Азбука жизни Глава 4 Часть 104 Роль, из которой не

Глава 4.104. Роль, из которой не выходят

Диана смотрит на меня не просто внимательно — она вглядывается. Будто пытается разгадать ребус, который сама я ношу в себе с детства. Её взгляд тяжёл и точен.

— Не улыбайся, Виктория. Признавайся. Сегодня у тебя был бурный день, — говорит она, и это не вопрос, а утверждение. Заключение следователя, который уже всё знает, но ждёт формальностей.
— У нашей подружки все дни были сложными, — вступает Влад, и его голос звучит не как защита, а как констатация исторического факта.
— Причём с рождения, — добавляет Зоя Николаевна Ромашова тихо, и в её словах — та самая, давняя, невысказанная боль.

Она права. Сколько бы я ни была с ней откровенна в детстве — плакаться не умела. Не могла. Возможно, поэтому и хваталась за дзюдо какое-то время — не для спорта, для формулы. Чёткой, ясной, где есть приём и контрприём, боль и её преодоление. Но только однажды… один-единственный раз пришлось применить эти приёмы не на татами. На площади в Сан-Франциско. Серёжа Белов и Ричард были свидетелями. Они видели, как хрупкая девочка, которую все считали не от мира сего, вдруг стала оружием. Быстрым, точным, безжалостным.

— А я, Серёжа, догадываюсь, почему так с умилением на Вику смотришь, — говорит Зоя, и в её голосе проскальзывает смесь гордости и грусти. — Да, защищаться она умеет. Мне Ричард рассказывал про её… проделки.
— Но это был её единственный момент…
— И «лучшая роль»! — перебивает Зоя. — Ты мне тогда так и сказал.

Все замолкают. Я чувствую, как Влад и Серёжа обмениваются взглядами — взглядами людей, которые знают больше, чем говорят. Знают про ту другую роль. Не на улице, а на сцене.

— Зоя, почему улыбаешься? — спрашивает Сергей.
— Мама вспомнила, как Вика в пятнадцать лет сыграла роль матери, — говорит она, и её голос становится тише, будто она боится разбудить что-то давно уснувшее. — Вера Петровна не хотела ей её давать. Но все девочки отказались. И Вика… доказала. Сыграла так, что Вера Петровна, не выдержав, со слезами ушла до финала.

Я помню этот спектакль. Помню тишину зала, гулкую, как перед грозой. Помню, как Вера Петровна встала и вышла — не хлопнув дверью, нет. Испарилась. А мы, актёры, остались на сцене, и я чувствовала, как что-то во мне сломалось. Не от страха. От понимания: я сыграла не роль. Я обнажила душу. Чужую? Свою? До сих пор не знаю.

— Влад, вы с ребятами сидели потрясённые. Смотрели на меня и молчали. А я была обескуражена. Не аплодисментами — этим отсутствием. Пустотой в том месте, где только что сидела она.
— Когда она нам на последнем уроке предсказывала будущее, тебе не смогла, — тихо говорит Влад. — Только заметила, что жизнь может так «загнать в угол». И сможешь ли выбраться. Я тогда, в присутствии деда, спросил маму. А дед с уверенностью сказал: «Она из любого положения выйдет достойно». Мама промолчала. Почему?

Все смотрят на Мариночку. Она сидит, сжав руки, и её лицо — лицо человека, который боится не за дочь, а за тех, кто стоит на её пути.

— Мне, как и Верочке, было страшно после того спектакля, — говорит она наконец, и каждый звук даётся ей с усилием. — Что эту чистоту… эту раннюю мудрость… ей никто не простит. Никогда.

Повисает тяжёлая, горькая тишина. Влад вздыхает.
— Зато каким бумерангом к нам явилась.

Он смотрит на Белова, и тот кивает — не в согласии, а в сочувствии. Они понимают: как бы я им ни была дорога, защитить меня невозможно. Потому что моя защита — во мне самой. В этом умении видеть насквозь, в этой ранней, недетской мудрости, в этом странном даре — проживать чужие боли как свои.

И только любовь Вересова — та самая, «с первого взгляда», неожиданная, как летний ливень, — дала мне почувствовать не защиту, а крепость. Место, где можно не обороняться. Где можно просто быть.

Но все в этой комнате — и дамы, и ребята — понимают: этот дар, это видение, эта способность манипулировать правдой, как куклами в театре… Никто не простит. Никогда. Потому что тот, кто видит слишком много, — всегда опасен. Даже для тех, кого любит. Особенно — для них.

Я молчу. Улыбаюсь той самой улыбкой, которая раздражает Диану. Потому что признаваться не в чём. Всё и так сказано. Всё сыграно. Осталось только дожить эту роль до конца. С тем же достоинством, с каким когда-то вышла на ту сцену в пятнадцать лет, даже не подозревая, что спектакль уже не закончится. Никогда.