восьмимесячным ребёнком на руках, в чёрной кроличьей шубе и с пачкой памперсов через плечо я поднималась по трапу боинга Аэрофлота «Москва — Ташкент». Приветливая стюардесса быстро прикрепила люльку к стене и положила в неё спящего ребенка. Сидя в самолёте, я думала о том, что лечу в новую неизведанную жизнь, что теперь всё будет по-другому, хотя даже приблизительно не представляла себе как именно.
Через четыре с половиной часа самолёт приземлился в аэропорту Ташкента. Выйдя из аэропорта, я обомлела при виде покрывшихся распустившимися зелёными листочками деревьев и яркого, горячего солнца. Дочка даже не проснулась и спала завёрнутая в светлое одеяло с соской во рту. Подъехали два больших джипа, вышел Саид и приказал сопровождавшим его хазарейцам погрузить мои вещи в другую машину. Мы поехали в дом узбека, которого звали Талиб-ака.
После советских квартир-маломерок огромный особняк узбека показался мне сказочным дворцом с большим садом и банным комплексом во дворе. Стены и потолки были увешаны зеркалами, пол отделан ярким кафелем. Ковры причудливых узоров были разостланы по всем этажам дома. Во дворе распустились листочки неизвестных мне диковинных фруктовых деревьев. Меня заселили в одну из комнат, где я провела несколько дней, пока афганское консульство в Ташкенте оформляло мою въездную визу. Глядя на расставленные повсюду фруктовые вазы, я думала о том, что, пожалуй, в таком доме я с удовольствием осталась бы и особо незачем ехать в Афганистан. Но вскоре принесли мой паспорт с белой наклейкой, исписанной арабской вязью, — это и была виза Афганистана.
Выезд в Термез был назначен на следующий день.
Ташкент — Термез-Хайратон
Как бы быстро ни неслись джипы, одиннадцать часов езды по однообразной, местами разбитой, дороге в Термез выматывают не на шутку. Впоследствии мне придётся часто ездить по этой дороге, и мне порядком поднадоест этот монотонный горностепной пейзаж за стеклом машины. Но первый раз всё было в диковинку.
В день выезда подул прохладный мартовский ветер. Из верхней одежды, в которой я приехала из Москвы, у меня была только чёрная кроличья шуба. Недолго думая, я надела её, повергая узбечек в длинных вязаных кофтах, накинутых поверх платьев из хан-атласа, в немой шок.
Наконец добрались до Термеза, где у семьи мужа был собственный дом, который использовался как перевалочный пункт по дороге в Афганистан. После краткой остановки мы подъехали к пограничному мосту через Амударью, так называемому «Мосту Дружбы», построенному в 1981 году советскими инженерами. На афганской стороне моста нас встретили афганские пограничники. Увидев мой паспорт, они помахали рукой куда-то влево, отправляя нас в российское консульство, расположенное недалеко от моста.
В будущем, каждый раз проезжая по этому мосту, я буду проверять свои ощущения, думая, что это случайность, но в результате приду к выводу, что что-то в этом есть. Дело в том, что когда с территории Узбекистана въезжаешь на афганскую сторону, то на человека наваливается какая-то тяжесть и напряжённость. Тебя будто накрывает невидимым замкнутым куполом. И, наоборот, при выезде через мост в Узбекистан эта тяжесть куда-то исчезает. Мне будет казаться, что от обилия пролитой крови, тут бродят неприкаянные души погибших и замученных людей, прося о помощи.
Тем временем мы подъехали к консульству, где нас встретил Александр Анатольевич, консул, ранее знакомый с Саидом.
Он подошёл ко мне и заглянул в одеяло с ребёнком:
— Девочка? — весело спросил он.
— Да, Дианка… — смущённо ответила я.
— Смотри-ка, ксерокопия Саида! — улыбнулся консул.
Саид тоже довольно улыбается. Мы проходим в комнату, обшитую деревянной рейкой, где в мой паспорт ставят печать «Поставлена на учёт в Генконсульство России в Хайратоне».
Снова рассаживаемся по машинам, чтобы отправиться в Мазари-Шариф. Только отъезжаем по асфальтовой дороге, как вокруг машины начинают перелетать с места на место зелёные шевелящиеся облака. Затем в лобовое окно машины на скорости врезаются огромные кузнечики и, разбиваясь о стекло, оставляют противные зелёные кляксы. Через пять минут все стёкла покрываются тошнотворными подтёками.
— Что это?! — вскрикиваю я с отвращением.
— Саранча. Поля же не обрабатывают, вот и развелась везде, — объяснил Саид.
Через час-полтора быстрой езды мы прибываем в Мазари-Шариф, столицу северной провинции Балх.
Мазари-Шариф
Как мне сказали, городом управлял афганский узбек, генерал, которого звали Абдуррашид Достум. Повсюду стояли патрули из узбеков. Мы направлялись в район за городом под названием Кудебарг, где находилось предприятие по производству азотно-туковых удобрений. Иметь дом в этом районе считалось престижным, поэтому семья Надери приобрела себе двухэтажный особняк именно здесь.
Дом был добротным и хорошо сделанным. На втором этаже находился просторный, устланный коврами зал, по периметру которого были расставлены необыкновенно длинные, сделанные на заказ диваны, но ими мало кто пользовался: все сидели на коврах, облокачиваясь на бархатные подушки. Моё внимание привлёк огромных размеров телевизор с очень тонким видеоплеером — таких в Москве я не видела.
Я сбежала вниз по лестницам посмотреть, что там. Внизу была кухня с большими газовыми плитами. Один из охранников, повязав фартук поверх военной формы и засучив рукава, лихо помешивал шумовкой баранину, обжаривая её в луке. Рядом стоял тазик с замоченным длиннозёрным желтоватым пакистанским рисом. Но я смотрела не на рис, а в угол кухни, где за двумя вениками стояли автоматы Калашникова. С улицы донеслись голоса, и я увидела, что в пластиковых кастрюлях-«бартанах» принесли какую-то еду. Думая, что это шашлык, я побежала обратно наверх и сразу отпрянула назад, увидев их содержимое.
— Это же кале паче, — со смехом сказали мне. — Баранья голова и ноги. Очень полезно для суставов.
Но я категорически отказалась это пробовать. Сев поодаль, я искоса наблюдала, как они ели язык, глаза и выбивали мозг на ложки. «И я это должна буду тут есть?!» — с отвращением думала я.
Но мне продолжали объяснять как ни в чём ни бывало:
— Вот видишь язык? Женщинам мы его обычно не даём, так как у них и без того языки длинные. Глаза надо есть одному человеку, так как если по одному глазу съедят два разных человека, то обязательно поссорятся…
После такого «отвратительного» блюда мне всё-таки повезло, так как в одной из кастрюлек принесли мороженое ручного производства. Сбитые вручную сливки с ванилью и фисташковой крошкой оказались такими вкусными, что я скоро забыла пережитый стресс, а затем мне дали целое блюдо джелалабадских жёлтых манго и веточек крошечных спелых бананов, от которых моё настроение окончательно пришло в норму.
«Ничего… — думала я, наворачивая спелые сладчайшие манго. — В принципе жить можно».
Только я прилегла отдохнуть после таких деликатесов, как снова надо куда-то ехать.
«Расул Пахлаван послал за нами машину», — донеслось до меня.
Расул Пахлаван
Выйдя из дома на улицу, я снова удивилась, впервые в жизни увидев «Мерседес». Вообще в Афганистане было странное ощущение: вроде страна бедная, но ни такой бытовой техники, ни таких машин в Москве мне не приходилось видеть. Чёрный сияющий на ярком солнце «Мерседес» был не просто хорош, он был шикарен, и принадлежал он другому узбекскому генералу, которого звали Расул Пахлаван. И, если бы в тот солнечный мартовский день 1996 года нам кто-нибудь сказал, что хозяину этой машины осталось жить четыре месяца, мы подумали бы, что этот человек сошёл с ума.
А это действительно произойдёт в июне 1996 года, когда Расула Пахлавана по непонятным причинам застрелит его же собственный телохранитель. Это известие застанет врасплох и испугает семью мужа. Лихорадочно собирая информацию, они поедут домой к Малеку, сводному брату Расула, для выражения соболезнований. По случайному совпадению меня тоже туда возьмут.
Когда мы пришли в дом Малека, нас отвели в женскую половину. Это была просторная комната с белёными стенами и матрасами на полу. Я привыкла к более современным и всегда по моде одетым родственницам мужа, поэтому, увидев жён и родственниц Малека, приняла их за служанок. Они были одеты как женщины из горных кишлаков. От общения с ними складывалось ощущение, что они забиты и запуганы своим мужем.
На тот момент я плохо понимала язык, хотя они особо и не разговаривали. Вдруг неожиданно распахнулась дверь, и в женскую половину, где находились мы все, зашёл сам Малек, тем самым нарушая афганские обычаи, запрещающие чужому мужчине находиться в одном помещении с чужой женщиной. Он несколько раз проходил мимо нас в соседний зал, давал какие-то указания. Он был такого же высокого роста, как его убитый брат, но гораздо полнее. На нём был светлый пирантумбан и жилет.
Я обратила внимание, что Малек как-то перевозбуждён, весь дёрганый и вообще неадекватный. Он быстро ходил, что-то громко приказывал, и без того не общительные жёны при его появлении окончательно впали в ступор.
Нас позвали на выход, и мы сели в машины. Впервые я видела по-настоящему злыми уже своих родственников. Они были просто в бешенстве от выходки Малека, зашедшего в женский зал, где сидели женщины семьи Надери. Самое интересное, что они окажутся абсолютно правы, и этот поход Малека в женский зал будет иметь опасные последствия. Если бы через некоторое время я узнала, что Малека кто-то грохнул, то точно подумала бы на своих родственников. Но Малек жив и поныне.
Что касается гибели Расула Пахлавана, то Надери хранили молчание. Фактом было то, что они симпатизировали Расулу Пахлавану. Фактом было и то, что для Достума это был очень серьёзный конкурент, который заигрывал с Надери, пытаясь переманить их на свою сторону. А все хорошо помнили ситуацию с Наджибуллой, когда в той перетасовке сил именно Надери стали последней каплей, давшей перевес сил в пользу моджахедов. Но, с другой стороны, принимая во внимание крайне негативные личностные характеристики Малека как человека беспринципного и коварного, версия убийства им самим собственного брата по указке пакистанской разведки с целью самоличного захвата Балха и Фарьяба также имеет право на существование. К тому же, принимая во внимание тот факт, что оба брата были рождены от разных матерей, старые обиды и борьба матерей за внимание отца посредством сыновей могли также остаться в его памяти, ибо эти люди никогда и ничего не забывают. Говоря простым языком, оба брата были земным воплощением «зверя». Именно о таких узбеках хазарейцы говорили: «Жестокость таджика равнозначна милости узбека».
Но всё это будет потом, а на тот момент я с довольным видом сидела в огромном, сделанном на заказ «Мерседесе» Расула Пахлавана, и мне было абсолютно всё равно, кто он такой. Я думала лишь о том, что никто и ни за что на свете не поверит, что я каталась на такой шикарной машине.
Через четыре месяца, когда вся семья Надери полушёпотом обсуждала загадочную гибель узбекского генерала, я впервые увидела фотографию Расула Пахлавана в чёрной рамке. Породистое и беспощадное лицо, прямой нос, зелёные глаза — по сравнению с невзрачным Достумом он выглядел гораздо эффектнее. Я уже слышала жуткие истории о его страшном нраве, когда однажды он летел на вертолёте с одной из своих жён и его новорождённый сын беспрестанно плакал. Расул Пахлаван несколько раз приказал жене «заткнуть своего щенка», но ребёнок не умолкал. И тогда он схватил младенца за ногу, открыл люк вертолета и выкинул его за борт.
Мне рассказывали и другую историю о его зверином характере, когда он преследовал одну из своих жён, сбежавшую с молодым афганским певцом в Узбекистан. Беглецам удалось выбраться из Афганистана и добраться до Ташкента, но, как я поняла, узбекские власти проявили жестокость и, прекрасно понимая, на что обрекают несчастную молодую пару, выдали их обоих Расулу Пахлавану, который повесил их на цепи и резал на куски на глазах друг у друга. Воистину он был исчадием ада, хотя впоследствии я пойму, что таких, как он, было тогда много.
Пули-Хумри
Пули-Хумри оказался небольшим городком по дороге в Кабул. Это административный центр провинции Баглан, где старший брат мужа занимал должность губернатора провинции, а Саид — командира гарнизона, выполнявшего функцию местной полиции.
Меня привезли в длинный одноэтажный дом, построенный в форме большого квадрата с двориком посередине. Дом состоял из зала для гостей, спальной комнаты, детской, просторной кухни и отдельного помещения для прислуги и охраны рядом с входными воротами. В доме работало несколько девушек, няня, два повара, управляющий и охрана. Каждый день приходило несколько десятков человек по разным вопросам, в основном с различного рода заявлениями, которые разбирал муж. Всех посетителей следовало накормить. Повара готовили и на сжиженном газу в баллонах, и на дровах, разжигая огонь под большими казанами. Куриц привозили неочищенными, и повара быстро окунали куриные тушки в кипяток, отчего перья легко чистились. Еда была натуральной, которой я и не пробовала в Москве. Большие жестяные десятилитровые коробы пищевого жира также были неплохого качества. Рис использовали длиннозёрный пакистанский, при замачивании каждая рисинка увеличивалась в размерах в несколько раз, а плов становился рассыпчатым и ароматным. Готовили много разновидностей плова: «кабули» — с нашинкованной сверху морковью и кишмишем, «изумрудный плов» — рис, проваренный на зеленоватой воде от шпината, «апельсиновый плов», когда вместо моркови нарезали тонкой соломкой сухие апельсиновые корки… Из круглого узбекского риса готовили кашу вперемешку с варёной репой и картошкой, а также сладкую жёлтую рисовую кашу. Подлив к плову было также великое множество, начиная от фрикаделек, кончая подливками со шпинатом и даже из бараньего мозга. Еда была настолько вкусной, что для гурмана, пожалуй, это был настоящий рай. Накрывали обычно на улице, на веранде, устланной циновками. Хозяева ели отдельно.
По утрам я просыпалась, чувствуя, что на меня кто-то смотрит. Это были хазарейки, которые рано утром приходили из высокогорных кишлаков и заходили в мою комнату. Они пешком проделывали долгий путь из горных кишлаков, и их внимание было безобидным, поэтому я быстро привыкла к их присутствию и спокойно занималась своими делами, а они сидели и смотрели на меня, иногда что-то спрашивали.
Девушки были из бедных семей и не умели читать и писать. Их звали Узро, Марзие и Джамиле. Так как изучение языков было для меня привычным делом, то я попросила нанять мне учителя дари. Наличие советского воспитания отрицало классовое неравенство людей, а тем более разделение на слуг и господ, поэтому, когда ко мне пригласили учительницу из женской гимназии «Ева», я притащила с собой всех своих служанок и вместе с ними начала учить дари. Мой поступок вызвал недоумение в семье Надери, став поводом для шуток. Сами служанки тоже не ожидали такого поворота и не знали, что с этим делать. Но понемногу привыкли. Мы учились читать и писать, я повторяла за ними слова, мы списывали друг у друга, а когда я неправильно говорила слова и предложения, то они прыскали со смеху и убегали. В результате я выучила хазарейский диалект так, что незнакомые люди не могли определить, что я не афганка, а служанки научились грамоте.
Семья мужа относилась ко мне хорошо, и я быстро адаптировалась. Дочка уже вовсю бегала по двору за кроликами, ей даже привезли маленького оленёнка, которого кормили молоком из её старой бутылки с соской, что вызывало её громкий протест. Иногда прямо в саду устраивались собачьи и петушиные бои. Кроме петухов в клетках из ивовых прутьев приносили бойцовых куропаток, которых кормили отборным миндалем. Рассказывали, что ставки на собачьих боях в Мазари-Шерифе достигали выставления на кон новейших моделей джипов, привезённых из Дубая.
Другим любимым развлечением были бои воздушных змеев. К этому событию противники готовились тщательно. Они тайком друг от друга покупали особо манёвренные модели с каркасом из тонких реек, обклеенные разноцветной папирусной бумагой, которую торговцы специально завозили из Пакистана. Затем выбирали дорогую прочную нить, содержащую как можно больше частичек стекла, чтобы наверняка перерезать нить противника. Затем все ожидали подходящей ветряной погоды, выходили на открытую местность, где разражались настоящие воздушные баталии. Перед тем как сойтись в битве, яркие остроносые змеи, управляемые игроками, сначала расходились на большое расстояние, чтобы издалека набрать скорость и ринуться на противника со всей возможной мощью. Затем они начинали сближаться, грозно пикируя острыми концами друг в друга, и все мальчишки, наблюдавшие за сближением, замирали в ожидании. И вот удар! Крест-накрест сплетаются нити, стекло со скрежетом режет нить противника, и один из змеев срывается в воздух. Мальчишки, да и взрослые, начинают вопить от восторга, а грозный победитель уже уходит на разгон, чтобы вновь сойтись в битве с уже другим врагом.
Я смотрела на развлечения этого народа и думала, что даже в отдыхе и играх у них происходят постоянные битвы, словно в их крови присутствовала только борьба и не было ни капли покоя. Они сами соглашались с этим, рассказывая одну легенду.
Однажды пастухи сидели в пастушьем шатре и спокойно вели беседу. Вдруг пришёл афганец с мешочком родной земли в руке. «А теперь посмотрите, что сейчас произойдёт», — сказал он людям и высыпал афганскую землю под полог пастушьей палатки. Как только он это сделал, пастухи вскочили со своих мест, начали друг на друга кричать и бить посохами по спине. «У нас даже сама земля воюет», — печально сказал он и пошёл дальше.
Мы часто ездили в родовое имение Надери, селение под названием Каян, где был выстроен большой и красивый комплекс зданий. Самым эффектным был дом в форме орла на вершине невысокой горы. Глаза орла были окнами дома, внутри шеи располагалась розовая лестница с гирляндами огоньков по бокам и статуэтками орлов — символов исмаилитов, а в теле орла находилось основное помещение с боковыми диванчиками.
Посещение этого места являло собой целый радостный и торжественный ритуал. Как правило, я отправлялась туда в составе шумной компании детей и родственниц. Впереди, позвякивая связками ключей, важно шли управляющие и смотрители — хазарейцы. По очереди они открывали красивые здания, комментируя все недавно произошедшие изменения и демонстрируя новые заграничные приобретения хозяев и подарки гостей. Дети снимали это важное шествие на видеокамеру или фотоаппарат. Все стремились побыстрее забраться в орла, пробежаться по лестнице-шее и выглянуть из глаза на улицу. Ощущения были потрясающие: словно паришь над горами в огромном исмаилитском орле!
Далее смотрители великодушно приглашали гостей продолжить путешествие, спустившись по лестнице к круглому дому с земным шаром и орлом на крыше. Внутри дома была кровать со спинкой в форме головы орла, а стены были уставлены полками с коллекцией орлиных статуэток. Над кроватью висели портреты Хасана Саббаха, основателя государства исмаилитов-низаритов, и Саида Надерхана Каяни — прадеда мужа, некогда лидера исмаилитов Афганистана, написавшего 56 томов мистических поэм. Его жизнь и забота о пастве совпали с тяжёлыми политическими кризисами в Афганистане, начиная со времён Амира Абдарахман-хана и заканчивая правлением Мохаммад Захир-шаха. Рассказывали, что он вёл очень аскетический образ жизни: почти не ел мяса, а от куропаток, которых специально для него выкармливали миндалём, он откусывал лишь маленький кусочек, стремясь ограничить себя во всём. Что касается моего прихода в столь религиозную семью, то в этом искали предопределение. К примеру, было найдено стихотворение Саида Надерхана Каяни, в котором он написал следующее: «О, русская девушка, приди! Полюбуйся на торжество нашей веры!» Кто знает, может это действительно было обращено ко мне?..
Ещё ниже находился ряд красивых белых особняков и дом музыки, где были собраны редкие музыкальные инструменты. Под них исмаилиты пели свои молитвы-мунаджаты, сопровождая их восклицаниями: «Йа Али, маула Али, Йа Али мадад» , за которыми следовал их любимый напев на слова Джалалуддина Руми:
С тех пор как мир возник и был, лишь был Али, Али лишь был,
Завесы тайны Бог раскрыл, лишь был Али, Али лишь был.
Тот шах, кто был вали, и тот, кто был васи,
Кто щедрости султаном был, лишь был Али, Али лишь был.
Кто смысл Корана пояснил, кого Всевышний в нём хвалил,
Пречистых качеств одарил, лишь был Али, Али лишь был.
Как Аарона вилаят, за Моисеем благодать,
Воистину, ты должен знать, лишь был Али, Али лишь был.
Следует отметить, что исмаилиты сильно отличаются и от суннитов, и от традиционных иранских шиитов. У иранских шиитов почитается двенадцать имамов. Последний из них — имам Махди, скрытый имам, прихода которого они ожидают. У исмаилитов-низаритов же имамов сорок девять, последним из которых является наследный принц Карим Ага-хан IV, проживающий в Англии и Франции и ведущий впечатляющую по размаху благотворительную деятельность. Титул сорок девятого имама он получил не от отца, а от деда, избравшего именно этого внука как достойного преемника.
Согласно вере исмаилитов, мир не может существовать без имама, присутствующего в мире телесно. Мир без живого имама рухнет, потому что через него Всевышний действует в материальном мире.
На основании наследственной родословной Ага-ханы берут своё начало от первого имама и повелителя правоверных Али. Сам имам Али, согласно шиитской легенде, родился в Мекке, прямо внутри священной Каабы, где его родители были смотрителями. Божественный свет, или нур, осенил его благочестивых родителей, и у них родился необыкновенный, исполненный божественного света ребёнок.
Что это за свет, и откуда он попал к исмаилитам?
Конечно же, из греческой философии, а именно из неоплатонизма. Шиитские богословы переосмыслили философию Плотина и его диалектику триад — трёх онтологических субстанций: Абсолюта (Единого), Ума и Души.
Бог, по Плотину, это Абсолют. Он изливает из себя эманацию Абсолютной Истины (аль-хакк), а та в свою очередь изливает из себя Мировой Разум (акле кулл). Далее, по закону деградации от высшего к низшему, происходит слияние эманаций Мирового Разума и Мировой Души, и они порождают тот самый нур, то есть Божественный Свет, или Мировую Справедливость, который воплощается в телесных носителях, а именно в имамах.
Впоследствии этот Божественный Свет, согласно верованиям исмаилитов, передавался от имама к имаму. Другими словами, имамат — это бесконечное возобновление нура в разных носителях, то есть имамах. Имам — это и есть носитель нура.
Исмаилиты часто рассказывали свою любимую легенду о том, как однажды пророк Мохаммед в видении разговаривал со Всевышним, явившимся к нему в образе льва, в пасти которого был перстень с ярко красным рубином. Когда видение прекратилось, к пророку пришёл его зять имам Али, на пальце которого сверкал тот самый перстень с рубином.
Они называли себя самым прогрессивным течением ислама, свободным от устаревших предрассудков и средневековых догм шариата. «Мы мусульмане в джинсах», — шутили они, и мне импонировала эта лёгкость их мировосприятия.
Вокруг особняков семьи Надери гуляли белые и цветные павлины, бегали мраморные доги, летали приручённые соколы, в клетках сидели орлы. Правда, по соседству со всей этой роскошью располагались жалкие глиняные лачуги жителей Каян, обслуживавших всё это богатство. Но они смотрели на своих господ с таким обожанием, что, казалось, им даже в голову не приходили мысли о неравенстве.
Однажды мне довелось присутствовать при сцене, когда одна из женщин вызвала на дом местного муллу, снимавшего порчи и заклинания. Пришёл старичок с жиденькой бородкой в поношенном пирантумбане. Он с серьёзным видом выслушал подозрения хозяйки относительно вероятных козней её недоброжелательницы, проживавшей по соседству. «Представь себе, — пожаловалась женщина, — она постоянно подсылает мне своих служанок под разными предлогами, и вот результат: я начала болеть, муж со мной ругается. Помоги, я щедро отблагодарю».
Старичок быстро сообразил, что к чему, прикинув размер вознаграждения, и с энтузиазмом взялся за дело. Он приказал развести в саду костёр и принести садовую лопату. Через пятнадцать минут огонь весело потрескивал, а мулла засунул лопату в огонь, накаливая её до красноты. Когда лопата раскалилась, он, покосившись, посмотрел, все ли на месте. Испуганная прислуга глазела, открыв рты. Хозяйка стояла, еле дыша.
Настал необходимый драматический момент, и мулла продемонстрировал свой коронный номер на публику: начал языком лизать раскалённую лопату и приходить в безумный транс-помешательство. Подобно шаману, старик прыгал по саду и призывал джинов: «Джины! Приказываю вам явиться!» При этом он смотрел вниз, будто действительно видел джинов маленького роста, бегающих вокруг него. «Быстро ищите мне, где запрятана порча-тумор! Или я накажу вас!» — вопил он на них страшным голосом.
Прислуга в ужасе разбежалась и выглядывала из дальних углов дома. Беснующийся старичок вдруг завопил: «Нашёл! Нашёл! Копайте под тем вишнёвым деревом!» Слуги бросились к дереву и начали рыхлить землю, старик голыми руками прощупывал разрыхлённую почву. Через минут десять раздался его торжествующий вопль: «Вот он! Смотрите!» Старик тряс перед носом у перепуганной хозяйки грязным тёмным платяным мешочком. Содержимое «тумора» было аккуратно извлечено и выложено на всеобщее обозрение.
Старик торжественно комментировал: «Кусок свиного сала, согнутая ржавая игла, а вот и написанное колдовство». Мулла аккуратно разворачивал узенькую длинную бумажку, исписанную мелким почерком и свёрнутую трубочкой. «Эту записку надо смыть проточной водой арыка», — бормотал он, смывая чернила в воде и шепча под нос арабские заклинания. «Саму бумагу надо кинуть в огонь!» — пояснил он и демонстративно бросил её в затухающий костёр. Затем взялся за иглу и, обмотав её плотно ниткой, начал осторожно распрямлять. «Главное, чтоб не сломалась… — шептал он страшным голосом. — Иначе может умереть…» Хозяйка от страха начала заваливаться на диван, её жизнь висела на волоске. В воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая только сипением возящегося с иглой старика. Наконец, о чудо! Иголка была благополучно распрямлена, хозяйка жива, мулла щедро вознагражден и с почестями отправлен восвояси.
Вообще жизнь простых хазарейцев была полна невероятных суеверий, мифов и сказок. Ввиду моего юного возраста, хазарейские женщины инстинктивно воспринимали меня как иноплеменного детёныша и воспитывали, как могли, рассказывая местные предания и легенды. Когда мы ночевали в старых домах в Каяне, они показывали следы, оставленные потусторонними существами на потолках и стенах, уверяя, что духов тут бродит немерено. От них я впервые услышала персидские сказки о царевиче Бахраме, путешествовавшем на крылатом коне, об историях из Книги царей «Шахнаме» о богатыре Рустаме и страшных дивах с одним глазом во лбу и двумя рогами на голове. Но больше всего мне нравилась сказка о колдуне- оборотне, которую я записала.
Женщины из семьи мужа обучали меня восточному этикету. Например, нельзя смотреть собеседнику глаза в глаза, а подавать руку мужчине при приветствии считается для женщины крайне неприличным. При входе в помещение старшего по возрасту человека полагалось привстать с места в знак уважения и приложить руку к груди. Запрещалось проходить между разговаривающими мужчинами, следовало обходить их сбоку и как можно дальше. Нельзя было без стука входить в комнату и громко разговаривать и смеяться, и вообще, рекомендовалось поменьше болтать и побольше слушать, ибо «рот один, а уха два». Если человек был старше хотя бы на месяц, то ты уже был обязан его уважать и прислушиваться к его указаниям. С прислугой следовало держаться строго, соблюдая дистанцию, но по-доброму. Когда замечали, что прислуга уносит домой продукты питания, то в малых количествах это позволялось, но если наглела, то следовало наказать.
Наказывали слуг довольно редко, лишь иногда хозяйки давали им подзатыльники за мелкие проступки. К тому же в каждой богатой семье среди прислуги воспитывали сирот, которым впоследствии доставались должности управляющих.
Самой большой проблемой была не только необходимость целовать руку старшим членам семьи, но и то, что периодически кто-то из «мюридов» (членов религиозной общины исмаилитов) пытался целовать мне руку как жене и невестке их духовных руководителей. Мне не нравилось ни первое, ни второе, но я понимала, что это неизбежность. Руку целовать нужно было пожилым людям из семьи мужа — возрастной категории, близкой к семидесяти годам и выше. Это делали все окружающие, так что в принципе это было приемлемо, всё выглядело естественно и обыденно. Что касалось обратной ситуации, когда кто-то направлялся ко мне с намерением целовать руку как госпоже, то это обычно также происходило в окружении других женщин семьи и шло механически, как бы по цепочке, без какой-либо эмоциональной нагрузки. Через год я смирилась с этими особенностями этикета и выполняла их, не замечая.
Из одежды интересными составляющими гардероба были штаны и паранджа. Штаны-тумбаны были из белой хлопковой ткани с манжетами на голени. Манжеты были с вышивкой, иногда даже с серебряным шитьём. Поначалу мне было смешно надевать под платье такие широкие штаны, но постепенно я оценила всё удобство этого атрибута. Во-первых, когда сидишь на матрасах и коврах, по-турецки скрестив ноги, то сидящим напротив видны только эти шаровары, и можно сидеть свободно. Во-вторых, на улице часто дуют пылевые ветра, и штаны надёжно защищают от проникновения грязи. В-третьих, летом в них нежарко, а зимой нехолодно, так как ткань натуральная.
Насчёт афганской голубой паранджи с сеточкой дело обстояло сложнее. В ней было душно и неудобно, узкая шапочка на голове портила причёску, а сквозь плотную сеточку почти ничего не было видно. Первый раз я надела паранджу в Мазари-Шарифе, когда с родственником и охраной собралась посетить торговый центр. Выйдя из машины, я в туфлях на шпильке начала подниматься по высоким бетонным ступеням. Пройдя шагов пять, я наступила на подол паранджи, повалилась вперёд и чуть ли не на четвереньках поползла по лесенкам.
Однако это было лишь начало. Войдя в магазин индийских сари, меня поманили пальцем и тихо сказали: «Госпожа, зайдите в примерочную комнату, вы паранджу наизнанку надели…» Охнув, я забежала в узкую кладовую и стала выворачивать паранджу налицо, после чего с трудом напялила на голову, так как шапочка была мне не по голове, а, как минимум, на два размера меньше.
Но и это оказалось не всё.
Когда я добралась до стеклянных прилавков с эффектной подсветкой, в которых на красных бархатных подушечках лежали необыкновенно красивые индийские украшения, блистающие ярко-жёлтым золотом, я вдруг осознала, что ничего не вижу сквозь эту дурацкую сетку. «Ничего себе, мне дали столько денег, и я просто не могу разглядеть, что можно купить!» — пронеслось в голове.
Такой нестандартной ситуации у меня ещё не было, и я решила не сдаваться. Я выбрала продавщицу-афганку с весёлым выражением лица и протиснулась к ней боком. Затем начала тыкать пальцем в витрину и произносить единственное слово на дари, которое знала на тот момент — «ин», то есть «это». Она сразу сообразила и стала подавать мне украшения по очереди. Я брала их, затаскивая под паранджу и рассматривая там, как в палатке. Я купила белое, шитое золотом панджаби и красивые украшения в тон костюма. Но мой поход в торговый центр настолько развеселил продавцов и охрану, что родственники меня больше туда не пускали, а привозили всё на дом.
Однажды в моём доме в Пули-Хумри раздался телефонный звонок. Я подняла трубку и услышала женский голос: «Салам! Саид дома?»
Оказалось, что местные жрицы любви сами обзванивали дома состоятельных потенциальных клиентов, предлагая свои услуги. И, как правило, без дела долго не оставались, что обеспечивало некий доход им и их детям.
Пожалуй, это был первый и последний беззаботный год, выпавший на мою долю в этой семье, так как затем начались тяжёлые и страшные испытания.
Часть вторая
Путь на Душанбе
1999 год, Узбекистан. Мы находимся в Ташкенте, пережидая смутные времена и беспредел талибов, царящий в Афганистане. Все пристально наблюдают за действиями Ахмад Шаха Масуда в Афганистане: Надери — из Узбекистана, Достум — из Турции. Они оба оказались хитрее находящегося в пекле войны Масуда, которому остаётся жить ровно год.
Мы решаем съездить в Таджикистан, город в Горном Бадахшане. Там также живут исмаилиты, к тому же мать мужа — памирка, родом из этого города, а значит, имеются дальние родственники.
Недолго думая, собираем вещи и выезжаем на чёрных джипах в Термез. На следующее утро едем из Термеза в Душанбе, где располагаемся в доме знакомого таджика. Нас пятеро человек. Мы ожидаем выдачи специального документа — разрешения на въезд на территорию Горного Бадахшана, которое выдаёт ОВИР МВД Республики Таджикистан. Приходит уполномоченный представитель этого учреждения, интересуется целью поездки, собирает паспорта. Увидев мой новенький паспорт, уже не СССР, а Российской Федерации, который я получила в Посольстве РФ в Ташкенте перед выездом, заинтересованно расспрашивает, как я оказалась в компании афганцев. Я отвечаю на беглом дари, что ему явно нравится. Он говорит, что разрешения будут, но придётся подождать пару дней.
Все ушли, а я случайно задержалась. Неожиданно приставленный к нам сотрудник местных спецслужб поманил меня пальцем. Я подошла.
— У тебя язык соловьём заливается, а глаза просят свободы. Ты что, сбежать от них хочешь? — спросил он, глядя на меня с сочувствием и каким-то особым пониманием всего происходящего.
Я испуганно посмотрела на него, невольно отшатнувшись в сторону.
— Если хоть кто-нибудь это узнает, мне конец, — просто ответила я, потому что с некоторого момента подобные мысли действительно стали посещать меня регулярно.
— Никто не узнает. Удачи тебе! — сказал он и вышел.
Чёрная цепочка наших джипов медленно двигалась по центру утопающего в зелени Душанбе. Мы проезжали мимо величественной статуи основателя древнего таджикского государства Исмаила Самани, высоко державшего скипетр в форме солнца, с двумя огромными стерегущими его львами в ногах.
— Почему именно львы? — поинтересовалась я.
— Львы, солнце, арка с короной и пантеон Саманидов — всё это общие символы, распространённые на территории некогда великой Персидской империи, — ответили мне.
Мы даже успели попасть на многолюдную таджикскую свадьбу, где во дворе были расставлены длинные столы, а людей пришло столько, что ахнули даже видавшие виды афганцы. Танцовщицы в красных бархатных нарядах извивались под причудливые мелодии, им беспрестанно давали местные деньги сомони, которые они ловко прятали под лифы своих костюмов. Плов готовили в нескольких огромных казанах, водка под местным шутливым названием «белый чай» разносилась в маленьких чайничках. Гостей лукаво спрашивали: «Вам чёрный чай или белый?», что очень веселило приглашённых.
Наконец нам выдали разрешения на поездку, и мы выехали на Памир — край исмаилитов.
Хорог
И днём, и ночью, я влюблённый, прошу Али, ищу Али.
В саду ли, в поле, изумлённый, прошу Али, ищу Али.
Али — устой души моей, Али — покой души моей,
Али — шепчу, как соловей, прошу Али, ищу Али.
Али — владыка душ людей, Али — властитель всех мужей,
Али — Всевышнего ручей, прошу Али, ищу Али.
Али — от бед земных ключарь, Али — мой шах и сердца царь,
Али — Всевышнего алтарь, прошу Али, ищу Али.
Али — Хайдар, Али — Сафдар, Али — мой круг и сердца стук,
Али — Пророка лучший друг, прошу Али, ищу Али.
Али — начало и конец, Али — сокрыт, Али — открыт,
Али — пречист, Али — венец, прошу Али, ищу Али.
Али — суть Бога отраженье, Его имён происхожденье,
Он с Истиной в соединенье, прошу Али, ищу Али.
Любовь к Али — мой верный путь, и мысль моя, и веры суть,
Омой больного сердца муть, прошу Али, ищу Али.
Любовью я к нему проник, Его мой взор увидел лик,
Не в силах описать язык, прошу Али, ищу Али.
— Сабир Кирмани (1925-2007),
последователь суфийского ордена Нематоллахи
(пер. Олими Ширинбека)
Дорога в землю исмаилитов — это незабываемое зрелище; не то, что унылая дорога на Термез. Несёшься на джипе по довольно сносной дороге, воздух кристально чист, и от этого не чувствуешь, что преодолеваешь большие расстояния. Формально расстояние от Душанбе до Хорога около шестисот километров, но на практике мы добирались туда двое суток с ночёвкой на перевале в Тавильдаре. Поражало обилие горных родников, вода струилась отовсюду. У некоторых родников расположились небольшие шашлычные, на деревьях висели клетки с куропатками, которых кормили миндалём. Мясо и зелень были необыкновенно вкусными, запивали родниковой водой. Мы вышли посмотреть на небольшой горный ручей, вода в котором была красноватого цвета от размываемой красной глины.
При подъезде к перевалу начали попадаться брошенные старые ржавые танки, на дулах которых было написано зелёной краской по-арабски «Аллах Акбар». Затем пошли перевёрнутые грузовики, тоже все в ржавчине, и наконец мы подъехали к огромной воронке от бомбы. Я вылезла из машины и заглянула на дно. Таких я не видела даже в Афганистане.
— Что это?! — ахнула я.
— Это в 90-е годы Душанбе военной авиацией бомбил Памир, была гражданская война, погибло много памирцев, — ответили мне.
Вышла женщина, которая содержала некое подобие гостевого дома, где мы и заночевали. Вечером она рассказывала о тех страшных бомбёжках, а я с ужасом слушала её рассказы.
Утром мы выехали в направлении Хорога. Город исмаилитов был не таким простым, как могло бы показаться неподготовленному туристу. Карим Ага-хан IV выстроил несколько мостов через реку Пяндж, соединив тем самым таджикские и афганские деревни исмаилитов. Он выстроил международный университет и больницу для своего «джамаата», религиозной общины, а также молитвенные дома «джамаатханэ». Молитва исмаилитов называется не намаз, а «доа». Это особая личная молитва, в которой упоминаются имена всех сорока девяти имамов, включая имя самого Карима Ага Хана IV. Кстати, во время гражданского противостояния в Таджикистане, отец мужа С.М. Надери приезжал сюда для проведения мирных переговоров между правительством и бадахшанскими силами самообороны, в качестве «посла мира», как о нём впоследствии писали таджикские газеты, и его авторитет сыграл не последнюю роль в установлении мира в Таджикистане.
Мы гуляли по берегу реки Пяндж и даже кричали «салам» афганцам на том берегу. Река Пяндж и есть граница между Таджикистаном и Афганистаном, и наркотики переправлялись огромным потоком через эту, в некоторых местах довольно узкую, реку. Иногда пакеты с героином афганцы просто запихивали в резиновые шины и по воде переправляли на другой берег.
Памирцы отличаются от жителей центральных районов Таджикистана. Они выше, среди них много голубоглазых и светловолосых, у них семь памирских языков, сильно отличающихся от традиционного таджикского, и довольно горячий темперамент. Например, я случайно задела плечом памирскую девушку, когда ходила по местному базару, она чуть не влепила мне пощёчину, так как подумала, что я это сделала намеренно.
У некоторых памирцев остались очень необычные старинные дома, которые заслуживают отдельного описания. Стены домов выложены из камней, а крыша деревянная, сделанная своеобразным куполом с круглым отверстием посередине. Считается, что через это отверстие проходит в дом естественный природный и божественный луч света. Это отверстие, имеющее в поперечнике около 0,75 метра, называют «руз». На ночь его закрывают для сохранения тепла. В символике памирского дома руз является сакральным центром, пуповиной, через которую осуществляется связь обитателей дома с небесами. Недаром с глубокой древности памирский дом не только служил защитой от непогоды, но и был храмом, где приносились жертвы и совершались молитвы.
В центре дома расположен очаг для огня. Вокруг очага пол состоит из трёхуровневого настила. Самый низкий первый уровень означает «неодушевлённый мир», второй, расположенный ступенькой выше над ним, символизирует «растительный мир», третий — «животный мир».
Вокруг очага установлены пять столбов, каждый из которых назван именем членов семьи пророка Мохаммеда: главный столб — именем самого пророка, дальний справа — его зятя Али, ближний столб слева — дочери Фатимы, и два столба у входа — внуков Хасана и Хоссейна.
Завершающим элементом памирского дома является «чорхона» — ступенчатый четырёхъярусный купол, устанавливаемый над балками посередине помещения. Каждый ярус символизирует какую-либо стихию. Так, первый символизирует «Дом Земли», второй — «Дом Воды», третий — «Дом Ветра» и четвёртый, самый верхний ярус, символизирует «Дом Огня» и само солнце. Он открыт для проникновения света и устанавливается в последнюю очередь. Балок в куполе двенадцать по числу шиитских имамов. При восходе солнца первые лучи проникают сквозь отверстие в крыше на столб пророка, а затем рассеиваются по всему дому.
Правая сторона дома предназначена для мужчин и общих собраний, молитв и празднеств, центральная часть вокруг огня — для женщин, а левая — для детей. В старые времена в таких домах проходила вся жизнь памирцев: и личная, и общественная.
В каждом доме нас угощали плитками из толчёного тутовника с фисташками. Запасы этих сладких плиток часто выручали памирцев, когда перевал на несколько месяцев заваливало снегом и многие продукты питания было невозможно доставить.
Мне понравились памирцы, и я с сожалением покидала их край.
Узбекистан
Ташкент стал второй резиденцией семьи Надери. Здесь они имели обширные политические связи, так как узбеки расценивали Надери как союзника своего афганского ставленника узбекского генерала Достума. Они возлагали большие надежды на Северный Альянс как на сдерживающую талибов силу в северной приграничной с Узбекистаном провинции Балх, а также в Самангане и Баглане. И это было логично, принимая во внимание тот факт, что Баглан и Саманган находились под контролем исмаилитов.
Покровительство ташкентских узбеков было спасительным для семьи Надери. Лидеры исмаилитов приходили в себя в Узбекистане после сокрушительного удара талибов, подсчитывали потери и оставшиеся силы, связывались с полевыми командирами в Афганистане, посылали людей вглубь страны для сбора оперативной информации.
Достум делал то же самое, но из Турции. Из командиров Северного Альянса в Афганистане остался только Масуд, который после оставления Кабула в 1996 году снова вступил в борьбу с талибами. И каково было видеть Достуму и Надери, как «выскочка таджик» верховодит на их территориях, а американцы и русские поставляют ему вооружение и деньги. Масуд был в апогее своей военной карьеры. Высокопоставленные генералы ЦРУ на вертолётах летали к нему в Панджшер как к себе домой, и впоследствии я даже увижу такую фотографию у Масуда дома на книжной полке в комнате для приёма гостей.
Что же касается самого Узбекистана, то положение дел в стране на тот момент было также отнюдь не радужным.
В феврале 1999 года в Ташкенте одновременно прогремели взрывы в нескольких местах. Ударная волна была настолько сильной, что осколки оконных стёкол буквально высыпались в стоявший у окна казан с афганским кабули, испортив нам весь обед. Как сказали мои родственники, это было нападение боевиков хорошо известного в Афганистане Джумы Намангани на членов правительства Узбекистана. Возможно, они планировали убить и самого президента Каримова, приехавшего на общее правительственное совещание. В результате погибло шестнадцать человек, десятки людей были госпитализированы. Джумабай Хаджиев, он же Джума Намангани, наводил ужас на жителей республик всей Средней Азии. Начав службу в афганской войне в рядах советского ВДВ, по возращении он попал под влияние андиджанского муллы Мирзаева, который неудачно промыл ему мозги. В результате этого Джумабай продолжил «повышение квалификации» в пакистанских и арабских тренировочных лагерях, выйдя оттуда зомбированным монстром и близким другом пакистанских талибов. Несколько лет он терроризировал Узбекистан, Киргизию и Таджикистан, пока афганские узбеки Достума не ликвидировали этого кровавого пособника Усамы бен Ладена, окружив несколько тысяч его боевиков под Кундузом, о чём Достум радостно сообщил своему другу президенту Исламу Каримову.
Но мне как русской было крайне неприятно слушать рассказы наших русских соседей. Бабушка рассказывала, как в 1966 году девчонкой приехала из Смоленской области восстанавливать разрушенный землетрясением Ташкент. Как весь Советский Союз всем миром восстанавливал этот город из руин, как она залезала под столы швейных машинок с механическим ножным приводом и держала за ноги вырывающихся узбечек, показывая, что это совсем не страшно двигать педаль ногами и шить одновременно. На книжном ташкентском развале я нашла учебник, где было написано:
В каждой послевоенной пятилетке вводилось в строй около 100 промышленных объектов. К 1985 году в республике уже имелось более 1500 производственных и научно-производственных объединений, комбинатов, предприятий. Выпуск промышленной продукции, по сравнению с 1941 годом, увеличился в 21 раз. В республике было введено медицинское обслуживание населения, всеобщее и высшее образование, пенсионное обеспечение, узбекские женщины получили равные права с мужчинами, работающие люди получили бесплатное жильё. Стремительно осваивались степи и пустыни, возникали посёлки и новые города: Ташкент (Новый город), Фергана, Чирчик, Навои, Учкудук, Зарафшан.
Всё это стало результатом колоссальных капиталовложений всего Советского Союза и прежде всего России. И за что, спрашивается, русских начали так жестоко гнать из Узбекистана в 80-90-х годах? Не просто гнать, а, как рассказали мне соседи, отрубать русским головы и выставлять их в мясных лавках на всеобщее обострение. «За что?!» — в ужасе вопрошала я, понимая, что мой вопрос уходит в никуда.
Впоследствии, когда я увижу много этнических узбеков из числа научной и культурной интеллигенции, покинувших Узбекистан в эти страшные годы с чувством негодования и глубочайшего разочарования в правящем режиме и царящем беспределе, я пойму, что узбекский национализм был явлением заказным и проплаченным извне. Национализм был с отвращением отвергнут многими коренными жителями этой многонациональной республики как уродливое и чужеродное явление, не свойственное исконно гостеприимной и хлебосольной душе этого народа, спасшего во время Великой Отечественной войны от голода и смерти тысячи эвакуированных беженцев из оккупированных фашистами районов России, Белоруссии, Украины. Дети распределялись по семьям, узбекские женщины становились в очереди за новоприбывшими и уводили их домой, заботясь о русских детях как о родных.
А то, что видела я, было страшным временем разгула вражеских сил, и это жуткое беснование распространилось на территорию всего постсоветского пространства.
Муки изгнания
Начался 2001 год. Время вынужденного изгнания затягивалось, шёл третий год нашего пребывания в Узбекистане. Масуд по-прежнему браво воевал, а семья Надери в беспомощности и раздражении отсиживались на чужбине. В этой удручающей обстановке давно имевшие место брожения внутри семьи Надери вылились в открытое противостояние. Некогда сплочённый и монолитный родовой клан дал трещину: командующий Саид Хесамуддин Хакбин-старший, зять Надери, более десяти лет возглавлявший тринадцатитысячную армию исмаилитов, был им официально отвергнут. Корни этого разлада тянулись с середины 80-х годов, когда под влиянием именно этого зятя Надери пошёл на сближение с Масудом. 28 апреля 1992 года войска моджахедов вошли в Кабул, правительство Наджибуллы пало. Демократическая Республика Афганистан перестала существовать. Ставленник США и Пакистана Бурхануддин Раббани, исправно поставлявший все предшествовавшие годы в соседние страны героин и пандшерские изумруды, временно занял пост президента Исламского Государства Афганистан (ИГА). Достум, некогда верный командир Наджибуллы, переметнулся на сторону моджахедов. Надери сделал то же самое. Наджибулла, брошенный на произвол судьбы Советским Союзом, преданный всеми своими генералами и союзниками, укрылся в миссии ООН в Кабуле, а Масуд стал министром обороны ИГА.
Но союз Надери с Масудом длился недолго, так как среди моджахедов грянула новая междоусобица. Масуд сцепился с Гульбеддином Хекматьяром, основателем Исламской партии Афганистана, ставленником Саудовской Аравии и США и крупнейшим производителем героина. За годы проживания в Афганистане я неоднократно слышала от простых афганцев, что практически все фабрики по производству героина принадлежали именно Хекматьяру, поэтому для себя я окрестила его «героиновым бароном». Интересно, что у Раббани тоже была кличка «хусур» среди афганцев, что означало «тесть», ввиду его тихого и покладистого нрава.
В 1994 году Масуд вновь схлестнулся с Хекматьяром за контроль над Кабулом. Надери и Достум приняли сторону Хекматьяра против Масуда. Хекматьяр, осадивший Кабул, так обстрелял воистину несчастный город, что почти в каждом кирпичике пятиэтажек микрорайона, построенного советскими специалистами, осталась выбоина от пули, а некоторые дома были просто разрушены. В результате этой бойни погибло несколько тысяч жителей афганской столицы, а исчадие ада под названием Гульбеддин стал премьер-министром Афганистана.
Но Масуд отомстил всем, в частности, для Надери он устроил обстрел его родового поселения Каян. Рассказывали, что Масуд не отказал себе в удовольствии отправить туда пару самолётов, дабы навести побольше страху, что ему с блеском удалось. Впоследствии этот крайне неприятный инцидент был замят, но не забыт. Поэтому связь Достума и Надери носила довольно доверительный характер, чего нельзя было сказать об их отношениях c Масудом.
Раскол в клане Надери разрастался как снежный ком, вызывая необратимые деструктивные последствия в сложном внутрисемейном укладе. Складывалось впечатление, что трёхсотлетний, веками точимый червями дуб начал стремительно разрушаться. Лишение исмаилитской армии боевого главнокомандующего в лице Хесамуддина Хакбина значительно ослабило их боеспособность. От Надери не просто ушёл авторитетный зять и пятеро родных внуков, но и отделился многочисленный родственный клан Хакбинов с их связями в местной среде. Равноценной замены найдено не было, армия исмаилитов была деморализована.
Семья опального зятя в период смуты 1998-2003 годов нашла убежище в другом традиционном для афганских шиитов месте — в иранском Мешхеде. Иран, подобно Узбекистану, был заинтересован в создании буферной зоны в приграничном Герате и близлежащих областях путём использования сил афганских шиитов-исмаилитов, несмотря на их принадлежность к нетрадиционной «неиранской» разновидности шиизма. Если Узбекистан рассматривал клан Надери как союзников Достума, то для Ирана зять Надери был ценен как союзник таджикского военачальника Масуда.
Иранцы предоставили изгнанникам все возможности для спокойного проживания на долгие и томительные пять лет. От иранских спецслужб был выделен куратор, регулярно посещавший дома подопечных. Подобные кураторы имелись и в Узбекистане. Их внимание было ненавязчивым и никого не обременяло. Жизнь размеренно текла своим чередом, дети учились в иранских школах, взрослые наблюдали за происходящим на родине, ожидая своего часа.
Тем временем раскол в семье Надери углублялся. Вслед за изгнанным зятем, в Мешхед последовали два старших сына самого Саида Мансура Надери, в их числе был и мой муж. Причины ухода были разнообразные, имели застаревшие корни. Двойственная политика, потеря былой духовной и идеологической составляющей, старые обиды — всё это вылилось в протест части родственников и их отказ подчиняться главе.
Когда раздоры достигнут апогея, до меня будут доноситься обрывки информации о сделке с американскими военными: американцы обратятся к ним с просьбой отвлечь на себя силы талибов от некоего стратегического узкого ущелья — прохода, через который им будет необходимо попасть в тыл к талибам. Семья, не пожалев своих плоховооружённых, неподготовленных людей, бросит их как пушечное мясо на растерзание талибам. Погибнет несколько сотен исмаилитов из самых преданных Надери областей Некпай и Ханабад, составлявших костяк некогда довольно эффективной исмаилитской армии. Американцы осуществят задуманный манёвр. И, когда обезумевшие от горя вдовы придут к семье за помощью, им выделят по мешку муки, риса и жестяной короб животного жира, стараясь поскорее отделаться от назойливых женщин. Дети этих погибших хазарейцев, став взрослыми, мигрируют на Запад. С возрастом они осознают, как поступали с их отцами, за что те погибали, и будут с горечью и негодованием требовать от семьи Надери ответа за этот и многие другие страшные поступки. Но их слабые голоса не будут услышаны. И когда я буду читать книгу Владимира Никитовича Пластуна, то найду его рабочие записи, которые многое мне объяснят:
Фактическим хозяином провинции Баглан является член Революционного совета РА, исмаилит, местный авторитет Саид Каян (Мансур), который имеет договор и с местными властями, и с оппозицией. Он якобы пропускает караваны с оружием, запрещает Министерству Государственной Безопасности проводить инспекцию постов и заходить в деревни в контролируемом им районе. Его люди держат под контролём всю дорогу Пули-Хумри-Саланг. Сын Мансура (по данным контрразведки — брат) — командир полка территориальных войск. Сам Саид Каян отличается жестокостью, население подчиняется ему беспрекословно…
Продумать возможность выделения в отдельное направление разработку по налаживанию контактов с исмаилитами (их в ДРА около 2 млн. чел.). Почему лидер исмаилитов Ага-хан дал в своё время указание поддержать режим Б. Кармаля?
Прочитав это, я пойму, почему в 1994 году в Москве другом Саида был именно сын Бабрака Кармаля, почему доктор Наджибулла поверил исмаилитам и дал разрешение семье Надери переехать на постоянное жительство из глухого багланского кишлака Каян в столицу страны Кабул, где они провели лучшие годы своей жизни.
Я вспомню их рассказы о восьмидесятых, когда одновременно в один и тот же дом Надери с парадного входа заходили для переговоров коммунисты, а с «чёрного» входа в соседнюю комнату запускали воюющих с ними моджахедов. Причём ни те, ни другие посетители не знали, что в этот самый момент за стеной комнаты сидят их заклятые враги, с которыми ведутся аналогичные переговоры. Разница состояла лишь в том, что в комнате с моджахедами сидели члены семьи Надери в национальных костюмах, с чётками и Кораном, а в комнате с коммунистами сидели другие члены той же семьи, свободно говорящие по-русски, в европейских костюмах и бутылкой «Столичной» на столе.
Что касается вопроса востоковеда относительно причины, по которой лидер исмаилитов Ага Хан IV дал в то время указание Надери поддержать Кармаля, то ответ на него я получила от таджикского исмаилита. И звучал он следующим образом: «Принципиальная позиция всех Ага Ханов состоит в поддержке законной власти в государствах проживания своих последователей. Кармаль на тот момент был международно признанным главой государства. А тот факт, что он был коммунистом, мало интересовал Ага Хана, так как для него было важно выживание и спокойствие его паствы».
Наступало новое время, и семья продолжала осуществлять продуманную чистку от уже не выгодной старой команды, сыгравшей свою роль в 80-90-х и уже более не нужной. Семья готовилась к выходу в новую реальность, где не было места полевым партизанским командирам и друзьям Советов. На арену выходили Соединённые Штаты и их союзники. Сбрасывая старую вылинявшую кожу, на свет появлялась новая, молодая, свежая. Были мобилизованы родственники с европейским и американским образованием и языками, активно привлекалась молодёжь. Требовалось продемонстрировать новым хозяевам Афганистана, что все мы — граждане Европы и граждане США — свои. Маски религиозности были также скинуты за ненадобностью, так как на американцев это произвело бы невыгодное впечатление. В результате смены декораций из архаичной и некогда духовной семьи Надери на политическую арену выходила укомплектованная молодая проамериканская и прагматичная команда бизнесменов, жаждущих не столько власти, сколько денег для обеспечения себе безбедного существования. «Пожировали и хватит, — скажут они потом уходящим со сцены родственникам. — Отныне пришло наше время».
Но всё это случится в будущем, а тогда на дворе стоял март 2001 года. И мы собирались уезжать из Ташкента через Ашхабад по направлению на Мешхед.
Ашхабад
Путь по территории Туркменистана лежал через пустыню Каракумы, что в переводе означает «чёрный песок». Мы ехали на микроавтобусе, и конца и края не было видно этим пескам. По обочинам дороги росли верблюжьи колючки, и неприкаянно бродили верблюды. Изредка попадались небольшие селения, по узким улочкам которых ходили женщины в цветастых платьях, тюбетейках и шароварах. По дороге нам рассказывали диковинные истории о местных порядках, о том, что в стране бесплатные электроэнергия и газ, а бензин стоит копейки. Проезд на общественном транспорте бесплатный, а внутренние рейсы на самолёте невообразимо дешёвые.
«Вот где коммунизм…» — думала я.
Эту мысль подтверждали лозунги, развешанные на самых разнообразных опорах вдоль дороги. Вернее, лозунг был только один и гласил: «Халк. Ватан. Туркменбаши», что означало «Народ. Родина. Глава всех туркмен». «Туркменбаши», или глава всех туркмен, — так называли Сапармурата Ниязова, президента Туркменистана. Умиляло, что водители всех проезжавших машин весело нам сигналили и приветливо кивали головой.
Но чем далее мы продвигались вглубь страны, тем явственнее ощущалось, что мы попали в какое-то нелепое королевство кривых зеркал. Лозунги и фотографии Туркменбаши виднелись не только на уличных плакатах, но и на дне суповых тарелок, на пластиковых ручках. Мне протянули чашку чая, и я чуть не подавилась, когда, допив чай, увидела глаз Туркменбаши, смотрящий мне прямо в рот со дна чашки. Взяв чайную ложку, я осторожно раздвинула чаинки и увидела улыбающееся круглое лицо главы всех туркмен с птичками вокруг головы.
Туркменбаши с детьми, Туркменбаши с голубями, Туркменбаши с цветочками, Туркменбаши на зелёной полянке — всё это удивляло.
«Кстати, у Ниязова есть огромный сад, где работает триста девушек. Туркменкам запрещено выходить замуж за иностранцев, в этом случае они выдворяются из страны и теряют гражданство, — продолжали рассказывать нам. — Все нефтяные деньги он потратил на один город, Ашхабад. Он купил экзотические деревья и посадил их на улицах города».
Мы приближались к Ашхабаду. После утомительно долгого переезда по пустыне, мы оказались в прекрасном оазисе, точно в сказке. Пальмы, лимонные и апельсиновые деревья действительно были высажены на улицах беломраморного города, высокие офисные башни струились фонтанами. Мы подошли к четырнадцатиметровой золотой статуе Ниязова.
— Это золото? — ахнула я.
— Да, стоит больше десяти миллионов долларов. Всего установили около пятнадцати тысяч памятников Туркменбаши по стране, — ответили мне.
— Он что, при жизни себе памятники ставит? — никак не верилось мне.
В тот момент я не могла предположить, что жить Ниязову остаётся менее пяти лет.
Наше пребывание в Ашхабаде было недолгим, но рекордным по количеству услышанных абсурдных историй, так что мне постоянно казалось, что окружающие нас разыгрывают. Особенно запомнились восхваления «Рухнамы», то есть «Книги Духа», написанной самим Ниязовым. Эту книгу о туркменах сравнивали с Кораном, чем в свою очередь вызывали ступор у афганцев, также не могущих сообразить, шутят с ними или нет.
В последний день нас хотели повезти к монументу памяти жертвам ашхабадского землетрясения 1948 года. Но когда мне сказали, что там будет памятник в виде быка, у которого на рогах земной шар, а сверху на нём стоит мать Туркменбаши и держит в ладонях Туркменбаши-младенца, спасая сына от землетрясения, я почувствовала перегрузку сознания и ехать отказалась.
КПП «Гаудан»
Наконец мы выехали из Ашхабада по направлению к границе с Ираном на контрольно-пропускной пункт под названием «Гаудан», расположенный на расстоянии тридцати двух километров от столицы Туркменистана. Через сорок минут я с облегчением зашла на пограничный пункт иранцев, думая, что эти должны быть хотя бы нормальными.
Мы умудрились пересекать границу 22 марта, прямо на Навруз. Иранцы после полуночных новогодних празднований буквально спали на столах.
— Кто такие? Афганцы? Что вам в Навруз спокойно не сидится? — сказал один из них сонным голосом.
— Мы хотим провести новогодние праздники в Мешхеде, поклониться имаму Резе. Мы тоже шииты, — подобострастно подольстил им сопровождавший нас афганец.
— А вот это дело хорошее, — иранец уже более милостиво взглянул на нас. — Проходите на досмотр багажа. Так… что тут у нас… видеокассеты? Танцы? Западная музыка?
— Нет, только индийские фильмы, больше ничего.
— Пятьдесят кассет индийских фильмов? — удивлённо спросил таможенный офицер.
— Представьте себе, да, — ответил Саид.
— Доставайте, будем смотреть.
Все кассеты были вытряхнуты на стол таможенников, каждую вставляли в видеоплеер и включали, были проверены почти все кассеты.
— Удивительно… — ухмыльнулся иранец. — Вам настолько нравятся индийские фильмы? Но вообще-то там танцы… к провозу не положены.
— Мы договоримся, — снова замигал аж обоими глазами шустрый проводник.
В ход пошёл блок «Мальборо» и не только. Таможенники сразу подобрели и пропустили нас к паспортному контролю. Пограничники быстро проштамповали афганские паспорта и стали недоумевающе вертеть в руках мой красный паспорт.
— Что тут делает русская? Она едет с вами? —озадаченно спросили они.
— Это моя жена, у неё паломническая виза, — ответил Саид.
Пограничники скептически покосились в мою сторону: «Ну, проходите…»
Дорога в Мешхед
После беломраморного Ашхабада приграничные иранские посёлки показались мне совершенно убогими: низкие неказистые дома, узкие улочки. В одном из таких селений к нам подбежали местные мальчишки и стали рассматривать нас как диковину. Афганцам эта картина была привычна, я же предпочла залезть обратно в машину. «Неужели весь Иран такой бедный?» — подумала я, и мы тронулись в путь.
На шоссе почти не было машин, и ехать было одно удовольствие.
Первым городком на пути оказался Кучан.
— Здесь очень сильные землетрясения, — прокомментировали мне.
«А если Мешхед недалеко отсюда, значит и там трясёт будь здоров…» — сделала я логический вывод и не ошиблась.
Сразу вспомнилось первое землетрясение в Ташкенте. Я сидела в комнате съёмной квартиры со старым советским сервантом, полным хрустальных фужеров и рюмок на стеклянных полках. Вдруг рюмки задребезжали, а люстра начала мерно раскачиваться из стороны в сторону. Я смотрела по сторонам и не могла сообразить, что происходит.
— Что ты сидишь, как статуя! Выбегай на улицу! — услышала я окрик мужа уже из подъезда.
Афганцы гурьбой бежали по лестницам вниз. Пока я соображала, что к чему, толчки закончились, и все вернулись.
Под такие мысли мы въезжали во второй по величине город Ирана и столицу провинции Хорасан — Мешхед.
Мешхед, город знаний
Въехав в город, я поняла, что он очень крупный. Мы ехали по направлению к центральной улице «Бульвар имама Саджада», в переводе означающей «колено преклоняющийся» и названной так в честь сына имама Хоссейна и персидской царевны Шахр Бану четвёртого шиитского имама Саджада. Этот бульвар считается самым престижным районом города, и опальный зять Надери арендовал здесь трёхэтажный особняк. Именно в этом доме мне выделили комнату, где я прожила с ребёнком более двух лет, пока муж ездил по своим делам.
На момент приезда в Иран я неплохо владела дари, но была обескуражена тем, что не понимала буквально ни слова на фарси. «Вы же говорили мне, что у вас с иранцами один язык! — возмущалась я. — Тогда почему я понимаю только салам?!» В ответ мне предложили школьного учителя фарси.
Пришёл маленький сухой старичок, давно вышедший на пенсию. Он приветливо улыбался, с интересом ожидая от русской вопросов. Я открыла текст на фарси и начала читать его с афганским произношением. Старичок аж подпрыгнул от неожиданности и замахал обеими руками. «Стоп! Стоп! Стоп! — взвизгнул он. — Так не пойдёт!»
Я как лингвист опознала выражение его лица: точно такое же появлялось на лице Изольды Иосифовны, когда в институт приходили индусы. Как только они начинали говорить по-английски, Изольду Иосифовну сначала охватывала паника, потом она приходила в себя и начинала злобно шипеть, серьёзно угрожая, что своими руками удушит каждого, кто произнесёт хоть один звук на английском, как это делали индийцы.
Поэтому я быстро сориентировалась и предложила начать всё сначала. Учитель вздохнул с облегчением и вытащил учебник фарси для первого класса школы.
Иранцы оказались самой образованной и умной нацией из всех виденных мною народов Средней Азии. Я училась у них всему: фарси, английскому по кембриджской системе, восточному этикету, стилю одежды, невозмутимости, хитрости, мудрости и независимому мышлению, — как губка, впитывая всё, что могла получить. Ходила на курсы каллиграфии, где писала тростниковой палочкой мудрые изречения, училась читать персидских поэтов и даже гадать по книге Хафиза.
За дочерью каждое утро приезжало школьное такси и увозило её в начальную школу для девочек под названием «Арман», то есть «мечта». Дочь училась хорошо, но афганская кровь не давала ей покоя, и она умудрялась вступать в потасовки со своими иранскими одноклассницами, из-за чего меня однажды вызвали в школу.
Я вошла в школьный двор во время перемены. По двору носились стайки маленьких иранок в голубых халатиках, с белыми платочками «магнэ» на голове. Одна стянула платок с головы другой и пыталась стукнуть её об стену ограды. Я заметила нашу соседку Сапиду, с которой дочка ездила на такси в школу. Сапида, похожая на колобок, сидела за партой, выставленной во дворе, и сосредоточенно жевала огромный сэндвич.
— Сапида! Опять ешь! — бросила я ей мимоходом.
И в этот момент мимо меня вихрем пронеслась вся обливающаяся п;том моя семилетняя ханума.
— Куда?! Стоять! — крикнула я ей.
Но она, даже не заметив меня, унеслась, нарезая очередной круг вокруг здания.
Учителя закрылись в учительской и далеко не сразу открыли дверь, несмотря на мой настойчивый стук. «У вашего ребёнка слабая дисциплина. Просим провести с ней воспитательную беседу», — сказали мне.
Институт «Шокух»
Сама я, дабы не тратить время попусту, решила пойти на курсы в институт английского языка «Шокух». Сдав вступительный тест, я была определена в группу продвинутого уровня, где в основном обучались преподавательницы английского младших классов.
Основанный в 1950 году доктором Мохсеном Шокухом, институт «Шокух» являлся самым давним, финансируемым из частных источников иранским учебным заведением. Ещё до Исламской революции 1979 года в стране существовали такие институты, как Иран-Америка (Iran America Society) и культурная ассоциация Великобритании (British Council), уровень преподавания в которых предполагал серьёзную предварительную подготовку абитуриентов. Иными словами, тот, кто туда поступал, уже должен был владеть английским, что отсеивало львиную часть иранской молодёжи.
«Отец английского языка» в Иране — так называли доктора Мохсена Шокуха — восполнил этот пробел и разработал свой собственный метод обучения английскому на родном для иранцев фарси. После восьми семестров занятий по его методике, основанной на грамматике, студенты переходили к продвинутым классам, преподаваемым уже на английском языке. Это проложило путь для подготовки широких масс иранской молодёжи к сдаче международных экзаменов TOEFL и Proficiency, открывавших новые возможности для работы за рубежом.
Для всех студенток были необходимы строгий хиджаб, «магнэ», халатик и брюки тёмных цветов. На первом этаже при входе в помещение стоял смотритель по хиджабу, который придирчиво осматривал облачение студенток.
На улице стоял невыносимо знойный июньский день. Я шла на курсы в чёрном хиджабе и тёмно-синем «магнэ», каблуки проваливались в размягчённый солнцем асфальт. Слева от тротуара тянулась длинная бетонная стена, на которой синей краской было написано арабской вязью «правоохранительные силы». Справа была автомобильная трасса, по которой медленно разъезжали на машинах местные кавалеры, улюлюканьем сопровождая цепочкой идущих в институт девушек. Устав от их окрикиваний, я чуть пробежала вперёд, пристроившись в хвост группы впереди идущих старшеклассниц, надеясь тем самым избежать персонального внимания назойливых ухажёров. Мне это удалось, так как иранки вступили с ними в словесную перепалку, а я спокойно шла у стены, предоставив им поле битвы. Вдруг характер беседы изменился, начали раздаваться хихиканья, и стайка девушек неожиданно развернулась и быстро расселась по задним сиденьям удачливых женихов. Те дали газу и скрылись, оставив меня провожать взглядом исчезающие машины. Вздохнув, я поплелась дальше. Подойдя к институту, я осторожно приоткрыла тяжёлую дверь.
Смотритель хиджабов был на месте. Это был весьма грозного вида иранец лет пятидесяти, в клетчатой рубашке и с солидными усами. Встав в линейку заходивших девушек, я ждала своей очереди, чтобы пройти мимо него. Иранец дотошно осматривал входящих, явно выискивая, к чему бы придраться.
— Волосы уберите! Что за яркий цвет платка?! Не положено! — выкрикивал он.
Некоторых модниц, несмотря на все их клятвы и заверения, что больше этого не повторится, он с непреклонным видом разворачивал их домой переодеваться. Наконец дошла моя очередь, и я, осторожно косясь на него, начала проходить мимо. Смотритель, сузив глаза, осмотрел моё одеяние и изрёк на фарси:
— Носки! Джераб!
Я вздрогнула от неожиданности, но быстро сообразила, что если дам слабинку, то отправлюсь домой за носками под улюлюканье проезжающих машин.
— I don’t understand Persian! Я не понимаю фарси! — соврала я, невинно глядя прямо ему в глаза.
Смотритель не ожидал такого поворота и замешкался. Девчонки в очереди начали хихикать. Чувствовалось, что в голове иранца происходит настоящий мозговой штурм, и вдруг его мохнатые брови высоко взметнулись, будто он нашёл выход.
— Эй, ханум! — позвал он девчонку, стоящую за мной. — Ну-ка, иди сюда!
Юная ханума выдвинулась из очереди и послушно посеменила к нему.
— Как по-английски будет «джераб»? — спросил он её с важным видом.
— Socks, — тихо пискнула она.
— Как-как?! — наклонился он к ней.
— Socks! — уже громче пропищала она.
Смотритель с торжествующим видом развернулся ко мне.
— Ханум! Socks! Фахмиди?! Поняла?! — крикнул он мне прямо в ухо, будто иностранцы понимают лучше, когда им кричат.
— Yes! Thank you! — улыбаясь ответила я и, кивнув головой, проскочила вперёд.
Иранец, довольный своей находчивостью, милостиво кивнул мне в след, проявив тем самым великодушие и гостеприимство по отношению к легкомысленной иностранке.
Пробившись таким образом сквозь нелёгкий кордон, я с опаской вошла в небольшую аудиторию, надеясь забиться куда-нибудь в дальний угол, но опоздала, так как все задние и средние ряды были уже заняты. Вздохнув, я села за первый ряд и полезла за тетрадками.
— Кто будет преподавателем? — спрашивала иранка за моей спиной соседку.
— Не знаю, какой-то новенький, говорят недавно приехал с Запада, — ответила та.
Скептически ухмыльнувшись, я продолжала копаться в сумке. Зашёл преподаватель, иранец средних лет, в очках с толстыми стёклами, одетый в серый английский костюм с красивой безрукавкой поверх тонкой белой рубашки. Войдя, он вежливо поздоровался и прошёл к учительскому столу, выкладывая учебники на стол. Все ханумы, включая меня, в гробовой тишине рассматривали его с весьма критическим видом, как бы выражавшим всеобщее недоумение: «Это кто ещё такой выискался нас здесь учить?» К тому же было заметно, что он сильно близорук. Мне даже стало его немного жалко, так как он выглядел смущённым под рентгеновскими взглядами сидящих перед ним школьных училок. Наконец, справившись со всеми учебными принадлежностями, он вышел к классной доске.
— Рад вас приветствовать, мои дорогие коллеги, на этом специализированном курсе, — начал говорить он по-английски.
Услышав его речь, я перестала копаться в сумке и застыла в одном положении с рваным пакетом чипсов в руке. Очнувшись, я осторожно оглянулась по сторонам и увидела, что сидящие вокруг училки замерли, подобно мне, как статуи, и сидят, буквально вытаращив на него свои в три слоя накрашенные глазища. Перед нами стоял человек, владевший британским английским на каком-то, без малейшего преувеличения, гениальном уровне! В моём оцепеневшем мозгу даже пронеслась мысль, что, будь здесь наша Изольда Иосифовна, она наверняка бы прослезилась от умиления.
Разговаривая, иранец весь преобразился. Уже не было заметно его близорукости, неловкости и стеснительности. Он говорил тихо, как обычно говорят сами англичане, у которых громкая беседа считается дурным тоном.
— Поэтому я уверен, что мы с пользой потратим отведённое нам время, обмениваясь нашим профессиональным опытом, — закончил он и лукаво посмотрел сквозь толстые стекла очков на наши потрясённые лица.
Несколько мгновений все сидели, не двигаясь. Первой пришла в себя та самая иранка, сидевшая за моей спиной, которая несколько раз молча ударила в ладоши. До меня дошло, что это значило, и я повторила за ней этот жест. Тут, похоже, поняли и все остальные, потому что вся аудитория начала ему аплодировать.
Иранец окончательно смутился и покраснел. Это было подобно приходу маэстро в оркестр, когда музыканты аплодисментами выражают восхищение и признание тому, кто наделен мистическим и уникальным талантом свыше. А толстые стёкла его очков служили свидетельством той цены, которой далось ему это мастерство.
Афганцы говорили: «Если не бросишься в огонь, счастья не достигнешь». Иранцы же говорили: «Не испытав страданий, клад не обретёшь». Кажется, они были правы, и получение такого учителя было бонусом за моё безграничное безрассудство.
Искусство выживания
По моим примерным оценкам, мне предстояло провести в Иране от трёх до пяти лет. Три года при лучшем раскладе и пять — при худшем. Внешне всё выглядело вроде бы благополучно, ведь я жила в трёхэтажном особняке, арендованном зятем мужа в центре Мешхеда, у нас были слуги и повара. Но за каждым моим шагом следили афганцы, а иранские спецслужбы следили в свою очередь за самими афганцами, и эта круговерть слежек изматывала несказанно. Вечерами я ходила вдоль стен большого двора, выложенного мелкой изразцовой плиткой, и смотрела в небо на пролетающие над головой самолёты, мечтая, что когда-нибудь и я сяду на самолёт и улечу отсюда.
Я вспоминала, как когда-то в институте нам рассказывали о пользе полного погружения в языковую среду изучаемой страны. В теории это выглядело весьма привлекательно, но на практике было довольно страшно. Все вокруг говорили на фарси и дари, включая моего собственного ребёнка. Муж практически не появлялся в стране, курсируя где-то между Узбекистаном и Афганистаном. Родственники, с которыми я жила, являли собой весьма специфическую среду семьи полевого командира, где в качестве единственного развлечения я могла вдоволь наслушаться рассказов о буднях партизанской войны и методах допроса пленных, от которых волосы вставали дыбом. И в таком окружении мне предстояло жить неопределённое количество лет.
Сначала меня охватила паника, но потом я поняла, что паниковать — дело бесполезное и что необходимо создать для себя систему выживания в сложившейся ситуации. Для этого я купила толстую тетрадь и разделила первый лист на две части.
Слева я написала всё, что меня пугает (благо, по-русски читать никто не мог):
Я одна с ребёнком в чужой стране в семье опасного человека на годы; скоро я разучусь говорить на родном языке; вокруг постоянная двойная слежка; я живу во втором после Кума иранском религиозном шиитском центре, да ещё и в семье полевого афганского командира.
Написав это, я замерла, так как мне стало дурно. Я перешла на сторону, где должна была изобразить положительные моменты ситуации. Положительное никак не приходило на ум, и я решила выйти погулять, как я это называла, «по периметру», так как высокие кирпичные стены вокруг дома очень напоминали тюремные. Побродив вдоль стен, я поборола очередной приступ паники и вернулась к своей таблице.
Итак, что я имею из преимуществ:
Я не обременена бытовыми и денежными проблемами; ребёнок учится в иранской школе; даже если мне удастся когда-нибудь уйти из этой семьи, пара восточных диалектов мне не помешает; по поводу слежки, веди себя естественно и натурально, тогда ни те ни другие не будут на тебе концентрироваться; когда не можешь больше слушать женские бредни или военные байки, старайся под разными предлогами уклоняться от присутствия, если же это невозможно, то сиди, но не слушай; сделай себе максимально занятый распорядок дня, чтобы каждый день выходить из дома; представь себе, что ты приехала на языковые курсы фарси в страну изучения.
После этого я нарисовала в тетради табличку с числами текущего месяца, назвав её «Система преодоления одного дня», где поставила себе ежедневную цель — преодоление одного текущего дня. Дожив до вечера, я ставила себе плюс, что цель достигнута, и вычёркивала крестиком прошедший день.
Помимо этих психологических проблем, настоящим вызовом для меня стало ежедневное общение с иранцами. К моему удивлению, иранцы оказались абсолютно не похожими на афганцев. Можно сказать, эти две национальности были полной противоположностью друг другу, несмотря на, казалось бы, общую языковую принадлежность, ибо понимали они друг друга довольно плохо, в особенности мой убойный хазарейский диалект.
Я привыкла к общению с афганцами, которые в основной своей массе были достаточно открытыми и искренними в суждениях, в то время как иранцы, похоже, даже не представляли себе, что такое возможно даже чисто теоретически. Более того, открытое выражение своих мыслей считалось у иранцев признаком придурковатости, и они смотрели на такого человека с недоумением и сочувствием.
Если на афганца можно было довольно легко воздействовать и выводить в нужное тебе русло, то с иранцами этот фокус не проходил никогда. И опять я натыкалась на недоуменный взгляд, удачно списывавший все мои неуместные попытки получить от них желаемое на то, что приехала то ли русская, то ли афганка, и похоже совсем ничего не соображает. Что в принципе соответствовало действительности.
Я в замешательстве начинала осознавать, что 90 % моих афганских наработок, потом и кровью полученных в Афганистане, терпят полный крах в новой для меня иранской среде, и что придётся заново нащупывать пути подхода, так как контактировать с иранцами приходилось везде: по бытовым и миграционным вопросам, по учебному процессу, а также в различных передвижениях по стране, — в конце концов, это была их страна, и надо было как-то находить с ними общий язык.
Единственное, что оказалось к месту из моего афганского опыта, так это мои бытовые навыки. Я знала, когда нужно вставать и садиться при появлении людей, когда говорить и молчать, а когда, пятясь, бесшумно исчезать из комнаты. И, конечно, следила за мимикой, так как прекрасно знала, что все восточные народы, в том числе иранцы, очень внимательно следят за выражением лица собеседника, составляя мнение о нём по выражению глаз и уровню доброжелательности, энергетически излучаемому собеседником, сразу отражая на своём лице, как в зеркале, проецируемую на них эмоцию. Соответственно, когда иностранец, даже произнося любезные речи, имеет при этом напряжённое или равнодушное лицо, то аналогичное напряжение можно наблюдать на лице контактирующего с ним восточного человека. Но когда лицо чужестранца расплывается в лучезарной улыбке или, в зависимости от ситуации, лукавой усмешке, то, будь то иранец или афганец, он не удержится от ответной улыбки, поставив в своём уме жирную галочку в вашу пользу. И хотя восточным женщинам не подобает сверкать улыбками в адрес чужих мужчин, в Иране же был разрешён полный спектр так называемых «игр и стреляний глазками», чем иранки пользовались с завидным мастерством, сохраняя при этом невозмутимую маску достойной матроны на изрядно припудренном лице.
Постепенно я нашла свой метод, а именно: при входе в незнакомое иранское сообщество, я оставляла себе некий «запас свободы». С самого начала я не позиционировала себя как человека, полностью адаптированного под восточную культуру, с кардинально переделанной системой ценностей, но преподносила себя как представительницу иной культуры, чтобы планка требований и ожиданий по этикету и прочим нормам были для меня наполовину занижены с самого сначала, как говорят, «на входе». Это золотое правило я соблюдала и впоследствии и каждый раз убеждалась, что стратегия правильная. Во-первых, иранцам неинтересно общаться с ещё одной, пусть и «переделанной» под них, «иранкой», так как для этого у них имеется предостаточно своих соотечественниц, а во-вторых, все ляпы и ошибки удачно списывались на то, что «это русская и что с неё взять», что тоже меня устраивало.
Настоящей неожиданностью для меня стало то, что мешхедские жители, будучи по большей части людьми религиозными и образованными, частенько расспрашивали меня об истории России и её религии — православии. Они справедливо полагали, что каждый цивилизованный человек должен быть в состоянии внятно и объективно рассказать об основных постулатах религии своей страны. Что касается истории, им были особенно интересны личности Сталина, Ленина, Петра Первого и Ивана Грозного. И в этом отношении проблем не возникало. Но что касалось вещей межконфессиональных, то я после краткого замешательства приняла решение восстановить по мере возможности имевшиеся обрывки знаний. Воистину иранцы не давали моим мозгам заржаветь! Приходилось вертеться как уж на сковородке, дабы не ударить в грязь лицом. К тому же русских в Мешхеде было очень мало (если они вообще были), а Интернет в 2002 году был распространён слабо.
В моей комнате стоял телевизор, программы которого я смотрела всё свободное время. За три года в Мешхеде я просмотрела всего два иранских сериала: «После дождя» о деревенском богаче-арбабе , которому бесплодная жена сама нашла вторую жену, чтобы иметь от неё потомство, и «Красная черта» о смертельно больном парне, отправившемся с друзьями в последнее автомобильное путешествие к морю. Оба сериала были очень познавательными.
Кроме развлекательных, были ещё и спортивные каналы, целыми днями крутившие футбольные матчи. Все иранцы были разделены на «синих» болельщиков команды «Эстегляль» и «красных» болельщиков «Персеполиса», что напоминало мне наших болельщиков синего «Зенита» и красного «Спартака». Как меня безапелляционно уведомили мальчишки из нашей афганской семьи, в том случае, если я хочу уметь поддерживать светскую беседу с иранцами, мне крайне необходимо примкнуть к болельщикам одной из команд. Я долгое время пребывала в муках выбора между двумя молниеносными иранскими нападающими: «красным» Али Доеи и «синим» Али Мусави, чем вызывала их бурное неодобрение.
«Ну сколько можно выбирать!» — восклицали они, неодобрительно покачивая головами.
Это продолжалось до тех пор, пока в одном матче Али Мусави не запустил в ворота «красных» невероятно блистательный кручёный гол из такой хитроумной позиции, что вопли долго разносились не только из нашего, но и соседского дома.
Так я стала «синей».
В остальное же время у меня были включены религиозные каналы, где целыми днями ахунды, шиитские священнослужители, читали Коран и произносили проповеди. Можно без преувеличения сказать, что иранский фарси я научилась понимать, слушая их, так как они говорили медленно, внятно и просто. Я с интересом отмечала, что многие проповеди иранских ахундов о моральных аспектах, терпении, покаянии, смирении были весьма созвучны проповедям наших православных священников, которые я слышала в московских храмах.
Дело в том, что после распада Союза и до моего отъезда в Афганистан, я успела застать несколько лет периода, когда религиозное образование вдруг стало доступно всем нам, бывшим советским гражданам. Тогда же стали открываться государственные архивы КГБ для доступа родственникам репрессированных в сталинские времена людей. Наша семья получила личное дело расстрелянного за религиозную пропаганду в 1938 году тройкой НКВД в Ленинградской области моего прадеда священника. Я, как и многие советские граждане, слушала записи проповедей убитого в 1990 году неизвестными личностями священника Александра Меня, читала его книги, а потом проходила курс православного катехизиса в Сретенском храме. Среди наших преподавателей был религиовед татарского происхождения. Именно от него я впервые услышала не только о Библии, но и о Коране. На его лекциях мы имели возможность ознакомиться с базовым курсом сравнительного богословия двух философских систем — христианской и исламской. Вот уж никогда бы не подумала, что мне пригодятся знания подобного рода!
И тогда я решила найти в Мешхеде Библию на персидском языке.
С этой целью я отправилась в район Таги Абад, где располагались лучшие в городе книжные магазины. Выбрав самый большой магазин, я зашла внутрь. Меня радушно встретили два молодых помощника хозяина магазина.
— Позвольте представить, — театрально воскликнул один из них, весь изогнувшись вбок и указывая обеими ладонями в сторону своего
напарника, — Ага Мохин! Очень-очень хороший человек!
Потом, чуть наклонившись через прилавок, заговорщически прошептал: «Отец у него шейх, между прочим!» Разрекламированный таким образом в пух и прах Ага Мохин, сконфуженно качал головой, строя уморительные гримасы. Я покатилась со смеху от такого приветствия, и мы трое радостно заулыбались друг другу.
— Слушаю вас! Зачем пожаловали?
Я объяснила, что ищу Библию. Ага Мохин приподнял брови, услышав мою просьбу, и попросил минутку, чтобы поискать в каталоге. Он ушёл куда-то в подсобные помещения, за ним последовал и его артистичный друг, а я осталась одна.
— Сразу видно, из России приехала, ишь Библию ей подавай, — раздался за спиной мужской голос.
Развернувшись, я увидела неприятного вида мужчину.
— А что, для вас это создаёт какие-либо проблемы? — холодно проговорила я.
— Какую тебе Библию?! Ты на себя посмотри! Да ты вообще русская, и ваша репутация всему свету известна. Вы и религия?! Смешно! Коммунистки гулящие! — продолжал он.
Я поймала себя на том, что руками уже взялась за тяжёлую книгу на прилавке, намереваясь дать ему этой книгой куда попало. Вовремя остановившись, я замолчала и отвернулась на несколько мгновений, пытаясь унять эмоции и хладнокровно отстраниться от ситуации.
Тут я вспомнила, что несколько дней назад по местному телеканалу смотрела проповедь под названием «Оскорбление. Как правильно к этому относиться?». На экране появился ветхий старичок в чалме и мантии, внизу было написано «шейх уль-ислам», и я поняла, что он имеет высокий духовный ранг. Он говорил таким тихим голосом, что мне пришлось включить звук на всю громкость.
«Ничего себе, — думала я, глядя на него, — ему, наверное, лет сто!»
Почтенный шейх уль-ислам повествовал о сцене из битвы 629 года, когда мусульмане во главе с пророком Мохаммедом после долгой осады пытались взять иудейскую крепость Хайбар, так как это место было постоянным гнездом военных провокаций, интриг и заговоров, одним из которых являлось планирование убийства самого пророка. Атаки мусульман терпели поражение, иудейские воины отражали их одну за другой. Тогда пророк обратился к имаму Али, у которого на тот момент сильно болели глаза, поручая ему возглавить атаку на крепость. Исцелив своей слюной больные глаза имама Али, пророк предсказал, что имам Али справится с поставленной целью и займёт иудейскую крепость. Али взял трофейный меч с раздвоенным лезвием под названием «Зульфикар», завоёванный мусульманами в битве при Бадре, и возглавил атаку на обороняющуюся вражескую крепость.
Далее следовала захватывающая сцена поединка имама Али и свирепого иудейского воина Мархаба Хайбари. Красочно описывалось устрашающее одеяние врага: «…Он надел две кольчуги, подпоясался двумя мечами, повязал голову двумя чалмами, а сверху надел стальной шлем, на острие которого красовался камень, похожий на жёрнов, чтобы охранять голову от ударов меча...»
Мархаб и Али обменялись ударами. Со стен крепости слышались воинственные крики иудейских воинов, мусульмане также наблюдали за поединком. Воины сошлись, битва началась. Мархаб обладал страшной силой, но имам Али, призвав имя Всевышнего, нанёс настолько сокрушительный удар по стальному шлему противника, что шлем раскололся надвое, а оглушённый Мархаб упал на землю. Пророк Мохаммед наблюдал за поединком издалека и вдруг заметил странные действия Али.
Сначала Али подошёл к Мархабу с намерением убить его, но резко отпрянул от него, отвернулся и неподвижно встал, закрыв глаза. Пророк недоумевал, что происходит и почему Али тянет и не заканчивает столь важный для мусульман поединок. Мусульмане вопросительно переглядывались. Даже иудеи замолкли. После всеобщих воплей и криков воцарилась мёртвая тишина. Али продолжал стоять с закрытыми глазами, спиной к поверженному врагу. Вдруг глаза его открылись, он резко повернулся к Мархабу, быстрыми шагами подошёл к нему и с криком «Аллах Акбар!» мгновенно умертвил его.
Услышав такую потрясающую историю, я во все глаза глядела на священнослужителя, ожидая услышать мораль столь захватывающего повествования.
Шейх выдержал эффектную паузу и произнёс: «Когда пророк спросил имама Али, почему тот внезапно отошёл от врага, тот ответил, что Мархаб начал выкрикивать оскорбления лично в его адрес, чем вызвал его смятение. Тогда имам понял, что если убьёт врага в этот момент, то мотивом послужит его личная эмоциональная месть за нанесённое ему оскорбление, что он считал неприемлемым. Поэтому он отошёл и попытался успокоиться, сосредоточившись на том, что этот поединок имеет другую, гораздо более высокую цель — утверждение торжества единобожия. И когда эмоции утихли, он сделал то, что следовало. Поэтому каждый из нас, подвергаясь оскорблениям, должен чётко разграничивать, что относится лично к нему, а что задевает интересы общества. Если оскорбление носит частный характер и не задевает никого другого, то имеет смысл проигнорировать этот выпад ввиду его незначительности. Но если оскорбляют веру, родину или дорогих нам людей, то обидчик должен получить непримиримый отпор».
Согласно озвученной концепции, оскорбление, нанесённое мне посетителем магазина, имело комплексный характер. Часть его относилась лично ко мне и, соответственно, должна была быть проигнорирована. Другая же затрагивала мою родину, за что шейх сказал мстить. Поэтому я развернулась к обидчику, и, глядя прямо ему в глаза, спокойно сказала:
— Зато лично вы своим недостойным поведением незаслуженно компрометируете свою страну перед представителем иностранного государства, составляя далеко не самое выгодное впечатление об уровне духовной культуры в иранском обществе.
Мой ответ привёл его в бешенство, и он уже намеревался было что-то сказать, но тут торжественно появился сияющий от гордости не кто иной, как сам владелец магазина.
— Салам, ханум! — громогласно поприветствовал он меня, учтиво кивнув головой. — Вы пришли точно по адресу, поскольку только в магазине Ага Бехрузи найдётся книга на любой вкус! К вашему сведению, у меня в наличии есть целых два издания Библии на фарси: одно — карманное турецкое в мягком кожаном переплёте, второе — иранское подарочное, с прекрасными гравюрами и толкованием трудных мест.
Хозяин взял длинную лестницу, приставил её к книжным полкам и полез на самый верх. Я оглянулась посмотреть, не ушёл ли тот злобный посетитель. Он стоял на месте и никуда не уходил. Я демонстративно повернулась к нему спиной, сделав вид, что просто его не вижу. Ага Бехрузи спустил по лестнице большую тяжёлую книгу и гордо вручил мне её.
Открыв книгу, я ахнула, так как издание действительно было прекрасно. Проложенные прозрачной калькой библейские гравюры были выполнены с большим изяществом и восточным колоритом. Книга имела расписной чехол из плотного картона, в который её можно было убирать на манер Корана, чтобы уберечь от повреждений. Я решила взять также карманное Евангелие, чтобы носить его в сумочке.
Отвлёкшись на книги и отвешивая всевозможные комплименты зардевшемуся от удовольствия Аге Бехрузи, я практически забыла о неприятном инциденте. Как вдруг, пока я оплачивала покупки на кассе, всё тот же человек подошёл сзади и обозвал меня «русской потаскухой», что услышал хозяин магазина.
Что же тут началось!
— Вон отсюда! — завопил хозяин магазина. — Да как ты смеешь оскорблять моих иностранных клиентов?!
Ага Бехрузи выскочил из прилавка и обеими руками стал выталкивать его из магазина. На помощь хозяину подоспели его сотрудники, не просто выставив моего обидчика за дверь, но и вовсе прогнав его с книжной улицы.
— Извините, ради Аллаха! — всё не мог успокоиться хозяин. — Ходят тут ненормальные… Вы не обращайте на них внимания!
После этого он подарил мне красивый плакат с изображением имама Али, и, раскланявшись, мы попрощались. Дома я развернула плакат с портретом имама и вежливо ему кивнула, поблагодарив за преподнесённый урок.
Известия из Афганистана
Наступил сентябрь 2001 года.
9 сентября поползли слухи, что Масуд тяжело ранен. Около двух недель о его состоянии поступала противоречивая информация, но у нас все знали, что Масуд погиб и ему ищут замену.
Тем временем по иранским новостям показали события 11 сентября и рушащиеся башни-близнецы в Нью-Йорке. «Дело рук американских спецслужб», — шёл новостной подстрочник на фарси, и все это приняли как факт.
Пришли подробности гибели Масуда. Стало известно, что взрывчатка была спрятана в видеокамере двух арабских террористов-смертников, выходцев из Алжира и Туниса, проникших в его дом под видом журналистов. Говорили, что перед смертью Масуд поднял правую руку и указательным пальцем нажал на невидимый курок пистолета, призывая отомстить за его гибель.
Единственный сын Масуда, у которого было ещё пять дочерей, также учился в школе для мальчиков в Мешхеде, где находился и его сторонник. В его доме я проживала вот уже второй год.
Стоит отдельно рассказать об этом человеке.
Саид Хесамуддин Хакбин являл собой яркий пример полевого афганского командира 80-х годов. Он возглавлял тринадцатитысячную армию исмаилитов. Для сравнения: в армии Масуда насчитывалось около шестидесяти тысяч моджахедов. Исмаилитам достались в наследство советская техника и вооружение, оставленные советскими военными частями на своей базе в местечке Келагай, провинции Баглан. Уходя, русские сказали исмаилитам: «Поддерживайте порядок в Баглане», что они, собственно, и делали как могли. К русским «шурави» исмаилиты относились дружелюбно. И сам факт, что С.М. Надери разрешил своему сыну привезти русскую жену в Афганистан, не на словах, а на деле демонстрировал его лояльность к России. Хотя окружавшим его лидерам моджахедов такая родственная связь была явно не по вкусу.
Другое дело, что с приходом в Афганистан западных игроков в 2001 году всё изменится и связи с русскими станут для афганцев крайне невыгодными. И мне придёт время уходить, но об этом позже.
Итак, вернёмся к опальному генералу, в доме которого я продолжала жить в Мешхеде. Многочисленный клан Хакбинов, главой которого он являлся, состоял из больших семей его родных братьев и одной сестры, которые также проживали в Мешхеде. Они тоже были Саидами, но их родовая ветвь была менее знатна, нежели род Надери. Поэтому получить в жёны старшую дочь Саида Мансура Надери было для них даром свыше. Девушек из семьи Надери было разрешено отдавать замуж только за Саидов с целью поддержания чистоты крови и передачи статуса Саида детям. В противном же случае, если девушка Саид выходила замуж не за Саида, дети от этого брака уже не считались принадлежащими к роду пророка Мохаммеда, хотя мать сохраняла эту родовую принадлежность пожизненно. У мужчин Саидов всё обстояло гораздо проще. Ввиду того что род передаётся по отцу, им было дозволено жениться на любой женщине, даже иноверке.
В ситуации, когда и мать, и отец ребёнка были Саидами, дети получали статус Садада, то есть считались происходящими из рода пророка по обеим ветвям. Так как моя дочь также являлась Саидом по отцу, то её уже в пятилетнем возрасте пообещали в жёны её же двоюродному брату, младшему сыну как раз того генерала, у которого я проживала. Меня не радовала мысль, что дочке придётся выйти замуж за двоюродного брата, так как была наслышана о частых проблемах с деторождением по причине близкой генетики. И сейчас, когда я наблюдала, как она гоняет в футбол с братьями, я думала о том, как вообще возможно перестроить сознание и вступать в подобные браки.
И действительно, процент удачных браков среди близких родственников практически сводился к нулю, так как сама природа и совместное воспитание детей делали это невозможным. В результате многие мужчины имели по несколько жён, между которыми разыгрывались нешуточные баталии за влияние на общего супруга. А уровень и размах внутрисемейных интриг можно было смело сравнить с двором султана Сулеймана. Не обременённые домашними заботами женщины оттачивали в этих междоусобицах свою природную хитрость и коварство. Даже сейчас, по прошествии многих лет, я прихожу к выводу, что таких волевых женщин мне больше не довелось встретить. Можно сказать, что они-то и были тогда истинными правительницами Афганистана, подталкивавшими на карьерный рост своих часто безвольных и подверженных страстям мужчин.
Трёхпозиционный переключатель
Я находилась в Иране второй год. Дочь оканчивала второй класс начальной школы для девочек. Адаптационный стресс от пребывания в чуждой среде прошёл — жизнь вошла в накатанную колею.
Дома я находилась в окружении афганских исмаилитов, разговаривавших на хазарейском диалекте и имевших особый уклад жизни. Утро начиналось с того, что приезжал школьный автобус и забирал шестерых детей из нашего дома: пятерых афганского генерала и одну мою. Прислуга начинала убираться и готовить обед, сам полевой командир носил при себе портативный радиоприёмник, настроенный на волну «Новости ВВС на фарси», и связывался с афганскими командирами на местах. Жена следила за прислугой и занималась домашними делами, я сидела в своей комнате и занималась, как всегда, языками.
Затем приезжали дети из школы и выбегали всей гурьбой играть в футбол с соседскими мальчишками. Мою афганку брали с собой и ставили на ворота, в результате чего попали ей мячом в нос, сломав ещё не сформировавшийся носовой хрящик.
После этого приходила ханума, преподаватель Корана, и сажала детей перед собой. Она раскрывала деревянную подставку, выкладывала на неё Коран и начинала читать вслух очередной аят , требуя, чтобы ученики запоминали отрывок наизусть прямо в её присутствии. Дети мерно покачивались из стороны в сторону, устанавливая тем самым ритм чтения Корана. Голос у женщины был гипнотическим, она смотрела каждому в глаза, будто вкладывала каждое слово в подсознание ребёнка. После получаса занятий она давала им пять минут перерыва, заставляя обежать вокруг дома пять кругов. Когда они, запыхавшиеся, прибегали обратно, она снова начинала раскачиваться из стороны в сторону, вводя их в состояние транса. В результате такой методики дети в короткие сроки заучивали практически весь коранический текст наизусть, что считалось ценным и престижным навыком во всём исламском мире.
После Корана я обычно выходила на английские языковые курсы, окунаясь в иранский внешний мир, который требовал совершенно иных поведенческих установок. Дело в том, что иранцы неоднозначно воспринимали афганских мигрантов, проживавших на их территории. С одной стороны, они понимали, что афганские шииты-хазарейцы создают своим присутствием в Афганистане необходимую Ирану защитную прослойку, и по этой причине принимали их у себя, давая им убежище и обучая их в исламских институтах. Но, с другой стороны, иранцы злились, что живущие в нужде хазарейцы периодически участвуют в кражах и создают бытовые неудобства, хотя и понимали, что самую тяжёлую и невыносимую работу выполняют именно эти бедолаги-хазарейцы и что им больше неоткуда взять такую дешёвую рабочую силу. Иранцы, будучи древней и много повидавшей на своём веку нацией, в глубине души жалели афганцев, хотя внешне часто бывали высокомерны по отношению к ним.
Рядовые иранцы недоумевали, почему русская из Москвы живёт с афганцами. Что же касалось сотрудников Министерства информации, то они понимали, что данная афганская семья являет собой особый случай и ничему не удивлялись.
Первый год пребывания в Иране стал для меня годом полнейшего интеллектуального хаоса. Через год я с горем пополам научилась сносно общаться на иранском фарси, что было для меня огромным прорывом, потому что я наконец начала понимать, что же такое они там говорят. В моей психике начал вырабатываться, как я его окрестила, «трёхпозиционный переключатель» с невидимым рычажком. Если рычажок поднимался вверх, то это означало, что вокруг иранцы. Срединное положение означало основную афганскую позицию. И лишь изредка рычажок опускался вниз. Это случалось, когда я оставалась одна и вдруг вспоминала, что, между прочим, когда-то жила в России.
Вообще с моим русским «я» творилась настоящая беда, так как я «отключала» его на всё более длительные промежутки времени. В качестве некоего оправдания можно сказать, что это «отключение» было ещё одной составляющей моей фирменной тактики выживания при длительном погружении в совершенно иную культурную и языковую реальность. Критическое русское «я» несказанно изматывало, беспрестанно анализируя всё вокруг в стиле «А у них так, а у нас так», что нерационально расходовало душевные силы, необходимые для освоения иранского мира. Поэтому я «отключила» всё русское и стала работать на двух верхних регистрах, сэкономив таким образом достаточные интеллектуальные ресурсы, чтобы, подобно человеку-амфибии, погружаться на всё б;льшие глубины, обнаруживая у себя жабры, позволяющие дышать под водой. И только когда я каким-то шестым чувством улавливала, что приближаюсь к опасной черте, за которой последует личностное перерождение в иную сущность, у меня в сознании начинал мигать красный детектор, и я усилием воли делала резкий разворот и брала курс на выплывание на поверхность, чтобы лёгкие не разучились дышать кислородом. После этого я на несколько дней включала в себе «русскую», прокручивая на кассетном магнитофоне записи Глюкозы и Верки Сердючки и выискивая выпить что покрепче. При этом я прекрасно понимала, что из глубоких уходов в иное возвращаюсь совершенно другой, уже не русской, и не афганкой, и не иранкой, но какой-то смешанной и непонятной.
В дальнейшем, когда я буду работать в иранских структурах, я доведу эти переходы из состояния в состояние до поразительного автоматизма, удивляя себя и окружающих. При входе в кабинет иранца я научусь мгновенно становиться иранкой, при встрече с афганцем буду моментально оборачиваться афганкой, а русские коллеги будут только качать головой, наблюдая эти метаморфозы. Более того, я смогу совмещать две личности одновременно, не отключая русское аналитическое мышление, правильно выполнять необходимую на данный момент служебную функцию.
Итак, что означало для меня стать иранкой? Если было необходимо стать столичной тегеранской ханумой, то я сразу начинала считать себя пупом земли, а всех окружающих, в особенности бедолагу-мужа, — обязанными мне всем и во всём до гробовой доски. Я начинала думать о том, что желательно бы свалить на ПМЖ обязательно в Лос-Анджелес, где я, наконец, смогу выкинуть к чёртовой матери ненавистный хиджаб и обязательно надеть мини-юбку. Я сразу теряла интерес к каким-либо изучениям и обучениям, разве что утруждала себя парой английских слов с жутким акцентом, чтобы ввернуть их где-нибудь на закрытой вечеринке.
Если же была необходимость заделаться ханумой из Кума или Мешхеда, что мне нравилось гораздо больше и для чего я ежедневно слушала по особым телевизионным каналам практически все выступления имама Хаменеи, то я начинала цитировать, как диктофон, его последние высказывания, спрашивая собеседника о его точке зрения, которая естественно совпадала с точкой зрения имама.
Что означало для меня стать афганкой? Это означало, что мне становилось интересно, кто на ком женится, кто о ком что сказал или подумал, каковы последние политические новости и сплетни в Кабуле, что приготовили на обед, кому и какие наряды и золотые украшения подарил муж. Это также означало, что мне нравятся яркая одежда, дорогие украшения (много украшений), сурьма. Это подразумевало, что я богатая афганка, что у меня большой дом и много прислуги, что я могу праздно проводить время, так как повара готовят, няньки растят детей, а я лишь сплетничаю и заказываю у портнихи наряды, чтобы продемонстрировать их своим родственницам. Что я часто меняю мебель в доме, почему-то обязательно заказываю самые диковинные шторы-портьеры, пытаясь удивить всё тех же конкурирующих родственниц. Что все боятся моего мужа, а я хвастаюсь его влиянием перед другими родственницами, меряясь, у кого муж главнее. Надо сказать, что к иранкам типа «пожизненная домохозяйка» всё вышесказанное относилось также в полной мере.
Поначалу мне нравилась роль богатой матроны, так как в Москве у меня не было ни денег, ни статуса невестки политика.
«Почему бы и нет, раз уж так вышло?» — довольно думала я, примеряя очередной дорогой наряд, привезённый из Европы. Я начинала также входить во вкус, отдавая распоряжения прислуге, которая бросалась выполнять мои указания. При этом меня научили, как обращаться к ним в деликатной манере: «Дорогая сестра (или братишка), будь любезна (или любезен), принеси мне…», так как хазарейцы были не просто слугами, но и религиозной паствой, которой семья покровительствовала.
И снова хочется остановиться на этой народности. Хазарейцы потрясли меня с самого первого дня знакомства с ними ещё в Москве, в большой квартире на Сухаревской, где они находились с моим мужем, выполняя для него работу по дому. Когда я пришла, они сразу окружили меня какой-то необыкновенной добротой, начали предлагать угощения, всегда делали что-то хорошее. Затем, когда я уже сама переехала в эту квартиру, хазарейцы сразу начали писать мне в тетрадку буквы афганского алфавита, учить первым словам, веселили, вставляя в видеомагнитофон самые немыслимые индийские фильмы, учили перебирать длинные рисинки жёлтого пакистанского риса, выбирая из них мелкие камешки.
Впоследствии, уже в Баглане, мы ездили по их глиняным лачугам в горных селениях, и снова я была потрясена их искренностью, открытостью. Иногда мне становилось страшно за них. Вероятно, они думали, что все остальные люди такие же искренние по отношению к ним, но это было совсем не так, за что они жестоко и страшно пострадают и будут вопиять и стенать, взывая к справедливости. И пока я буду примерять на себя роль богатой матроны, отдавая приказы хазарейцам, я даже не смогу себе представить, что через восемь лет сама стану одной из них — русской хазарейкой, повторившей их страшную судьбу.
Дела межконфессиональные
А тем временем та самая преподавательница Корана ханум Мохаммади, приходившая к нам на дом для обучения детей, всё более обращала на меня своё благосклонное внимание, видя, что я регулярно появляюсь на её занятиях. И действительно, мне нравилось наблюдать за процессом обучения, к тому же она часто переводила на фарси изучаемые отрывки.
— Может быть, вы примете ислам? — приветливо сказала она мне однажды. Но я вежливо поблагодарила её, сказав, что перед тем, как кому-либо менять веру, следует для начала изучить ту, что досталась ему по праву рождения, на что она согласно кивнула головой.
— Мусульмане глубоко почитают пророка Ису Масиха, Иисуса
Христа, — снова заговорила преподавательница. — В Коране много написано о нём и его святой матери Марьям.
— Может, когда у вас появится свободная минутка, мы найдём эти места в Коране и почитаем их вместе? — спросила я.
— С удовольствием, — ответила она, улыбнувшись, и вышла на улицу.
Через несколько дней после того, как она, согласно расписанию, провела урок с детьми, я пригласила её в свою комнату. Было заметно, что ей интересно. Мне тоже было любопытно поговорить с ней. Я продемонстрировала ей Библии, купленные не без приключений, и она с интересом листала большое издание с красивыми гравюрами. Потом я рассказала, что в Москве у меня был преподаватель-религиовед, знавший Коран, и она была приятно удивлена этим.
Как оказалось, ханум Мохаммади проходила курс сравнительного богословия кафедры религиоведения Мешхедского Исламского университета. Она удивила меня своими познаниями по части христианского мировоззрения, так как хорошо разбиралась в христианских постулатах, неплохо ориентировалась в Библии.
Как я поняла, иранцы активно готовились к проведению международных межконфессиональных диалогов и относились к этому серьёзно. Проблема состояла только в том, что их религиоведы изучали в основном католичество и протестантизм, а что касалось православия, то тут она разводила руками и признавала недостаточность имеющейся литературы и информации. И мы решили немного поговорить об особенностях православной конфессии.
В отличиях православия от протестантизма мы разобрались довольно легко. Я сказала, что, хотя протестанты и имеют множество направлений от лютеранства и кальвинизма до баптистов, пятидесятников, адвентистов и прочих, всех их объединяет одно — признание только Библии и вольное понимание, которое получает любой протестант от чтения этой книги по принципу «как понял, так и правильно», считая, что это понимание любому человеку даруется непосредственно Духом Святым. А церковные Таинства, в том числе Таинство Священства и Церковное Предание, они отрицают, утверждая, что не нуждаются ни в священстве, ни в церковном опыте богопознания, накопленном всем христианским миром в течение двух тысячелетий.
Православие же считает, что сфера духовная очень тонкая и в некотором смысле опасная для дилетантского вторжения человека несведущего. Ведь если школьник, желающий стать физиком-ядерщиком, сначала оканчивает среднюю школу на «отлично» по физике и математике, затем поступает в престижный институт на эту кафедру, где долгие годы штудирует труды учёных-физиков, пока наконец не начнёт постигать премудрости этой сложнейшей науки, то и в сфере богословия и духовных практик просто добрый парень из соседнего двора вряд ли с разбегу разберётся в тонкостях божественных наук. Следовательно, отрицание протестантами богатейшего пласта церковных знаний, в том числе трудов великих богословов, является неразумным шагом с их стороны.
Ханум Мохаммади пришла в восторг от такого заключения и заявила, что однозначно поддерживает точку зрения православия в данном вопросе, не упустив случая щегольнуть высочайшими богословскими степенями преподавательского состава своего университета.
Что касается католичества, то мы кратко упомянули, что если главой церкви католиков считается Папа, то главой церкви православного мира является Христос. И основной проблемой во взаимоотношениях православных и католиков выступают не столько богословские различия, сколько современная секуляризация западной католической церкви, которая сконцентрировала все силы на решении социальных проблем общества, забыв о том, что миссия церкви не состоит в сугубо общественной работе, которой занимаются специальные государственные и социальные учреждения. Заключается она в «духовном, тонком делании», то есть борьбе со своими страстями, донесении до паствы мысли о том, что жизнь пролетит как одно мгновение, а затем предстоит переход в мир иной, и к этому переходу следует готовиться сейчас.
Может быть, мне показалось, но к концу дня ханум Мохаммади окончательно приняла сторону православия по отношению к католичеству и протестантизму, и через неделю после такой удачной беседы мне поступило предложение посетить сам Исламский университет.
Исламский университет
В назначенный день мне позвонили из Исламского университета.
— Доброе утро, ханум! — услышала я знакомый голос. — Мы заедем за вами через полчаса.
Я уже была готова. При мне были с большим трудом восстановленные по памяти записки-наработки того самого религиоведа из Москвы, маленький томик Евангелия на фарси и красивые коробки со сладостями для подарков. Я быстро накинула чадру, ранее приобретённую для посещения величественного мавзолея имама Резы, и вышла во двор. Оставалось минут десять, и я села на стул во дворе, задумчиво перебирая тоненькие листочки Евангелия.
Зачем я всё это делаю? Смогу ли я их хоть в чём-то переубедить? Нет. Есть ли у меня авторитет в духовной области? Конечно, нет. Мне и самой многое было непонятно, а духовные поиски были лишь в самом начале. Возможно ли путём пустой схоластической перепалки прийти хоть к какому-то стоящему результату? Тоже нет. Это подобно игре в теннис, где спортсмены бегают из угла в угол, отбивая мячики, а потом потеют и устают.
«Тогда зачем ты идёшь сейчас в Исламский университет?» — спросила я себя.
Ответ пришёл сам собой. Во-первых, я не напрашивалась, а меня пригласили. Во-вторых, я умирала от любопытства увидеть своими глазами известный исламский университет, и не простила бы себе, что упустила такой уникальный шанс. На этом мои колебания закончились, и я вышла на улицу, сев в присланную за мной машину.
Здание университета удивило меня своей красотой и продуманностью деталей. В уютном саду росли красивые деревья и цветы. Студенческие помещения были просторны, светлы и очень функциональны, в коридоре стояли стеклянные шкафы с флажками стран, чьи студенты проходили обучение в университете. Ко мне навстречу вышла женщина в чадре и приветливо улыбнулась.
— Салам! Я заместитель кафедры религиоведения университета. Добро пожаловать! — сказала она и провела меня в аудиторию.
Разговор, который состоялся у нас с преподавателями университета, оказался непростым. Не было ни излишней церемониальности, ни ненужных вступлений и отступлений. Передо мной сидели люди, готовящиеся к серьёзным мероприятиям и пытающиеся хоть как-то прояснить для себя логику человека из системы православного мировоззрения. Мы были предельно честны: я сразу предупредила, что всё, что я озвучу, не является моим личным духовным опытом, я лишь воспользуюсь своей памятью переводчика и буду пересказывать на фарси слова московских священников и преподавателя-религиоведа. Они сказали, что этого вполне достаточно.
Вопросов было много. Отвечая на некоторые из них, я иногда прикрывала глаза, ища в памяти нужный текст, в основном отца Александра Меня и священников Сретенского монастыря, повторяя их, как диктофонную запись.
Вот некоторые из них.
— В чём смысл православия? — спрашивали меня сотрудницы кафедры.
— В жизни по евангельским заповедям Христа, в воссоздании духовной целостности человека, в борьбе со страстями на основании опыта Святых Отцов, — отвечала я.
— Что такое страсти и кто такие Святые Отцы?
— Страсти — это греховные расположения, зависимость человека от его дурных привычек. Главные страсти — чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, уныние, тщеславие и гордыня. Пока человек полон страстей, он является беспомощной игрушкой в руках тёмных сил. Святые Отцы — это почётный титул, применимый к особой группе выдающихся церковных деятелей, чей авторитет имел особый вес в формировании догматики, иерархической организации и богослужения Церкви. Это, бесспорно, святые люди, всей своей жизнью воплотившие Заповеди Христа, которые оставили большое количество духовной литературы. Православные пользуются ей как руководством для духовной жизни.
— Как следует относиться к грешнику?
— Как к человеку, который тяжело болен, нельзя над ним смеяться или осуждать, так как человеку и так плохо.
— Как православие помогает грешникам?
— Исповедью и покаянием.
— Зачем произносить свои грехи перед священником? Как можно доверять тайны человеку? Грехи надо исповедовать только перед Всевышним.
— Это слишком просто. Когда человек понимает, что никто и никогда не узнает о его грехах, то продолжает это делать. И только когда грешащий осознаёт, что ему придётся озвучивать все свои проступки в присутствии другого человека и как это будет стыдно, то грех, по словам Святых Отцов, «подобно чёрной змее, извлекается из недр души на солнечный свет и теряет силу». К тому же покаяние приносится не священнику, а Богу, священник выступает в роли свидетеля.
— Как возможно, что единый Бог троичен?
— Бог явился в виде трёх ангелов праотцу Аврааму. «И явился Аврааму Господь у дубраве Мамре, когда он сидел при входе в шатер свой... Он возвел очи свои и вот три мужа стоят против него…»
— Кто для православных Иса Масих?
— Сын Божий.
— Это по меньшей мере не логично. Коран говорит: «Бог не родил и не был рождён, и не явился никто, подобный ему» .
Тут я поняла, что мы переходим из области православного богословия в сферу сравнительного богословия и положила перед собой записи лекций наставника-религиоведа.
— Давайте продолжим читать Коран и посмотрим, что говорит эта священная книга о почитаемом всеми нами Исе Масихе, — предложила я. —«И вот, сказали ангелы: ,,О, Марьям! Поистине, Аллах избрал тебя (для поклонения и повиновения Ему), и очистил тебя (от грехов и плохих нравственных качеств), и избрал тебя пред женщинами миров (тем, что только у тебя родится сын без участия мужчины)“ . «,,Помяни также ту, которая сохранила свое целомудрие (Марьям). Мы вдохнули в нее посредством Нашего духа и сделали ее и ее сына (Ису) знамением для миров“» . В этих аятах мы видим свидетельство о том, что Иисус был рождён от Его Святой Матери без участия мужчины, чудесным образом. Тем самым мусульмане разделяют утверждение христиан о непорочном зачатии Девы Марии. А теперь прошу вас ответить на вопрос, кто ещё из пророков был зачат и рождён подобным образом?
Присутствующие молчали, и я продолжала:
— Совершенно верно. Никто. Теперь, если позволите, мы снова обратимся к тексту священного Корана, а именно к третьей суре, сорок девятому аяту: «Я пришёл к вам со знамением от вашего Господа. Я сотворю вам из глины по образу птицы и подую в неё и станет это птицей по изволению Аллаха. Я исцелю слепого, прокаженного и оживлю мертвых с дозволения Аллаха. Я сообщу вам, что вы едите и что сохраняете в ваших домах» . Мы видим, что Иса Масих не только был рождён чудесным образом от Девы, но и обладал необыкновенной властью творить, исцелять и воскрешать из мёртвых, что также, несомненно, выделяет Его из ряда других пророков. Он берёт глину, делает из неё птицу, вдыхает в неё дух жизни, и глина становится живой плотью.
Где в Коране мы видим аналогичный момент, когда глина, оживляемая духом, становится плотью? В пятнадцатой суре, двадцать восьмом и двадцать девятом аятах: «И вот, Господь твой сказал ангелам: я сотворю человека из брения, — из глины, употребляемой в гончарной работе, когда Я дам ему стройный образ и вдохну в него от моего духа» .
Подобно Творцу, создавшему из глины Адама и вдувшему в него дух жизни, Иисус также творил из глины птиц и вдыхал в них жизнь, ибо его богоподобие само изливалось из него вовне. Кто из пророков мог оживлять прах, исцелять и воскрешать мёртвых? Никто.
Вот и христиане, изучив ветхозаветные пророчества о грядущем Мессии, ниспосланные людям через пророков Иезекииля, Иеримию, Исайю, Захарию, Даниила, царя Давида, распознали и узнали в личности Иисуса не просто посланника Всевышнего, но давно обещанного всем народам Мессию, Спасителя и истинного Сына Божия.
Что же касается шиитов, ожидающих явления скрытого имама Махди, то православные знают, что имаму по его явлении в мир предстоит сразиться с Даджалем, и предсказано, что Махди будет бороться не один, а с помощью Исы Масиха, и устранят они насилие и несправедливость, установив справедливые и истинные порядки.
В связи с этим я думаю, что шииты и православные по предопределению свыше уже «в одном окопе», что делает поиск взаимопонимания делом первой необходимости.
После того как я закончила, в аудитории на несколько мгновений воцарилась мёртвая тишина. Я испугалась этого молчания, решив, что переборщила с эмоциональными эффектами. Постепенно присутствующие пришли в себя и начали вежливо благодарить меня за интересную беседу. Не знаю, было ли это им полезно, но во всяком случае пища для размышлений им точно была предложена.
Возвращение в Афганистан. Кабул
А тем временем моё пребывание в полуссылке в Мешхеде подходило к концу. Приехал Саид, и мы начали собираться в Афганистан, но на этот раз не в Пули-Хумри, а в Кабул. После долгого вынужденного изгнания семье Надери наконец-то дали «зелёный свет» для возвращения на родину. Все были воодушевлены, так как четыре года изгнания ужасно вымотали и истощили силы семейства.
В Кабуле семья Надери также имела свой четырёхэтажный особняк, приобретённый во времена правления доктора Наджибуллы. На каждом этаже стояла охрана, прилежащая к дому улица была огорожена, везде стояли патрули и телохранители.
От летающей в воздухе пыли у меня сразу заложило горло. Строительная и уличная пыль оседала на мебели каждые два часа даже при закрытых окнах. Канализационные трубы из туалетов многих домов выходили прямо на улицу, и содержимое туалетов выливалось в придорожные арыки, высыхая и превращаясь в пыль. И когда приходилось пешком пройти по улице, то сухой афганский ветер вздымал всю эту разнообразно пахнущую пыль и швырял прямо в лицо, оставляя скрежет песка на зубах.
— Работать будут все, — объявили нам. — Мы и так упустили слишком много времени.
— Кстати, ты вроде получила в Иране диплом по английскому? — обратились ко мне. Я утверждающе кивнула. — Тогда будешь руководить нашими курсами английского языка и компьютерной грамотности.
Я поблагодарила за доверие и с энергией взялась за дело.
Оказалось, что семья Надери основала в Кабуле культурно-просветительское общество в честь исмаилитского религиозного мыслителя и суфия Хаким Насера Хосрова Балхи. В него входило четыре отделения языковых курсов в разных частях города и библиотека, состоящая из двадцати тысяч книг, привезённых из Ирана. Около семидесяти молодых ребят-исмаилитов преподавали английский язык и компьютерную грамотность. Все отделения были укомплектованы компьютерной техникой и учебными пособиями. Учащиеся курсов были школьниками, поэтому занятия проходили во внеучебное время в две смены: утреннюю — с шести до десяти часов и вечернюю — с четырёх до девяти.
Я попала в свою стихию и работала с удовольствием. Каждую неделю я проводила тренинги для преподавательского состава, корректируя уровень их языковой подготовки и ставя персональные задачи для каждого. Плата за обучение была чисто символической, а дети из неполных семей учились бесплатно. Учащихся было много, поэтому полученных средств хватало и на зарплаты учителям и на ремонт помещений. К тому же я постоянно трясла кошельки богатых сородичей, выбивая у них в классы то новую мебель, то компьютерную технику.
Я настолько успешно организовала учебный процесс, что мне выделили отдельный чёрный джип с телохранителями для объезда филиалов. Особенно проблемным было отделение, расположенное в одном из бедных кварталов Кабула. Курсы занимали просторные глинобитные помещения с хорошим двором. Этот район контролировался местной мафией, которая сразу дала мне понять, что за бесплатно работать я там не смогу. Интересно, что в этой ситуации мне пригодились навыки московской жизни на Красной Пресне в начале 90-х. Я прекрасно помнила, что такое мафия, и примерно представляла, как с ней следует общаться. Поэтому первое, что я сделала, — это пригласила главаря местной группировки прямо в дом своего свёкра.
Когда они пришли ко мне, то все мои родственники просто остолбенели. Таких бандюганов они ещё не принимали в своём шикарном доме.
— Это ко мне, — непринуждённо кивнула я и прошла вместе с ними в комнату для переговоров, устланную высокими бархатными матрасами с подушками.
— Госпожа, для нас большая честь быть приглашёнными в дом такого уважаемого человека, как Хан Ага Сахиб. — Это было общепринятое, особо уважительное, обращение к отцу мужа. — Если честно, мы даже не могли себе представить, что это возможно, — вежливо расшаркался передо мной криминальный гость.
— Да, Хан Ага Сахиб славится своим великодушием и гостеприимством, и вы непременно об этом наслышаны, — в тон ему поддакнула я.
Они согласно закивали головами. В зал на узорчатых подносах занесли чай в красивых прозрачных стаканах с разнообразными сладостями.
— Но давайте перейдём к делу, — сказала я, решив не тратить время на церемонии. — Итак, сколько вы хотите иметь ежемесячно, чтобы моё отделение спокойно функционировало?
— Мне нравится ваш деловой подход, госпожа, — главарь улыбался мне одними глазами. Лицо же его оставалось каменно-неподвижным. — Думаю, мы поладим. Я бы остановился на разумной цене…
И заломил сумму, явно рассчитанную на карман моего свёкра.
Я быстро вспомнила об этикете: нельзя улыбаться мужчинам, тем более таким, как эти. Но тут же прикинула, что в данной ситуации стоит сделать исключение по двум причинам. Во-первых, они знали, что я русская, и отклонения от общепринятых норм поведения мне удачно списывали на незнание. Во-вторых, я подумала, что при заключении сделки, когда надо однозначно сбивать цену, все методы «халяльны», и лучезарно улыбнулась ему в ответ.
— Я услышала ваше предложение и совершенно с вами согласна, что поладим мы однозначно. Но любая честная сделка не имеет бараката , если с торгующихся не сойдёт семь потов, не так ли? — хитро возразила я ему, процитировав слова имама Али.
Тут уже улыбнулся и он, и все сопровождавшие его граждане-бандиты.
— Хорошо, госпожа, из уважения к вам и вашему свёкру мы пойдём на уступки. Моё ответное предложение следующее…
Мы бойко поторговались ещё некоторое время, и оба остались довольны результатом, после чего они с прежним невозмутимым видом вышли из комнаты, повторно наведя переполох в приличном доме.
Отец мужа после ухода такой оригинальной делегации с интересом посмотрел на меня и молча подписал все мои ежедневные заявления с бесконечными просьбами по закупкам канцтоваров и неожиданно приписал от себя строчку: «Большой овальный офисный стол и 10 стульев сделать согласно необходимым размерам».
Институт Гёте
Время бежало, обучение на курсах также шло полным ходом, и мы готовились к первому выпуску наших учеников. Мой заместитель разработал макет красочного сертификата, удостоверяющего прохождение языковых и компьютерных курсов. Я подготовила поздравительную речь, мы установили трибуну для выступлений, украсили зал воздушными шарами и разноцветными лентами — получилось по-настоящему празднично. Нарядно одетые выпускники, свободно говоря на английском языке, выступили превосходно. Все были счастливы, я набирала карьерные очки перед влиятельным свёкром.
Между тем преподаватели доложили мне, что около сотни учеников подали заявки на изучение немецкого языка, так как многие семьи имели родственников в Германии, оказавшихся в этой стране после падения режима Наджибуллы, прихода к власти моджахедов, а затем и талибов, и планировали туда эмигрировать. Я задумалась, где найти достойного преподавателя и вызвала своего заместителя.
— В Кабуле есть немцы? — спросила я его.
— Госпожа, в Кабуле есть не только немцы, но и все, кого не
пожелаете, — отшутился он.
— И где?
— Да вон, в Институте Гёте их навалом, сидят себе, шпион на
шпионе… — махнул он небрежно рукой куда-то в сторону.
— Завтра туда поедем, только не говори, что я русская, — ответила я ему.
На следующее утро в сопровождении обычной компании в лице заместителя и двух охранников мы приехали в Институт Гёте. Навстречу мне вышел тощий высокий немец в круглых очках.
— Меня зовут Хайко Штейн, я к вашим услугам, — вежливо представился он. — Пройдёмте на балкончик, жара неимоверная, а там ветерок.
Я поблагодарила его за любезность, и мы прошли наверх. Он пригласил нас присесть на балконе за белым пластиковым столом на таких же пластиковых стульях. На столе стоял небольшой чайник кипятка, а рядом с чашками лежали чайные пакетики «липтон» и по два кусочка сахара. Мы с заместителем тихонько переглянулись.
Немец говорил на хорошем английском, и мы начали переговоры.
— У меня около сотни школьников подали заявки на изучение немецкого языка, — начала я. — Мне нужен преподаватель.
— Да, я слышал о ваших курсах, но, насколько я знаю, обучение носит благотворительный характер, а мои преподаватели получают высокую зарплату в евро, — ответил он с неприятной гримасой.
— Я понимаю, но на базовый уровень мне достаточно нескольких афганцев, которые смогли бы объяснить азы на родном языке. Порекомендуйте мне специалистов, а я договорюсь с ними об оплате, — парировала я.
— Я согласен, — продолжал занудным голосом немец, — но даже базовый уровень оплачивается в евро.
Я почувствовала, что этот Хайко нравится мне всё меньше, но старалась не подавать вида, лихорадочно соображая, как расшевелить неприятного немца, сидевшего напротив меня с очень кислой миной. Пока мой заместитель рассказывал ему о деятельности наших курсов, я перебирала в голове всех великих немцев: Баха, Бетховена, Бисмарка, Шиллера, Гёте... Кажется, я нашла то, что мне было нужно.
— Уважаемый господин Штейн, — начала я вкрадчивым голосом, — вы прибыли в эту истерзанную войной страну с благородной гуманитарной целью. Миссия Института Гёте — продвижение и популяризация великой немецкой культуры, а также предоставление уникального шанса гражданам других стран ознакомиться с трудами ваших всемирно известных соотечественников на языке оригинала. И я вам эту возможность открываю. На данный момент немецкий язык запросили сто детей, но у меня их обучается около пяти тысяч. Завтра они вырастут, но уже с правильным восприятием и с первичной адаптацией к культуре вашей страны, куда они, возможно, и мигрируют. К тому же сам факт того, что Институт Гёте развивает культурные и гуманитарные связи с представителями реально действующих политических сил в стране вашего пребывания, думаю, не будет минусом в вашем послужном списке.
Немец развернулся всем корпусом и удивлённо воззрился на меня поверх очков.
— Ну что же, госпожа Надери, — ответил он уже совершенно другим тоном. — Пожалуй, я хотел бы посетить ваши курсы.
— С удовольствием, хоть завтра, — мило улыбнулась я.
— Буду завтра около трёх, — ответил он, и мы вышли на улицу.
В машине мы с заместителем перемыли все косточки бедному немцу.
— Нет, госпожа, вы видели этот кипяток и чайные пакетики с сахаром? Я бы умер от стыда, если бы у меня дома было такое. И каждую минуту всё про евро да про евро. Воистину правильно говорят в народе: голодный желудок насытится, а голодные глаза никогда, — ехидничал он.
— Да-да, — поддакивала я ему, — завтра мы ему покажем, как надо встречать гостей.
И мы оба злорадно ухмыльнулись.
На следующий день мой заместитель превзошёл самого себя. Стеклянный чайный столик ломился от яств и угощений. Вкуснейшее домашнее печенье из песочного теста под названием «слоновьи уши» было разложено на блюде и присыпано сахарной пудрой. Грецкие орехи, фисташки, кишмиш и арахис в глазури — всё было красиво разложено в конфетнице. Трёхэтажная фруктовая ваза ломилась от винограда, манго и персиков.
Он бегал как сумасшедший вокруг стола и бурчал себе под нос: «Вот так, немчура, мы тебе покажем, что такое афганское гостеприимство, жлоб ты этакий». Я сидела и с удовольствием наблюдала за этой сценой.
Наконец мне доложили, что Штейн прибыл. Когда он вошёл и увидел накрытый стол, его глаза широко открылись.
— Вот это красота! — воскликнул немец, и заместитель, неотрывно наблюдавший за каждым его движением, покраснел от удовольствия.
Переговоры сразу пошли на лад, немец обошёл учебные корпуса, сходил в библиотеку и остался доволен увиденным. Вскоре у меня были преподаватели немецкого.
Поездка в Панджшер
Шли месяцы, и однажды я услышала, что все собираются ехать в Панджшер, чтобы выразить соболезнование вдове Масуда. Мне тоже хотелось туда съездить, так как все эти годы я слышала об этом человеке много противоречивой информации.
Так, русские проклинали его и говорили, что он редкостный гад, погубивший много советских солдат. Затем, когда я находилась в Таджикистане, увидела нечто обратное. Там из Масуда сделали национального героя, которого всячески превозносили. И когда я спросила одного знакомого таджика, что он думает по этому поводу, то он ответил: «Ты должна понимать, что после развала Союза, когда рухнуло всё и вся, нам нужно придумать себе хоть какую-нибудь национальную идею и найти героев-таджиков. Иначе мы будем морально раздавлены».
Семья Надери, в которой проживала я, не любила Масуда и за свержение Наджибуллы, и за обстрел Каян и за то, что он был суннит. Афганские узбеки тоже терпеть его не могли хотя бы уже потому, что он был таджик. В общем, в реальности Масуда не любил никто из числа хазарейцев, узбеков и пуштунов, но политика есть политика, тем более он уже отбыл в мир иной, а его соратники занимали солидные посты в правительстве, следовательно, визит вежливости был нелишним, и заодно было необходимо разузнать, что там и как.
Мне же было любопытно увидеть, как жил Масуд, и я стала упрашивать, чтобы меня тоже взяли. «Ну ладно, — в конце концов сдались они, — мы тебя возьмём при условии, что ты никому не будешь говорить, что ты русская». Я утвердительно закивала головой, уверяя, что ни за что не проговорюсь.
И вот в один из жарких июльских дней мы выехали на машине из Кабула на север. Мы довольно быстро проехали по уже приведённой в порядок асфальтовой дороге до Чарикара, который ранее славился своими мастерскими: в них изготавливали отличные ножи из автомобильных рессор. После Чарикара мы свернули на грунтовую дорогу и приехали к Джабаль-ус-Сираджу, где были сооружены своеобразные въездные ворота в панджшерское ущелье с надписью «Добро пожаловать на родину героя-шахида Ахмад Шаха Масуда».
Въехав в ворота, мы увидели знаменитую Панджшерскую долину, всю покрытую зеленью и фруктовыми деревьями. Расположенная на южном склоне Гиндукуша, она была залита солнечным светом и была очень красива в зелени миндальных садов и тутовых зарослей. Наблюдая сменяющие друг друга живописные пейзажи, я начинала понимать особую привязанность Масуда к его родным местам.
Далее мы начали проезжать одно за другим небольшие, но чистые и опрятные селения. Особенно разительным был этот контраст по сравнению с душным и пыльным Кабулом. По дороге нам рассказывали, что тутовых ягод здесь собирают так много, что в мирные времена жители Кабула ездили в Гульбахар, расположенный у выхода из долины, чтобы поесть свежего тута, который подавался в плоских корзинках и был переложен мелким льдом. Как и в соседней провинции Бадахшан, здесь разводят овец и коз, а также ловят очень вкусную рыбу в реке, которая также называется Панджшер.
Я спросила, почему провинция так интересно называется, так как слово «панджшер» в переводе с дари означает «пять львов». И мне долго рассказывали про падишаха Махмуда Газневи, о его походах на Индию, покровительстве наукам и знаменитому Аль-Бируни и о том, что пять его наместников, подобно львам, имевшим мужество и великую веру в Аллаха, по легенде за один день построили местную плотину, которая стала основанием для современной дамбы водохранилища.
Слушая такие занимательные истории в стиле «1001 ночь», я из окна машины считала фотографии Масуда на стенах придорожных дуканов: «55, 56, 57… 80, 81… У Туркменбаши всё равно было больше», — пришла я к заключению.
— На территории Панджшера запрещено курить и употреблять алкоголь, — продолжали рассказывать нам, и я подумала, что это довольно полезное место.
Наконец мы добрались до центра этой провинции, селения под названием Базарак, и чуть в стороне увидели школу, в которой учился Масуд, — уютное и просторное здание с красивым садом. Далее через полчаса езды по дороге вверх по реке мы достигли родового селения Масуда, именуемого Джангалак (в переводе «лесок»). Могила Масуда находилась поблизости на возвышенности. Все вышли из машин и пошли по извилистой дороге наверх к небольшой мечети с зелёной крышей. Войдя внутрь, мы увидели саму могилу, покрытую чёрно-зелёным покрывалом с вышитыми на нём аятами из Корана. Местное население называет это место «зиаратгах», что значит «место поклонения», «гробница святого», а само посещение этого места — «зиарат», то есть «поклонение». Все стали вокруг могилы и начали читать поминальные молитвы.
«Всё, теперь едем к нему домой», — и я с облегчением выдохнула.
Мы сворачиваем с дороги налево, и охранник, предупреждённый о нашем визите, поднимает шлагбаум, перегораживающий въезд к дому. Поднявшись вверх, мы оказываемся у старого глиняного дома, принадлежавшего ещё родителям Ахмад Шаха. Дом просторен, во дворе яблоневый сад, но задняя стена ограды полуразрушена. Здесь Масуд прожил всю жизнь. В последние годы он начал строительство нового дома, рядом со старым, на земле, также принадлежавшей его отцу. В этот дом Масуд переехал и отпраздновал новоселье, всего за две недели до своей трагической гибели.
Афганцы верят, что всё новое: дом, новорождённый ребёнок, одежда, жена и даже животные — влечёт за собой изменения в судьбе владельца, положительные или отрицательные, удачу или потери. Так что строительство нового дома, возможно, явилось для Ахмад Шаха трагическим предзнаменованием.
Как нам рассказывали, Масуд был крайне осторожным человеком. Прежде чем открыть незнакомую дверь, он обследовал ручку миноискателем, а если в гостях ему стелили постель на почётном мягком месте, то утром его можно было найти спящим на коврике на балконе. Поэтому неоднократные покушения на его жизнь долгое время оставались безрезультатными.
Что касается нрава Ахмад Шаха, то он отличался сдержанностью и скромностью и никогда не позволял себе вольностей в обращении с окружающими, всегда отличался хорошим воспитанием и был сторонником жизни в бедности и аскетических условиях, разделяя эту бедность со своим народом. По отношению к женщинам он вёл себя довольно отстранённо, предпочитая по минимуму появляться в женском обществе, что было вызвано опять же его природной скромностью. Впечатление об этом человеке складывалось как о личности религиозной, с большой внутренней концентрацией и силой духа, беспощадной к врагам и жаждущей большой власти.
Однажды один человек, близко знавший Масуда, сказал мне: «Каждый, кто знал Масуда первые пять лет, обожал его и не верил никаким компрометирующим его слухам, но те, кто был знаком с ним больше пяти лет, ненавидели его и не верили ни одному хорошему слову, сказанному в его адрес». Другой рассказывал о том, как Масуд тренировался в карате, по которому имел чёрный пояс, на пленных, которых захватывал в междоусобицах, забивая их до полусмерти. Крови он пролил немало, но для него это была вражеская кровь, поэтому он гордился этим фактом. Но, как метко подметил один российский журналист, описывавший жуткую казнь Наджибуллы талибами, Масуд был настолько потрясён их страшной и безумной жестокостью, что «на их фоне почувствовал себя чуть ли не демократом».
Тем временем мы подошли к дому, и нам навстречу вышел двенадцатилетний сын Ахмад Шаха, худенький приветливый мальчик в белом афганском костюме. Он гостеприимно пригласил нас пройти в сад и, убедившись, что мы удобно расположились и к нам вышли взрослые, незаметно ушёл на отдалённую террасу. Там за пластмассовым белым столом сидели на стульях шесть седобородых старцев лет восьмидесяти. Он сел рядом с этими стариками и начал о чём-то разговаривать с ними. Странно было видеть этого мальчика беседующим со старейшинами родов, и меня заинтересовало, на какую тему столь серьёзно разговаривали такие разные по возрасту люди. Я тихонько спросила об этом сопровождавшую меня женщину и выяснила, что они обсуждают законы ислама и пытаются разрешить проблемы и споры, возникшие между различными семействами и кланами, живущими в долине. «Правителей готовят с детства, — объясняла она, — поэтому к тому времени, когда мальчик станет взрослым, он будет знать каждую местную семью и род, что позволит ему в дальнейшем легче подбирать себе единомышленников».
Я тем временем с любопытством разглядывала новый дом «панджшерского льва» на возвышенности. Он был выстроен из больших горных валунов, сложенных искусными руками афганских строителей. Поднявшись по невысоким ступенькам наверх, по сторонам которых в металлических желобках струилась родниковая вода, мы увидели, как крутящиеся фонтанчики орошали сад и цветники.
Мы зашли в двухэтажный дом. В просторном зале первого этажа на обшитых бархатом матрацах сидело много женщин. Стены комнаты были увешаны фотографиями Ахмад Шаха. Особенно мне запомнилась одна, где он был снят с американским военным на фоне совершающего посадку вертолёта. Ветер развивал его вьющиеся волосы, на голове не было привычной афганской шапки-пакули, и он улыбался широкой беззаботной улыбкой. «Наверно, какой-нибудь генерал ЦРУ, — с ехидством подумала я. — А раз поставил на видное место, значит, закадычный дружок».
К нам вышла молодая, лет тридцати пяти, женщина, закутанная в белую иранскую чадру для намаза. Она была очень приветлива и мила в обращении, мы беседовали с ней около часа. Напротив нас на матраце, прямо под портретом отца, спала младшая шестилетняя дочь Ахмад Шаха. Нас угощали речной форелью, пожаренной на масле. Она действительно была необыкновенно вкусной. А миндаль и тутовник были сравнимы только с бадахшанскими и подавались с травяными чаями. От таких угощений мы чувствовали себя полными энергии, но от чистого воздуха постоянно клонило ко сну.
С мужчинами встречался доктор Абдулла, врач Масуда, ставший впоследствии начальником управления здравоохранения, затем министром иностранных дел и премьер-министром Афганистана. Он был среднего роста, приятной наружности, красиво одет (этакий франт с хорошим одеколоном), красноречив: будучи таджиком, хорошо говорил на пушту и владел английским. Бесспорно, доктор Абдулла являл собой личность харизматичную, так как при общении умел не просто расположить к себе человека и внушить ему доверие, но и подвергнуть собеседника нужному ему влиянию. Со стороны я наблюдала, как он общался с людьми — это действительно напоминало приём врача, когда доктор внимательно и участливо выслушивает проблему пациента, а потом ставит диагноз и выписывает рецепт от мучающего недуга. Умение спокойно, терпеливо и до конца выслушивать собеседника, не перебивая и не вставляя реплик, удивило меня в этом панджшерце, так как это довольно редкое явление в афганской среде. При этом сам он оставался непроницаемым и никогда не выходил из себя, хотя чувствовалось, что это спокойствие наносное. Его выдавали глаза, которые то прищуривались, то становились отстранёнными и холодными, когда собеседник его раздражал, и тогда легко верилось в то, что он способен с таким же спокойствием устранить ненужных ему конкурентов.
Уходя, я не удержалась, чтобы не задать одной из жительниц долины каверзный вопрос:
— А что теперь, когда с нами нет глубокопочитаемого Ахмад Шаха, будут ли панджшерцы противостоять иностранному влиянию?
— История Панджшера и его народа говорят сами за себя и не нуждаются в моих комментариях, — ответила она мне.
На обратном пути все ехали молча, погружённые в свои мысли. Я попала в машину свёкра и осторожно косилась на него. Он сидел рядом со мной на заднем сиденье просторного бежевого салона огромного белого джипа. Когда он отворачивался, я опускала вниз потолочные мониторы и нажимала все кнопки подряд, что меня очень развлекало.
Хан Ага Сахиб (так называли его все) действительно выглядел очень величественно: дорогое чёрное пальто из тончайшего кашемира, красивый с вышитым воротом национальный костюм тёмного цвета, золотые перстни с бриллиантами солидных размеров, золотые часы, в руках чётки из полудрагоценных камней. Он перебирал чётки пальцами, а губы беззвучно шептали редко прерываемую молитву исмаилитов: «Йа Али, маула Али, Йа Али мадад», то есть «О Али, наш Господин Али, помоги нам!»
Все мы знали, что он молится каждую ночь и спит лишь по три-четыре часа ночью и несколько часов в обед. Исмаилиты утверждали, что молитва их «пира», то есть «суфийского святого» (а его почитали именно в таком качестве), способна и спасти жизнь человеку, и отнять её у него. И теперь этот очень непростой человек находился в одной машине со мной, и я видела, что он о чём-то сосредоточенно думает. Мне казалось, что это связано с его длительной беседой с доктором Абдуллой.
Но кто мог проникнуть в его мысли?..
Увольнение муллы
По возвращении из Панджшера я снова окунулась в работу. Каждое утро в пять утра звенел будильник, и я с телохранителями выезжала в офис.
Однажды, когда мы ехали как обычно в машине, навстречу нам выехала колонна американских бронеавтомобилей «Хамви». Они выглядели очень эффектно: цвета хаки и песка, широкие и будто расплющенные, с башнями, внутри которых стояли пулемётчики. Я ахнула от удивления, когда со всех сторон мимо нас стали проезжать такие невиданные машины. Рука сама потянулась за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть хоть пару из них. Поскольку джип был высокий, моё сиденье находилось практически наравне с пулемётчиками. И я, дождавшись, когда мимо проедет очередной «Хамви», прислонила фотоаппарат к стеклу.
Вдруг солнце дало отблеск в объективе фотоаппарата. Что тут было! Американский пулемётчик молниеносно отреагировал на отблеск в машине, очевидно, приняв его за блеск прицела, и через считанную долю секунды прямо мне в лоб было направлено дуло пулемёта. Я охнула и уронила фотоаппарат на пол. Американец увидел моё перепуганное лицо, понял, что это был фотоаппарат. На мгновение наши глаза встретились, и я воочию увидела в них смерть — страшный холодный взгляд убийцы. Его палец лежал на спусковом крючке, и он, не шелохнувшись, проезжал мимо нашей машины.
«Замри и не двигайся...» — шептал мне телохранитель. Он и водитель сидели почти не дыша, понимая, что любое наше движение чревато смертью. Когда машина проехала, они не могли на меня орать согласно субординации, хотя было видно, что им очень этого хочется. Меня прошиб холодный пот, они отобрали у меня фотоаппарат.
В другой раз, когда мы с этой же компанией ехали по Кабулу, я решила заехать в магазин на «Чикен стрит», этаком своеобразном кабульском Арбате.
Там продавались очень красивые сумки из натуральной кожи светло-жёлтого цвета. Телохранители согласились зайти в «Дукан» с условием, что выходить я не буду, а они принесут мне в машину несколько штук на выбор. Мы остановились, и они пошли в магазин. Вдруг напротив нашей машины остановился джип, точная копия моего, в котором сидели такие же телохранители, как у меня. Мне стало интересно, кто бы это мог быть. Я с интересом наблюдала, ожидая увидеть хозяина машины, но то, что я увидела, стало для меня большой неожиданностью.
Задняя дверь машины плавно приоткрылась, и из неё вышел молодой стройный афганец в очень нарядной одежде. Но его вид был совсем необычным. У него были длинные тёмные волосы, вьющиеся локонами ниже плеч, бархатный бордовый жилет с круглыми зеркальцами, весь в золотой вышивке, и фиолетовые шёлковые просторные штаны. Ходил он очень манерно, показывая пальцем в перстнях, что бы он хотел купить, а телохранители сгребали всё подряд и тащили в машину. Я чуть не выпала из машины от такого зрелища, так как количество золотых украшений на нём дало бы фору любой афганской моднице.
Мой водитель ухмыльнулся и прокомментировал:
— Бача приехал за покупками.
До меня уже дошло, кто это такой, поэтому я не стала расспрашивать, но вечером пересказала родственницам, какого красавчика я видела, вызвав своим обескураженным лицом приступ их веселья.
Как я узнала из рассказов, мужеложство всегда было распространено в Афганистане. Ещё во времена англо-афганских войн англичане привозили подарки любимым мальчикам в гаремах афганских шахов. Этот отвратительный обычай распространён и сейчас, причем внутри самых разных этнических групп, но в среде самих исмаилитов-хазарейцев я этой мерзости не наблюдала, и они с нескрываемым отвращением рассказывали мне о подобных случаях.
На работе, как всегда, не обходилось без приключений, и по-прежнему в одном и том же отделении, расположенном в бедном квартале на отшибе. Теперь, когда всё утряслось с местными бандитами, начались разборки внутри персонала. Проблема заключалась в том, что именно в этом отделении помимо языковых и компьютерных курсов были организованы занятия по Корану, и один из преподавателей оказался весьма ушлым и склочным муллой.
— Я не понимаю, зачем мне нужен мулла на языковых курсах! —возмущалась я.
— Ты должна понимать, что мы занимаемся не только светским, но и религиозным воспитанием молодёжи нашей исмаилитской общины, — резонно возражали мне.
Я задумалась, что делать, так как пройдоха-мулла перессорил всех учителей, которые по очереди бегали ко мне жаловаться. И тогда я поручила тайно подыскать кандидата для его замены, чтобы избежать срыва учебного процесса, и, пока искали человека, всё с большим раздражением наблюдала за его выходками.
Наконец мне сообщили, что замена найдена, и привели в кабинет молодого парнишку, знавшего Коран наизусть.
Когда он зашёл, то так волновался, что мне стало его жалко.
— Салам. Как тебя зовут? — обратилась я к нему дружелюбно.
— Салам, госпожа, я Шерали, — прерывистым голосом ответил он, глядя в пол.
— Ты хочешь учить детей Корану? — вновь спросила я.
— Очень, госпожа, — продолжая глядеть в пол, пробормотал он.
— А ты уверен, что сможешь это делать на высоком уровне? — решила я вывести его хотя бы на пару связных фраз.
— Я научу детей всему, что знаю сам, — уже более уверенно и спокойно ответил он.
— Вот и прекрасно! — удовлетворившись полученным ответом, перестала я его мучить. — Приступай с завтрашнего дня.
Парень поклонился и, пятясь, вышел из кабинета.
— А теперь зовите муллу сюда, — сказала я и села на место.
Вошёл мужчина лет сорока в чалме и тонкой коричневой мантии. Ухмыльнувшись, он собирался сесть на стул напротив моего стола.
— А кто вам предлагал сесть? — резко остановила я его.
— Для начала следует поздороваться, — скривившись, процедил он.
— Не считаю нужным, — ледяным тоном произнесла я. — Итак, ближе к делу. Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты закрыл свой поганый рот и перестал стравливать учителей вдвое младше тебя?!
— Да кто ты такая, чтоб мне указывать, русская кафирка! — мулла с нескрываемой ненавистью смотрел мне в глаза.
— Я та, кто каждый месяц платит тебе зарплату, — всё тем же ледяным тоном парировала я. — А насчёт «кафирки», — тут я указала пальцем на дверь, и он дёрнулся назад, — молись Аллаху, чтобы мой телохранитель за дверью не услышал и не перерезал тебе глотку. Ты же вроде достаточно хорошо его знаешь?!
Мулла весь перекосился, но промолчал.
— Итак, ты уволен, — я уже успокоилась и потеряла к нему всякий интерес. — И чтобы я тебя здесь больше не видела. Я понятно выражаюсь?!
— Я авторитетный мулла в этом районе, меня здесь все знают и уважают. Я подниму на тебя всю местную мафию, — явно работая на публику, грозно сотрясал воздух мулла.
— Неужели?! — спросила я, хитро улыбнувшись при мысли, что только вчера заплатила им за три месяца вперёд. — А ты попробуй…
Мулла выскочил, как ошпаренный, и в комнату влетел мой заместитель, слушавший всё под дверью.
— Госпожа, вы богиня! — с восторженным видом бегал он вокруг стола. — Дайте мне поцеловать вашу руку! Вы первая, кто на это решился.
Слух о том, что я с треском уволила всем известного муллу, разнёсся по всей округе. А сам факт, что его выкинула женщина, сделал из него посмешище вдвойне. Я становилась известной личностью, а дома всё шло кувырком…
Мои стремительные успехи в работе вызывали зависть женской половины семьи. Я практически перестала с ними общаться, проводя всё время на работе. В реальности же мне было просто неинтересно с ними общаться. К тому же отец мужа всё более ко мне располагался, так как на тот момент ему была нужна моя работа. Последней каплей терпения стало то, что мои заместители и преподаватели во мне души не чаяли, что тоже многим не нравилось. За моей спиной в строгой тайне готовился женский заговор, имевший целью морально раздавить русскую выскочку.
Помимо внутрисемейных интриг, негативные личностные изменения происходили и с моим мужем, который так и не смог собраться и мобилизовать свои силы после пятилетнего изгнания. Он много пил, бездельничал, потерял ощущение реальности. Днём он спал, а ночью смотрел бесконечные индийские фильмы, пытаясь найти забвение в мире вечно прыгающих на экране индусов и постоянно смакуя свои обиды на весь мир. От того Саида, что я встретила десять лет назад в Москве, не осталось и следа, соответственно, смысл моего пребывания в этой семье тоже терялся. Особенно когда его регулярные попойки переходили в рукоприкладство и бесчисленные унижения.
Всё чаще я задавала себе вопрос: «Что ты тут делаешь? Муж постоянно где-то пропадает и относится к тебе безобразно. Родственники полностью переключились на американцев, и активизация внутрисемейных интриг есть не что иное, как сигнал о желании избавиться от более неуместной невестки из России. Конечно, избавление от русской для них означает твоё моральное уничтожение, которое автоматически влечёт за собой болезни и смерть. Но это их планы, а у тебя есть родители, у которых ты единственная дочь. Да и твой афганский ребёнок никому тут не нужен, так как жён и детей у твоего мужа будет предостаточно, а девочка навсегда останется для них «русским отродьем», которую они спихнут замуж за кого попало в полудетском возрасте. Да, они прекрасно понимают, что ты в этой стране одна и беспомощна. В этом они правы, но не совсем. В конце концов, твой дед был офицером воздушно-десантных войск, и право на попытку борьбы за жизнь имеет каждый человек».
После таких размышлений я начала готовить план побега.
Подготовка к побегу
Я уже довольно хорошо освоилась в Кабуле, а работа давала мне относительную свободу передвижений, хотя при каждом выезде меня сопровождали телохранитель, водитель (который также являлся полноценным телохранителем), женщина из прислуги и один из моих замов — итого три-четыре человека постоянно находились со мной.
В непринуждённых беседах во время поездок по разным местам города я иногда расспрашивала о посольстве России, о после, его характере, проверяла местоположение посольства, узнавала время приёма консульского отдела. Каждый вопрос я задавала разным людям, а при своём телохранителе вообще помалкивала, потому что он был слишком умён.
Интересно, но в будущем, когда я вернусь к простой обывательской жизни, эта многолетняя привычка ездить и ходить везде с несколькими сопровождающими создаст мне массу психологических проблем, а именно: я просто разучусь ходить куда-либо одна. И хотя умом я буду осознавать всю нелепость этой проблемы, но ещё долгое время я буду просить родителей и знакомых ходить вместе со мной на улицу до магазинов, от которых тоже сильно отвыкну.
Но всё это будет потом, а пока я наблюдала и подсчитывала количество постов охраны на этажах дома, сверяла время смены патрулей, изучала характеры охранников каждой смены.
Хочется сказать несколько слов об афганских телохранителях. Их боевая подготовка, оперативная смекалка и быстрота реакции на опасность всегда были предметом моего искреннего восхищения. Они бесчисленное множество раз спасали жизнь членам семьи Надери. Однажды начальник охраны обнаружил смертника с поясом, полным взрывчатки, только по внешним признакам, хотя смертник был одет в афганскую паранджу и передвигался в толпе женщин, направлявшихся в дом на приём.
В другой раз наш телохранитель, спавший в саду на железной кровати с брошенным ватным матрацем сверху, посреди ночи в кромешной темноте по звуку уничтожил четырёх бандитов, пытавшихся проникнуть через стены во двор. Поэтому, наблюдая за этими крайне бдительными людьми в деле, я прекрасно отдавала себе отчёт, что обвести их вокруг пальца мне не удастся. Должно было произойти нечто нестандартное, что отвлекло бы их внимание и нарушило бы их обычную концентрацию.
И тут одно за другим произошли два именно таких события, которые выбили из колеи всех и создали нужную мне обстановку неразберихи, будто само небо давало шанс на побег.
Первым событием стал приезд сводного брата мужа из Лондона. Он постоянно жил в Англии и очень редко бывал у отца в Кабуле, следовательно, был не в курсе внутренних правил безопасности. Увидев его, я поняла, что нужный момент приближается, и начала осуществлять последние подготовительные мероприятия. А именно, нашла внутри мастерской по обработке афганского лазурита сквозной проход на улицу. Мастерская находилась на территории курсов, занимая одно из помещений комплекса. Я начала частенько наведываться в мастерскую, якобы приглядывая красивые столешницы и вазы для своего кабинета. Там я выяснила, что в полдень мастер уходит домой на обед, а мальчишки-подмастерья остаются одни. Помимо этого, я разузнала, что по причине захвата и разрушения моджахедами в 1992 году старого советского здания посольства, расположенного на улице Дар-уль-Аман, российские дипломаты временно расположились в арендуемой вилле в другом фешенебельном районе Кабула под названием Вазир-Акбар-Хан. Мне сказали, что часы приёма консульского отдела Посольства России ограничены с десяти до часу дня. Проблема состояла в том, что в эти часы я обычно отсутствовала на работе, так как школьники в это время учились и курсы были закрыты. К тому же предстояло вывезти дочь, которую очень неохотно со мной отпускали. Препятствий было достаточно, и временами на меня накатывали приступы паники, для борьбы с которой мне пришлось прибегнуть к старому русскому методу: я полезла в кладовую, пытаясь найти там коньяк. Коньяка в кладовой не оказалось, зато рядами стояли ящики с виски, привезённые из американского магазина. Скептически повертев бутылку в руках, я решила, что сойдёт, и вытащила ещё одну из ящика. Постояв немного и прикинув размер планируемого мероприятия, я взяла третью «про запас». Зайдя в комнату, я спрятала бутылки в шкаф. После этого я собрала все свои и дочкины документы и положила их в чёрный портфель, который мне привезла из Лондона свекровь. Портфель был настолько хорош, что прослужил мне потом ещё долгие годы, так как равнозначной замены ему я так и не нашла.
Итак, документы были в порядке, афганских денег я взяла достаточно, начала думать о долларах, но, увы, ключи от сейфа были у мужа, который благополучно где-то прохлаждался третьи сутки. Я была полностью готова, оставалось получить от небес шанс.
И небо сжалилось и послало мне этот шанс, хотя и в весьма экстравагантном виде. Прояснилась ситуация с «женским заговором», и мне объявили, что завтра прибывает первая афганская жена моего мужа.
«Здравствуйте, приехали, — озадачилась я, — вот только её тут не хватало!»
Я смотрела на злорадные ухмыляющиеся лица милых родственниц, но и отметила недовольное лицо свёкра. Моя голова, подогретая виски, лихорадочно работала, я чувствовала, что всё складывается удачно, но от этого становилось ещё страшнее.
Справедливости ради стоит упомянуть, что эта женщина никогда не создавала мне проблем, потому что муж просто ни разу к ней не ездил. Поэтому у меня не было никаких счётов с ней или плохих воспоминаний, наоборот, было даже несколько любопытно. Одновременно она являлась двоюродной сестрой мужа, что и создавало основную проблему в их отношениях. У неё был такой же властный характер, как и у него, даже внешне они были очень похожи. Я подумала, что, может, оно всё к лучшему и ей удастся взять в ежовые рукавицы своего разболтавшегося супруга и привести его в чувство, так как сама уже давно потеряла контроль над ним.
Впоследствии, когда я через несколько лет узнаю о её скоропостижной смерти от инсульта, я пойму, что и ей этого сделать не удалось. И мне будет её по-своему жаль, так как у неё останется сын в подростковом возрасте, с которым моя дочь очень сблизится.
Итак, с приездом первой жены моего мужа всё в доме пошло кувырком. Она чувствовала себя полноправной хозяйкой и «гоняла» все четыре этажа. Слуги, охрана, домочадцы — все носились как угорелые. Свёкор пытался дипломатично самоустраниться, но у него это не получалось. И когда я с очередным заявлением сидела у него в комнате, зашла она и с криком «Что у тебя делает эта вертихвостка?!» запульнула в меня огрызком яблока.
В этом сумасшедшем доме хорошо себя чувствовали только моя дочь и ее сводный брат, которым объяснили, что теперь у них вместо одной мамы целых две и что это выгодно во всех отношениях, так как всё покупать и давать деньги будут двое. Моя десятилетняя дочь ходила за ней повсюду и даже стелила ей постель, чем вызывала её одобрение, в то время как её сыну было тоже любопытно приходить ко мне, но ему запрещали.
Страсти накалялись, муж не нашёл ничего лучше, как просто сбежать к дружкам и вообще не появляться дома. Я тоже целыми днями сидела на курсах по принципу «дальше будешь — целее останешься», но с удовлетворением следила, как телохранители доходили до нужной мне кондиции.
Шли дни, август 2004 года близился к концу. Я ждала каждый день. Три бутылки виски были давно выпиты, и я притащила целый ящик и поставила его уже не в шкаф, а прямо у всех на виду на пол. Никто не делал мне замечания, молча проходя мимо. Через несколько дней томительного ожидания я вдруг услышала в коридоре, что тот самый лондонский брат мужа собирается ехать в город на своей машине.
Будто невидимая сила подтолкнула меня — я непринуждённо подошла к нему и сказала:
— А меня заодно не подкинешь до курсов?
Ничего не подозревающий и по-западному галантный, он ответил:
— Конечно, с удовольствием!
Мои телохранители двинулись за мной, но он отпустил их, сказав, что достаточно будет только забрать меня вечером с работы. Они с видимым колебанием отошли, так как, с одной стороны, это было нарушением порядка обеспечения охраны, но с другой — они не могли ослушаться сына хозяина.
Вбежав в комнату, я лихорадочно схватила две пары сменной одежды для ребёнка, запихнула их в портфель с документами и хлебнула виски прямо из бутылки. В соседней комнате дочка играла в куклы с остальными детьми. «Пойдём к маме на работу, поиграешь на компьютере в игры», — сказала я ей, и она довольная побежала вприпрыжку вперёд меня, так как давно просилась. Мы быстро сели в машину брата и поехали к воротам курсов, где я вышла с дочкой.
Время: 11:30. Охрана довела нас до ворот и уехала с братом. Мы зашли в учительскую комнату, где за столом дремал мой заместитель. Он подскочил с места от неожиданности:
— Госпожа, вы что-то забыли в офисе?
— Да, не мог бы ты дойти до библиотеки и принести мне пару словарей? — непринуждённо попросила я.
— Да, конечно! — кивнул он и вышел.
Дочка тем временем забралась на стул и всеми пальцами одновременно тыкала по клавиатуре. Я стащила её со стула, она возмутилась, но даже не успела пискнуть, как я уже тащила её за руку в лазуритовую мастерскую.
В мастерской, как я и рассчитывала, были только одни подмастерья.
— Салам, госпожа, — поклонились они мне. — Мастер ушёл на обед, если вы что-то хотели, мы можем его позвать.
— Нет, не надо его звать. Я по своим делам, отправляю пару компьютеров в другое отделение. Сейчас заместитель их принесёт, и будем грузить в такси. Может, вы сбегаете и поможете ему их донести? — непринуждённо озвучила я заранее заготовленную фразу.
— Конечно, госпожа, — сказали мальчишки и выбежали из мастерской.
Оставшись одна, я без колебаний шагнула к сквозному выходу. На проезжей части я подняла руку. Старое обшарпанное такси притормозило рядом со мной.
— Куда едем? — таксист вопросительно повернул голову в мою сторону.
— Вазир-Акбар-Хан, Посольство России, — кратко бросила я, и машина быстро отъехала, встроившись в автомобильные ряды и затерявшись в по-полуденному оживлённом уличном движении.
В такси я начала осознавать происходящее, и меня стала охватывать паника, но годы жизни в условиях войны дали мне очень ценный навык, которому меня обучили афганские телохранители. «Запомните, госпожа, — говорили они, — когда вы попадаете в очень опасную ситуацию, то вам следует действовать предельно хладнокровно и без эмоций. Представьте себе, что вы робот, который механически выполняет необходимые действия одно за другим. Только так вы сможете выжить. Научитесь силой воли отключать эмоции и действовать согласно плану».
Впоследствии, когда всё закончится, мне удастся кратко переговорить со своим телохранителем, и он скажет следующее: «Когда вы уехали, госпожа, нам всем чуть не оторвали головы. Очень сильно влетело… Думал, что сразу выкинут со службы, но как-то обошлось. Зато, похоже, вы не пропускали мимо ушей ничего, что мы вам говорили все эти годы, мотали на ус. И я удивлён, что вы ухитрились провести меня самого, знавшего вас как свои пять пальцев».
Я до сих пор с большой теплотой вспоминаю этих людей, ставших для меня учителями жизни и подготовивших меня таким образом, что вся моя дальнейшая работа в непростых профессиональных сферах покажется мне лёгким времяпрепровождением.
Но вернёмся к тому, как мы ехали в старом жёлтом такси по направлению к посольству России.
Только мы отъехали от здания курсов, как сзади прямо в бампер такси въехала какая-то машина. Таксист остановился и приоткрыл дверь, собираясь выяснять отношения с виновником аварии.
— Подождите! Сколько вам нужно на ремонт? — окликнула я его и сунула пачку афгани.
Таксист, вытаращив глаза, газанул так, что через короткое время мы были на месте. Высадив нас, он мгновенно уехал, боясь, как бы я не одумалась и не потребовала деньги обратно.
Крепко держа дочку за руку, я быстрым шагом направилась к посольству. На мне была надета чёрная арабская паранджа, поскольку я так и не научилась носить голубую афганскую. На дочке же был белый афганский костюмчик со штанишками с ручной вышивкой по вороту.
Вскоре я услышала русскую речь, два сотрудника охраны посольства переговаривались между собой. Я ускорила шаг и почти бегом направилась к ним. Увидев бегущую на них женщину в чёрной парандже и с афганским ребёнком, они машинально направили автоматы в мою сторону.
— Стоять! Кто такие?! — выкрикнули они по-русски.
Заметив наставленное на меня оружие, я приостановила шаг:
— Я на приём к консулу, доложите как можно скорее.
Солдаты застыли в нерешительности, услышав русскую речь без акцента. Они предложили мне подождать в небольшой сторожевой будке, пока связывались с консулом. Прошло около двадцати минут, а меня всё не пускали внутрь.
— Поймите, я не могу долго ждать, мне надо быстрее, а то скоро сюда приедут, — пыталась объяснить я.
— Проходите, — наконец ответили мне, и я зашла внутрь консульского отдела.
Меня встретил пожилой мужчина:
— Консул на выезде, скоро будет. Я дежурный сотрудник. Слушаю вас, по какому вопросу обращаетесь?
Я начала сбивчиво и путано объяснять ситуацию, всё время пытаясь узнать, когда же прибудет консул. Устав слушать мою неразбериху, дипломат молча протянул мне лист бумаги:
— Изложите суть вопроса в письменном виде.
Я дрожащими руками взяла ручку, понимая, что не в состоянии написать ни слова.
— А можно я просто посижу? — жалобно попросила я, и он, кивнув, вышел из зала.
Тут раздался звонок в дверь: это был консул. Когда он вошёл, то даже несмотря на чувство сильнейшего стресса, в котором я пребывала, его внешность меня поразила: тёмные волнистые волосы, ярко-голубые глаза, правильные черты лица.
Консул остановился напротив и несколько минут молча меня слушал. По его лицу было видно, что он лихорадочно осмысливает происходящее.
— Надери?! Та русская, что замужем за сыном? Сбежала? Охрана! — крикнул он и выскочил наружу.
Что тут началось!..
Все стали бегать, отовсюду слышались переговоры по рации. Меня с дочкой отвели во внутренний просторный зал, где нас встретили мужчины среднего возраста в тельняшках, очень крепкого телосложения, вероятно, из числа тех самых, что в своё время здесь воевали. Несмотря на царящие в посольстве суматоху и суету, у них было прекрасное настроение:
— Привет, красавица! Серёга, смотри, какая симпатичная девчонка освобождается.
Серёга подошёл с банкой солёных огурцов.
— Такое дело надо обмыть! — радостно провозгласил он и торжественно водрузил банку на стол. — Эксклюзив! Специально для вас! На днях с родины доставили!
Он с нескрываемым наслаждением начал аккуратно резать чёрный хлеб, раскладывая деликатесы по тарелкам.
Меня сильно тошнило от ранее выпитого без всякой закуски виски, поэтому при виде водки я замахала обеими руками:
— Я больше не могу! Кажется, перебрала виски.
Серёга понимающе закивал головой:
— Не понимаю, как эту гадость вообще можно пить. То ли дело водочка! Тогда давай, за встречу!
Суматоха в посольстве усиливалась по нарастающей. Под окном собралась вся охрана посольства. Двум моим новым друзьям, с которыми мы продолжали отмечать встречу, казалось, было абсолютно всё равно на происходящее. Они открыли окно и стали переговариваться со стоящими там военными. Я услышала, как Серёга отдавал им приказы по дислокации и распределению людей на постах. Второй, Олег, вообще не обращал на них внимания, пытаясь найти общий язык с моей маленькой полуафганкой, которая никогда не была в России, не считая того, что родилась в Москве и русских видела очень редко, так как до Кабула жила в Иране.
— Мама, это твои родственники из Москвы? — спросила она на афганском, серьёзно разглядывая Олега.
— Ну, не совсем родственники, но они русские, и я тоже.
— А почему они ходят в полосатых кофтах? — сказала она и ткнула пальцем в его тельняшку.
— Это их военная форма.
— А почему на руках рисунки, это хна?
— Нет, это татуировки.
Олег понял, что она спрашивает про него и заулыбался ещё радостнее, демонстрируя ей свой наряд и татуировки на внушительных бицепсах. Глядя на его сияющее лицо, создавалось впечатление, что мы пришли к ним в гости на вечеринку, и это меня совершенно сбивало с толку, так как на улице происходило явно что-то очень пугающее.
В зал вошёл консул и сказал, что прибыли родственники мужа и ведут переговоры, предлагая мне успокоиться и вернуться домой, а также клятвенно заверяя, что мой побег останется без последствий. «Ну, подумаешь, поссорились, понервничали, семейные отношения, у кого не бывает», — дружелюбно говорил один из зятьёв, владевший русским языком. При этом консул протянул мне мой, переданный родственниками, складной мобильный телефон на случай, если я захочу с ними поговорить.
Я прекрасно понимала, что последствия будут, и молча подняла край кофты, чтобы были видны синяки от последней пьяной бойни муженька. Консул нахмурился.
— У меня к вам просьба, если можно, — обратилась я к нему.
— Да, конечно, я вас слушаю, — он серьёзно смотрел на меня.
— Если вы примете решение отдать меня им обратно, то ребёнка отправьте в Москву к моим родителям, а меня прикажите вашим ребятам застрелить, чтобы я умерла быстро. Оказывается, не всё равно, как умирать, и когда человек умирает без унижений и издевательств, но от рук своих, это нестрашно. Это избавление.
Сказав это, я швырнула свой мобильный телефон о кафельный пол, и он разлетелся вдребезги. Консул охнул и быстрыми шагами вышел из комнаты. «Проинформировали посла, — услышала я его голос из соседней комнаты, — даём ноту в Консульский департамент, разыскиваем родителей».
После этого он накинул на светлую рубашку бронежилет, и под охраной «заслона» снова вышел к моим родственникам. Он объявил им об отказе в моей выдаче, обосновывая это тем, что по ситуации доложено в Москву и ожидается решение, которое посольство будет неукоснительно выполнять.
После того как мои родственники поняли, что выходить я не собираюсь, и им предлагают вернуться ни с чем, тон их разговора кардинально изменился. Исчезли притворные улыбки и реверансы, посыпались угрозы:
— Если женщина из нашей семьи останется на ночь у вас, это станет для нас позором! Быстро выдавайте нам её или от вашего посольства не останется и камня на камне! Мы подорвём всех вас!
В это время прибыл посол. Когда он вошёл в комнату, я сидела в оцепенении, уставившись в одну точку.
— Здравствуйте! — с непринуждённым видом обратился он к присутствующим. — Что тут у нас стряслось?
Я посмотрела на него и снова удивилась. Посол был высокого роста, в шикарном белом костюме. Несмотря на то что я его видела впервые, я была наслышана о нём. Его резиденция, вся в спутниковых антеннах, находилась недалеко от нашего дома в Кабуле, и каждый раз, когда мы проезжали мимо, афганцы не могли удержаться от комментариев: «Ну и русские! Нового посла нам прислали, как специально выбирали. Все его боятся, такого крутого нрава, упаси Аллах! Ребята говорят, с ним лучше по-хорошему договариваться и не портить ему настроение. Уж больно суров».
Наслушавшись таких разговоров, я с опаской глядела на посла из своего уголка, ожидая грома и молний. Но он вдруг развернулся ко мне, широко улыбнулся и весело сказал:
— Ну, и что ты тут вся перепуганная сидишь? Домой поедешь?
Услышав это, я от радости чуть не подпрыгнула, а он уже выходил из комнаты.
— Так! Я что-то не понял! Это мне угрожают?! Камня на камне? Ну, сейчас я им устрою! — услышала я его громовой голос из коридора.
Не знаю, что посол сделал, но мои родственники почему-то сразу куда-то исчезли, оставив невдалеке несколько человек для наблюдения за посольством.
Тем временем пришёл ответ из Москвы. Консульский департамент МИДа поручал посольству РФ в Кабуле принять все меры по защите меня и ребёнка. Москва взяла данный вопрос под контроль. Когда мне сообщили об этом, я молча кивнула. Я думала о том, что родина меня не бросила, о том, что посол взял на себя серьёзный риск, о том, что из-за меня сейчас все дипломаты находятся под угрозой, что военные постоянно ходят под моим окном. И никто ни разу не упрекнул меня. Словно щитом, закрыли они меня, истерзанную, измученную, прошедшую все адовы муки, отомстили за все мои унижения, надругательства, издёвки, что «тысячи русских тут сдохли и ты плюс одна», спасли не только меня, но и моего единственного ребёнка.
Угроза нападения была воспринята посольством серьёзно, шла работа по всем каналам, чтобы предотвратить негативный сценарий. Все торопились, так как время, полученное путём переговоров, было краткой передышкой перед последующим непредсказуемым шагом моих родственников, имевших довольно серьёзные боевые ресурсы. Они тоже готовились к действиям на следующий день, при этом количественно, естественно, их было несравнимо больше, так как имевшиеся в их распоряжении регулярные силы, готовые к мобилизации в любой момент, составляли более десяти тысяч человек, не говоря уже о силах союзников, с которыми они всегда выступали в альянсе, или о посылаемых ими федаи , которых боялись даже очень влиятельные политические фигуры. И когда в моём помутнённом от страха сознании мелькали эти соотношения сил, то я удивлялась храбрости посла, который, прекрасно осознавая всё это, принял решение защитить любой ценой попавшую в беду русскую девчонку.
Прибыли ещё военные, все в тонких проводках, и началась подготовка особой операции с целью моего вывоза. Казалось, что приказ, полученный ими из Москвы, запустил в движение какие-то неведомые силы. Откуда-то появлялись и затем исчезали люди, всё вокруг буквально ходило ходуном. Снаружи дежурили машины мужа. Иногда они уезжали, оставляя всего несколько человек для наблюдения за посольством.
Тем временем дочка освоилась и хвостом ходила за охраной-«заслоновцами», как их все называли. Больше всего проводов было у Макса, отчего он приходил в неописуемый восторг. Не в силах оторвать взгляд от мигающих детекторов, она заворожённо ходила вокруг него кругами, пытаясь дотронуться до всех раций. Затем подбегала ко мне и с широко открытыми глазами шептала: «Мама, эти дяди — русские роботы!» А потом хмурила бровки, делая вид, что разговаривает по рации и с жутким акцентом декларировала: «Максь! Максь! Поле! Дэвай!» Макс и его товарищ улыбались, наблюдая, как она их изображает, и фотографировались с нами на память.
Для нашего вывоза консул выбрал утренний рейс азербайджанских авиалиний «Азал». В то время это был единственный авиарейс из Кабула в страны СНГ, который осуществлялся один раз в неделю. Мои родственники, вероятно, в суматохе, вызванной моим побегом, забыли о существовании этого рейса, да и билеты на него были давно распроданы. Всё надо было делать очень быстро, от этого зависело всё. В ту ночь в посольстве России в Кабуле не спал никто, кроме меня.
На следующее утро, а именно 24 августа 2004 года, нас разбудили затемно. В пять утра пора было выезжать в аэропорт на семичасовой рейс, удачно совпавший с моим побегом. Я наблюдала, как посольские машины то и дело выезжали из ворот, проверяя, кто будет за ними следовать. Все вокруг двигались, слова переговоров по рации раздавались со всех сторон. Я сидела с вещами, готовая к отъезду. Я выспалась, уже было нестрашно, хотя напряжение сил было колоссальное.
Подъехал огромный «Шеврале Субурбан», броневик посла с затемнёнными стёклами, за ним следовали машины сопровождения. Меня и ребёнка провели на заднее сиденье в третьем ряду и посадили спиной к водителю. Двое «заслоновцев» сели по обеим сторонам от нас. Дочка, увидев Макса, собралась было лезть через сидения к нему, и тогда он сел рядом с ней.
— Смотрите внимательно! Если увидите знакомые лица, сразу дайте нам знать, — сказали мне, и я утвердительно кивнула.
Броневик выехал за ворота посольства и направился в сторону аэропорта. Я крутила головой, пытаясь рассмотреть людей по обе стороны дороги. Но мне сказали, чтобы я не двигалась резко и сидела в одном положении. Мы ехали около двадцати минут, «хвостов» за нами не было.
Впоследствии я узнаю, что готовые к действиям родственники приедут к посольству через несколько часов после нашего отъезда, и к ним выйдет консул, который сообщит, что меня уже нет в стране. Скорость осуществления моей эвакуации станет для них потрясением на многие годы. И когда спустя время они будут мне звонить, то единственным вопросом станет: «Как русские смогли тебя вывезти за одну ночь?!», на что я им отвечу: «Просто русские в ту ночь не спали...»
Когда наш броневик подъехал к территории аэропорта, я поразилась, что он был пуст. Я хотела было спросить, где люди, но промолчала. Нас встретил консул, который провёл меня и дочку в перронный автобус, который также был совершенно пустой. Из окна автобуса я видела несколько медленно едущих по обеим сторонам посольских машин со спецназом.
Без досмотра и прочих формальностей автобус проехал на территорию взлётной полосы, где мы снова пересели в бронированный «Шевроле» посла, который подвёз нас прямо к трапу самолёта азербайджанских авиалиний, когда он был уже полон и готовился к взлёту.
От радости, что всё остаётся позади, я бросилась консулу на шею, благодаря его за спасение себя и ребёнка. Он тоже растрогался и пожелал нам счастливого полёта.
Поднимаясь по трапу, я оглянулась и увидела длинный автобус, консула, стоящего у трапа и разговаривающего по телефону, машины с русскими военными. Они оставались, а я уезжала домой.
Азербайджанский сотрудник из состава экипажа, не сказав ни слова, быстро провёл нас в салон бизнес-класса, указав места. Пассажиров действительно было много. Когда я наконец села на своё место, рядом расположился незнакомый мужчина восточной внешности.
— Здравствуйте, Юлия, — приветливо поздоровался он. — Если вы не против, я составлю вам компанию в этом путешествии.
Я была не против, хотя подумала, что это уже лишние предосторожности, так как на самолёте «по-любому довезут», но всё оказалось не так просто.
Самолёт взлетел, взяв курс на Баку. Я сидела в просторном салоне бизнес-класса, всё ещё не веря, что всё получилось и я лечу домой. Мой спутник налил в бокал белого вина и протянул его мне:
— Ну что? За возвращение на родину?
— Да, за родину, — словно во сне, ответила я.
Приземлившись в Баку, мы прошли в очень красивый зал ожидания, где расположились в удобных кожаных креслах.
— Чем собираешься заниматься в Москве? — задал неожиданный вопрос мой попутчик.
— Даже не знаю… — рассеянно ответила я, так как эта мысль ни разу мне не приходила.
— А что ты умеешь делать? — повернулся он, сверля меня проницательным взглядом сквозь стёкла круглых очков.
— Ну-у… «Я хорошо знаю фарси и английский», —сказала я первое, что пришло на ум.
— Что ж, это уже кое-что, — задумчиво сказал он, рассматривая содержимое бокала на свету. — Что касается афганцев, то дорожка туда тебе заказана надолго, но вот что касается иранцев, почему бы и нет?
— Кого?! Иранцев? — теперь уже я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет. — Меня достали все! И афганцы, и иранцы, я не хочу видеть никого!
— Не спорю, но начиная с этого момента, ты уже не невестка богатого афганского политика, а мать, которой надо содержать и растить ребёнка, так что подумай.
Пока мы подобным образом вели беседу, мимо нас курсировали разодетые «в пух и прах» азербайджанские толстосумы со своими эффектными подругами на высоченных шпильках, с длинными, выкрашенными в соломенный цвет волосами, с кроваво-красными накладными ногтями и в коротких юбках. Отвыкнув за долгие десять лет жизни на Востоке от подобного стиля одежды, я с удивлением разглядывала их смелые наряды, а дочка вообще сидела не шелохнувшись, то и дело оглядываясь на меня, причём каждый раз глаза у неё округлялись всё больше.
Что касается меня, то на мне была всё та же чёрная арабская паранджа с причудливой вышивкой. На голове уже не было платка, а длинные кудрявые волосы растрепались во все стороны и стояли копной. На запястьях позвякивали золотые браслеты, а на каждом пальце было по золотому кольцу из арабского золота. Когда я зашла в белый кафельный туалет и увидела своё отражение в огромном зеркале с матовой подсветкой, то сама озадачилась своим диковатым видом: «Мда… Красавица… Ладно, как-нибудь доеду».
И снова вокруг стало происходить нечто странное. Прошёл час, второй, третий, а наш рейс на Москву задерживался по непонятным причинам. Мой попутчик стал куда-то уходить и разговаривать по телефону. Когда он вернулся, то выглядел весьма озабоченным, хоть и пытался не подавать вида.
— Что-то случилось? — спросила я его.
— Нет, всё в порядке, просто «Домодедово» пока не готов принять наш самолёт. Но это технические вещи, скоро полетим. Вам же здесь комфортно?
— Да уж, пожалуй, потерплю как-нибудь бакинский VIP-зал, — пыталась шутить я, хотя понимала, что он что-то скрывает.
Если бы он в тот момент сказал, что пока мы сидели в зале ожидания, две дагестанские смертницы взрывали два пассажирских лайнера при вылете из «Домодедово», куда нам предстояло приземляться, то я прямо там рухнула бы в обморок. Но он продолжал как ни в чём не бывало разговаривать с дочкой на дари и отвлекал моё внимание посторонними темами. Я знала, что родители должны были встречать меня в «Домодедово», и беспокоилась, что им придётся ждать задерживающийся рейс.
Наконец объявили посадку на Москву, и я с чёрным портфелем наперевес, взяв дочку за руку, направилась к пункту досмотра. Азербайджанских бизнесменов ни капли не смутил мой экстравагантный наряд и причёска, и, пока я добиралась до самолёта, в руке у меня оказалось около пяти визитных карточек.
— А это ещё что такое?! Что у вас в руках? — воскликнул мой сопровождающий, вытаскивая визитки из моих пальцев. — Зачем вы их собираете?!
Я не знала, что ответить, так как брала визитки машинально. Он выкинул их в мусорную корзину и подтолкнул меня к креслу. Только я устроилась на сиденье, как провалилась в глубокий сон. Очнулась я оттого, что мой спутник тряс меня за плечо: «Прибыли, садимся в ,,Домодедово“». Я выспалась и чувствовала себя гораздо лучше. «Идите за мной на паспортный контроль», — приказал он мне, и я послушно поплелась вслед за ним.
В аэропорту было столько овчарок и военных, что я спросонья шарахнулась от них в сторону. Почему-то мой вид и чёрная арабская паранджа, в отличие от весёлых азербайджанских таможенников, им особенно не нравились. Отовсюду на меня лаяли овчарки, а военные не сводили глаз.
«Вот так возвращение домой…», — ошалело думала я, не понимая, что происходит.
В этом жутком коридоре лающих овчарок мы подошли к кабинкам паспортного контроля. Здесь мы разделились, так как мой сопровождающий ушёл в проход для дипломатов, а я с ребёнком осталась в общей очереди. Когда я подошла к пограничнику и протянула свой паспорт, он стал медленно его листать. Все листы моего паспорта были исписаны на фарси вязью от иранских и афганских виз вперемешку со штампами среднеазиатских республик. Пограничник поднял голову, пристально оглядывая меня в чёрной парандже и ребёнка в афганском костюме. В первый и в последний раз за всю свою жизнь я увидела, как меняется всегда каменное и невозмутимое лицо пограничника.
— Вы когда в последний раз были в России? — наконец выговорил он.
— Точно не помню. Лет десять назад… — непринуждённо ответила я.
После этого рука пограничника решительно потянулась к телефону. Тут я поняла, зачем со мной отправили моего очень ценного попутчика, так как он уже появился с другой стороны кабины и начал что-то говорить пограничнику. Тот вышел, и они оба ушли. Очередь недовольно забормотала и перетекла к соседней кабине, дочка начала дёргать меня за край паранджи, просясь приподнять её и дать посмотреть, кто сидит в кабине и что там происходит.
Они отсутствовали довольно долго. Наконец пограничник быстро зашёл в кабинку и, не глядя на меня, сразу поставил штамп в паспорт: «Проходите!» Я подхватила портфель и ребёнка и быстро выскользнула в зал.
Сначала я попрощалась с моим так и оставшимся неизвестным другом, который мне очень помог в этом путешествии. «Запомни всё, что я тебе говорил», — сказал он мне на прощание.
Больше я его никогда не видела.
В зале ожидания «Домодедово» меня встречали перепуганные родители.
— Сегодня смертницы взорвали два самолёта! — выпалили они. — Мы чуть с ума не сошли, пока ждали в аэропорту. Сначала объявили, что один самолёт из «Домодедово» взорвали, потом второй! И твой рейс всё не прилетал!
Я плохо понимала, что они говорили: мозг будто поставил защитную преграду и затормаживал восприятие негативной информации. Но уже тогда я начала осознавать, что приехала с одной войны на другую.
Тем временем мои родители знакомились с внучкой, которую не видели много лет. Она знала, что это её русские дедушка и бабушка, но не понимала, что они говорят ей по-русски, поэтому смотрела на них, смешно вытаращив глаза.
— Пойдём быстрее домой, — сказала мне мама. — Я уже наготовила борща.
Мы вышли из аэропорта и сели в микроавтобус, который довёз нас до станции метро «Домодедовская», где мы спустились в подземку. Впервые после долгих лет я попала в московское метро и шла, как во сне. Ещё только этой ночью я была в Кабуле и вот уже еду с перепуганным ребёнком в вагоне московского метро. Люди косились на меня, с интересом разглядывая моё арабское облачение и афганскую одежду дочери. А я с таким же интересом смотрела на давно забытую одежду московских модниц.
Жизнь в Москве
Прошла неделя. Наступило 31 августа 2004 года. Вокруг царило радостное оживление, повсюду сновали школьники и их родители, готовясь к началу нового учебного года, и мы с мамой направились к метро, чтобы купить цветы для дочери, которую приняли в школу, где мама работала учителем истории старших классов.
У метро «Рижская» продавцы цветов наперебой предлагали красочные букеты. Вытащив красивые красно-белые гладиолусы, азербайджанский продавец одним ловким движением обернул их прозрачной плёнкой и вручил мне.
— Счастливого учебного года! — торжественно провозгласил он с забавным акцентом. И я улыбнулась в ответ, отметив про себя, что неделю назад эвакуировалась на азербайджанском самолёте и что теперь представитель этой национальности напутствует мою дочь в школу.
«Ну что же, — думала я, окидывая взглядом радостную суету. — Жизнь продолжается, и эта жизнь обязательно будет лучше прежней».
Зайдя домой, я распахнула кухонные окна. Свежий осенний ветер ворвался в квартиру, наполнив её приятным благоуханием. Высунув голову наружу, с высоты третьего этажа я с любопытством зеваки разглядывала входящих и выходящих соседей. «Да-а, — удивлялась я, — как изменились машины соседей! Раньше под окнами стояла пара жигулей, а теперь одни дорогие иномарки».
После детального обзора соседей я, наконец, отошла от окна, как вдруг с улицы донеслись звуки резких хлопков. Неуклюже дёрнувшись и согнувшись, я присела на корточки: афганские инстинкты были ещё очень сильны. Все домашние прибежали на кухню.
— Что это?! «Лопнули шины машин?» —испуганно спросила мама.
— Нет, это не шины… — быстро ответила я, сразу узнав эти звуки. — Это взрывы! Но откуда, чёрт побери?! Здесь же Москва!
Моё печальное предположение оказалось правильным. Действительно, то были взрывы смертницы у метро «Рижская», которую бдительные полицейские всё же не пустили внутрь помещения станции. А на следующий день, вернувшись со школьной линейки, мы с ужасом смотрели новости про Беслан. «Что же тут происходит? — мрачно думала я. — Получается, я десять лет жила в войне афганской и вернулась в войну чеченскую?»
На следующий день я повела дочку в школу. Мама ушла гораздо раньше, так как преподавателей вызвали на экстренное совещание. Вокруг школьного здания было столько полицейских машин, что дети с трудом пробирались к входу. Детей собрали на школьном дворе и объявили минуту молчания по жертвам Беслана, многие плакали.
После линейки мама потащила свою афганскую внучку к учительнице начальных классов.
— Наталья Николаевна, прошу вас, помогите, тут непростой случай, — обратилась она к коллеге.
— Конечно-конечно, — приветливо ответила учительница и весело посмотрела на хмуро насупившуюся полуафганку, протягивая ей шариковую ручку. — Ну-ка, напиши нам что-нибудь!
Та молча взяла ручку и стала писать арабской вязью справа налево. Глаза учительницы начали округляться.
— Мда-а, — пробормотала она, — случай и, правда, особый…
Затем она начала ходить по классу, что-то сосредоточенно обдумывая.
— Ну, что же, — наконец сказала она, — давайте попробуем распределить её не в четвёртый класс, что соответствует возрасту, а в третий. Там довольно простая программа обучения, плюс подключим репетиторов, и, дай Бог, что-нибудь получится!
Так наша афганка оказалась в третьем классе московской школы.
Поиски работы
Мне тоже следовало искать работу. Как и предсказывал мой попутчик из посольства России в Кабуле, материальное обеспечение от богатых родственников прекратилось, а жить на что-то было надо.
Я сидела в нашей квартирке в Марьиной роще, размышляя о том, что делать. Практически вся моя институтская группа работала c итальянцами, многие уехали жить в Италию.
«Нет, это всё не то. Этот путь не твой, — проносилось в голове. — Ищи другие варианты». Я начала вспоминать, что мне говорил сотрудник посольства об Иране, о культурном центре. Затем мне в голову пришла фамилия востоковеда, которую я слышала от афганских родственников. «Он профессор и работает в Москве, в самом главном московском университете», — услышала я от них и запомнила этот факт на всякий случай.
И, кажется, этот самый «всякий случай» уже наступил.
«Какой в Москве самый главный университет? — спросила я себя. — МГУ, конечно. А где в МГУ учат фарси?..»
Этого я не знала. Я взяла со стола справочник «Жёлтые страницы» и нашла номер МГУ.
— Справочная МГУ, слушаю вас, — ответил мне вежливый женский голос.
— Извините, а где в МГУ преподают фарси?
— Институт стран Азии и Африки, запишите телефон и адрес.
На следующий день я с замиранием сердца поднималась по каменным ступеням величественного старинного желтоватого особняка на Моховой.
На проходной института ко мне подошёл пожилой мужчина.
— К кому пожаловали? — на старинный манер вежливо обратился он.
— К профессору Иванову, — наудачу ответила я, особо не ожидая его здесь найти.
— Вам придётся подождать, он обещался быть к одиннадцати, — неожиданно ответил он. — Если хотите, можете посидеть тут.
Удивившись такому везению, я присела за на стул за колонной, с интересом рассматривая проходивших мимо студентов и преподавателей. Долгие годы я была оторвана от этой среды, и мне было так радостно, хотя бы краешком глаза, увидеть внутреннюю жизнь московского вуза.
Шла вторая неделя моего пребывания в Москве, и я будто начинала приходить в себя, вспоминая, что когда-то и я со своими весёлыми сокурсниками бегала на лекции, а потом слушала на магнитофонных кассетах записи «Джипси Кингз» и Эроса Рамаццотти. Каким беззаботным и нереальным казалось то время, будто чужой сон!..
— Вы, наверное, устали ждать? — участливо поинтересовался всё тот же пожилой мужчина на проходной.
— Нет-нет, — замотала я головой, — всё нормально.
— О! А вот и профессор пришёл! — радостно воскликнул он, приветствуя входящего мужчину средних лет. — Профессор! Вас тут девушка ожидает, — и указал рукой в мою сторону.
— Хорошо, — кивнул профессор. — Приглашу вас через несколько минут, — и поднялся по ступеням наверх.
Я начала волноваться, составляя в голове разные речи, но всё получалось как-то невпопад.
— Пожалуйста, проходите, — наконец объявили мне, и я с бьющимся сердцем побежала вверх по истёртым от времени лестницам.
На третьем этаже я увидела дверь с табличкой «Кафедра иранской филологии». Дверь кабинета была приоткрыта, и я с опаской заглянула внутрь. В центре комнаты стоял круглый, покрытый иранской скатертью стол, за которым сидели два пожилых профессора. У стены стоял деревянный книжный шкаф с иранскими и афганскими словарями на полках. Было видно, что книгами много пользовались. «Ух ты! — пронеслось в голове. — Прямо как в кино про профессоров!»
Следом за мной в комнату вошёл сам профессор Иванов.
— Итак, слушаю вас! — весело глядя на меня, обратился он. — С чем пожаловали?
Я ещё раз испугалась, но быстро вспомнила надпись на дверной табличке. «Раз уж здесь ирано-афганская кафедра, то тут вполне уместно говорить на этом языке», — пронеслась в голове мысль.
— Салам, профессор Иванов, — торжественно начала я на дари, да ещё с сильнейшим хазарейским акцентом. — Неделю назад я приехала из Кабула, где была о вас много наслышана от своих афганских родственников. Могу без преувеличения сказать, что вы довольно известная фигура в этой стране.
Профессор рассмеялся от такого вступления, а два пожилых преподавателя сзади умолкли одновременно.
— Володя, ну и ну! – услышала я реплику одного из них. — Давненько я не слышал такого колоритного хазарейского диалекта! Ну-ка, дайте мне на неё посмотреть. Ты кто такая?
Я почувствовала себя в центре внимания и ещё больше перепугалась.
— Меня зовут Юлия, — продолжала я на дари. — Я десять лет жила в семье афганского политика в Баглане, Кабуле и Иране. Я была замужем за его сыном.
Мы продолжали разговаривать с ними на дари, они расспросили меня о политических новостях в Афганистане, текущей ситуации, о министре обороны Фахиме. Я слышала эти вещи каждый день от афганской родни и просто повторяла услышанное. Иногда я забывала, что нахожусь не в афганской среде, так как всё выглядело очень естественно. Я расслабилась и начала пересказывать свежие афганские политические сплетни. Когда я во всех красках описала сцену, как при всём честном народе узбекский генерал Достум влепил пощёчину министру обороны, таджику Фахиму, и как оба генерала чуть не подрались, профессора покатились со смеху. Настроение у всех было замечательное.
Как оказалось, пожилого профессора звали Борис Яковлевич Островский, и на полке стоял составленный им дари-русский словарь.
— Володя! — обратился он к профессору Иванову. — Вообще-то девочка моя, а не твоя. Куда тебе афганка на твоей иранской кафедре? — и тут же повернулся ко мне. — Вы пришли поступать?
— Понимаете, — с искренним сожалением ответила я, — дело в том, что меня с таким концертом вывезли из Кабула, что, мне кажется, в ближайшие лет десять-пятнадцать мне там будут не рады.
Пожилой профессор понимающе кивнул головой, а профессор Иванов отвёл меня в сторонку.
— Ну, что я могу тебе сказать. Учитывая твою ситуацию, тебе скорее нужно работать. На днях ко мне заходил дипломат из посольства Ирана, спрашивал про студентов с фарси. Им нужен секретарь. Может, попробуешь?
Я согласно закивала головой, и он написал мне на бумаге номер телефона.
— Скажи, что от меня. Удачи тебе, афганка!
Вспоминая события своей жизни, я не перестаю удивляться обилию щедрой россыпи из светлых судьбоносных людей, встреченных на моём жизненном пути. Как спасительные вестники свыше, они неожиданно появлялись и перенаправляли жизнь в нужное русло, а затем исчезали, выполнив свою миссию. Так было и в посольстве России в Кабуле. Так произошло и сейчас, когда профессор иранской филологии одним быстрым росчерком на бумаге определил всю мою последующую жизнь.
Итак, я выходила из легендарного Восточного института на Моховой, зажав в руке маленький клочок бумаги, на котором рукой профессора был написан номер иранского дипломата.
Придя домой, я застала эпическую сцену диалога цивилизаций. Мама, заслуженный педагог с наградами за педагогическую деятельность, пыталась учить русскому языку свою афганскую внучку. Процесс диалога заключался в том, что она ходила по комнате, громко декламировала по слогам разные слова, размахивая при этом руками и тыча пальцем в разные предметы.
— Что мне с ней делать?! Она меня совсем не понимает! — беспомощно восклицала она, показывая на себя пальцем. — Я бабушка! Поняла?!
Внучка забилась в угол дивана и молча таращила на неё глаза.
— Оттого что ты громко кричишь, она вряд ли начнёт тебя лучше понимать, — бросила я реплику и тут же пожалела об этом.
— Довели ребёнка! — набросилась она уже на меня. — Мамаша! Как можно было не научить её русскому языку?! Но ничего, я сама научу! Смотри сюда! Я бабушка! Поняла?!
Воспользовавшись моментом, я быстро выскользнула на кухню и взяла кнопочный телефон. Развернув кусочек бумаги с телефоном иранца, я быстро набрала номер.
— Салам, бефармоин, — услышала я иранский фарси на том конце провода.
— Салам, халетан хубэ, здравствуйте, как поживаете? — в тон собеседнику продолжила я.
— Спасибо, ханум, слушаю вас, — ответил мне вежливый голос.
— Извините за беспокойство, я от профессора Иванова, вы обращались к нему по поводу секретаря, — быстро проговорила я.
— Да-да, нам нужен человек, причём срочно. Приходите завтра к одиннадцати.
— Обязательно буду, — ответила я и попрощалась.
Новая работа
Встав рано утром, я начала собираться на собеседование в посольство Ирана. Очень кстати пришлась всё та же чёрная арабская паранджа, в которой я бежала из Афганистана. «Качественная вещь», — с удовлетворением думала я, привычно накидывая её на себя и направляясь к выходу.
— Куда?! — остановил меня вопль из кухни.
Обернувшись, я увидела маму с тарелкой и полотенцем в руках, причём и то и другое чуть не упало на пол.
— В посольство Ирана, — удивлённо ответила я. — Там все так ходят.
— И ты хочешь в таком виде ехать в метро после недавнего взрыва на Рижской?! — резонно возразила она.
Тут я поняла, что и вправду погорячилась с нарядом и что полиция в метро вряд ли оценит особенности национального костюма Исламской Республики Иран.
— Ну что же делать? Надевать-то надо! — озадачилась я.
— Давай, клади свою паранджу в пакет, там наденешь, — быстро сказала она. — Десять лет ходила в чёрном мешке и ещё хочет! Вон все девчонки на каблуках ходят, в модных костюмах!
Пока она причитала, я быстро свернула в трубочку свой балахон и выскочила в подъезд.
Без десяти одиннадцать я уже стояла на проходной посольства, объяснив охране, что меня пригласили на собеседование. Пока охранник, отвернувшись к стене, докладывал по телефону о моём приходе, я заскочила в туалет, вытащила свёрнутую паранджу, отработанным движением накинула её на себя, повязала платок и в полном обмундировании снова вышла к охраннику. Охранник повесил трубку, посмотрел мимо меня в сторону и пробормотал: «Куда она подевалась? В туалет что ли ушла?»
— Я тут! — прямо в ухо крикнула я ему, и он дёрнулся в сторону, но, быстро оправившись, сделал вид, что ничего не произошло.
— Проходите, вас ожидают.
Внутренняя кованая узорами тяжёлая дверь, приоткрывшись, пискнула, и я вошла на территорию посольства Ирана в Москве.
Войдя во двор, я будто спиной почувствовала, что из окон посольских зданий на меня кто-то смотрит. Примечательно, что впоследствии это ощущение не исчезало, как и ощущение, что за тобой постоянно наблюдают.
Долгие годы жизни на Востоке сделали своё дело. Я настолько свободно чувствовала себя в хиджабе, у меня были такие правильные движения, что пока я ожидала в полутёмном посольском коридоре, когда освободится начальник, проходящие мимо иранцы обыденно кивали мне головой в знак приветствия, явно принимая за какую-то местную хануму. Точно так же кивнув головой, прошёл мимо меня в свой кабинет и сам административный начальник. «Ну и где русская?! — услышала я его голос. — Выдернули меня с совещания и никого нет!»
Я немного замешкалась, не решаясь войти, но, увидев, что они собираются звонить охране, осторожно заглянула в его кабинет и сделала шаг внутрь:
— Вообще-то это я, салам.
Рабочие будни
Работа навалилась в таком громадном объёме, что я вспоминала свои трудовые будни на языковых курсах в Кабуле как пионерский лагерь. После полудня по всем системам громкой связи разносился азан, призывающий на намаз, и я еле успевала что-то перекусить, пока дипломаты расходились на обед.
Шла вторая неделя моего пребывания в посольстве, я сидела в кабинете и задумчиво перебирала в голове детали недавнего собеседования с начальником административного отдела.
— Где вы изучали фарси и почему у вас такой выраженный афганский диалект? — спрашивали меня.
— Я была замужем за афганцем и жила в Кабуле.
— Есть ли у вас дети?
— Да, дочь девяти лет.
— Покажите диплом и документы, давайте поговорим по-английски.
Тут я дала ему фору, так как английский на тот момент у меня был очень приличный.
— Да-да, неплохо, — ответил он, удовлетворённо откинувшись на спинку кресла и прищурившись посмотрел на меня. — Скажите, а какая ситуация у вас с русским языком?
Я не ожидала такого вопроса и с удивлением посмотрела на него.
— В каком смысле? — растерялась я.
— К нам приходили несколько кандидатов, у которых был плохой русский. Сейчас я вызову эксперта по русскому языку, который проверит уровень владения русским языком, — невозмутимо ответил начальник.
Я уставилась на него, думая, что это шутка. Открылась дверь, и в кабинет вошёл молодой симпатичный иранец совершенно европейского вида.
— Здравствуйте! — непринуждённо обратился он ко мне на действительно очень хорошем русском. — Давайте поговорим по-русски. Вы знаете русский?
Тут я окончательно растерялась и пробормотала:
— Да знаю я, чёрт возьми, русский!
Иранец рассмеялся и сказал начальнику:
— Она и вправду русская.
На этом собеседование закончилось, и меня прямо из кабинета отправили на рабочее место.
«Между прочим, иранец был не так уж и далёк от истины, — размышляла я. — Действительно, при последнем выезде из Ирана в Ташкент, я еле-еле могла говорить по-русски».
В памяти возникла сцена, когда я вошла в ташкентский магазин и молча уставилась на продавщицу. «Что вы хотите?» — продавщица вопросительно смотрела на меня. А я в панике безуспешно пыталась вспомнить русские названия продуктов, отчего почувствовала такой испуг, что покрылась испариной. Я не могла разговаривать на родном языке! А продавщица продолжала ждать. Я отошла в сторону, чтобы пропустить стоявших за мной людей. Немного успокоившись, я начала прислушиваться к разговору покупателей и продавщицы и минут через пять повторно подошла к ней. По лицу продавщицы было видно, что она обо мне думает, но я сделала над собой серьёзное усилие и начала говорить буквально по слогам: «Я хо-чу мо-ло-ко». Продавщица отшатнулась от меня, быстро сунула мне пакет молока и схватила узбекскую купюру. Я вышла на улицу.
Прошло три месяца, и меня снова вызвали на беседу.
— Ну что же, ханум, поздравляю, — приветливо обратился ко мне административный начальник. — Можно считать, в целом вы справились с работой, хотя поначалу мы в этом сомневались. Заполните анкету, и я включу вас в состав местного персонала. Но у меня есть для вас одно важное условие.
— Да, конечно, я вас слушаю, — ответила я, заполняя анкету.
— Теперь большую часть своего активного времени вы будете проводить среди наших дипломатов и на территории нашей страны. Мы навели справки относительно вашего трёхлетнего пребывания в Мешхеде и получили положительные характеристики: вы успешно учились и занимались воспитанием ребёнка. Но всё, что было в вашей жизни до сих пор, было вашей частной жизнью. Теперь начинается работа, и поэтому всё, что вы услышите и увидите здесь, должно остаться тайной.
— Я принимаю ваше условие, — ответила я, и, подписав анкету, отложила ручку в сторону.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
10 лет на Востоке или Записки русской в Афганистан
© Copyright: Юлия Митенкова, 2021
Свидетельство о публикации №221082400811
Свидетельство о публикации №221082400811
Рецензии
Прочитал несколько предложений, уже "зная", что про Афганистан точно читать не буду. Но, не отрываясь, дошёл до последней фразы. Интересно, увлекательно, познавательно.
Михаил Алексеевич Иванов 26.12.2024 07:31 • Заявить о нарушении
Михаил Алексеевич Иванов 26.12.2024 07:31 • Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.