Ночник спящего

     Раньше N. по ночам включал маленький мраморный ночник в форме миниатюрной резной вазочки-шара, с цветочным орнаментом вокруг, с жёлтой, от старого клея, молниеобразной трещиной по меридиану. N. включал ночник на тот случай, если придётся вставать ночью, по воле Музы, в которую продолжал  верить и преданно ждал, почему-то, именно во сне, будто призрак давней чуткой любовницы...

     Но, никогда N. не вставал ночами по писательской нужде. Лень! Сколько мыслей было им недодумано, сколько сюжетов забыто, а сколько даже и не замечено! N. продолжал читать допоздна других, настоящих... авторов. Он был уверен, что писать самому при тусклом свете этого ночника - темновато, а яркое свечение настольной лампы может разбудить отдыхающих уже домочадцев. Да и атмосфера таинственности будет уже, при ста ваттах, не та...

     Дело в том, что N. хотел писать о необычном и, вместе с тем, вполне реальном...

     На самом деле, всякого рода неудобства для творчества - это обычная отговорка бездарности. Но N. не часто выносил трезвые суждения...

     Он был собой, как и полагается: обычным рядовым читателем, хотя, иногда ему, отчего-то, хотелось быть, как ему казалось, кем-то бОльшим... Он, повторюсь, верил в свою личную неповторимую, и очень неуловимую Музу... Она грезилась ему гречанкой, в расшитой волной, полупрозрачной тунике.

     Это и было его ошибкой... Муза N. - была гораздо проще, обычнее, но, тем не менее, она была обаятельна... Ах, как она была обаятельна! На ней были старые джинсы и заштопанный джемпер; она носила очки и брезентовую вместительную сумку на правом плече.

   (Описывать её подробнее не имеет смысла, потому что ближе к правде тут будут картины внутреннего замешательства N., его "жутких сомнений", и, вдруг, неожиданный, вольный поворот докучливых мыслей, к сожалению, случающийся, как правило, в серьёзных жизненных тупиках и в транспорте).

     Может быть, его муза и существовала в реальности... Кто его знает... Но, увы,  визитами своими бедного N., последнее время, не баловала - разумеется, в его воображении...
 
     И, скорее всего, она, если и была, прагматично изменила ему с другим начинающим и уверенным в себе автором, кто может писать и днём, и ночью, при искусственном свете и даже без него. Ведь, честное слово, настоящий автор видит сюжет и своих героев без компьютера, бумаги и письменных принадлежностей...

     Может быть, муза N., вообще, породнилась с другими авторами, или измены её стали для неё словно хобби и назывались уже по другому, не изменами, а, может быть, спасительным бегством; ведь на каждой музе лежит ответственность обеспечить воплощение платоновской идеи, и невольно она влечётся к трудоспособным, пишущим авторам. А N. был рохля и растяпа. Скорее всего, она окончательно забыла про седеющего и нервного, с подрагивающими тонкими пальцами, меланхоличного N. Склонного к старомодному. Превращаясь в красавицу в потоках феерических соблазнов и восхитительных встреч, Муза в своё удовольствие наслаждалась обществом талантливых и умных представителей современной деловой и признанной писательской аудитории...

     А N. только заполнил свою высоко прибитую книжную полку некоторыми сочинениями классиков, имена которых, тем не менее, вовсе не были у всех на слуху, да обменял сотню старых пластинок - он считал это удачей, — на десяток дешёвых книг с неузнаваемыми названиями, авторы которых, тем не менее, были современниками тех же классиков с полки, и с которыми тем довелось вести немые диалоги в своих воспоминаниях и мемуарах.

***

     Однажды, когда N. наводил порядок на уставшем от вечного простоя пыльном письменном столе, он нечаянно уронил свой мраморный ночник, который с непростительным грохотом упал чуть ли не на его холодную босую ногу: на старый паркет под его ступнёй, оставив в желтоватом от полустёршегося лака дереве круглое внушительное углубление. Сама же "вазочка" при этом - раскололась надвое, совсем как яйцо.

      N. не стал его склеивать, но, правда, аккуратно "сложил", ведь, этот старый ночник имел свою уникальную историю, которую он уже и не помнил. И, всё-таки, сохранил, совместив сероватые "рваные" поверхности, обмотав узкую часть - импровизированную горловину - старым, почерневшим кое-где, серым от въевшейся пыли, "родным" проводом.

     Потом N. убрал ночник в кладовую, на самую верхнюю полку. Подальше. С глаз долой.

     Так мраморный ветеран стал обычным обитателем "вечной тьмы", не имеющей в своём чреве никаких "живых" источников света (да и самой провОдки в маленькой комнатке, вообще, признаться, не было из-за нерасторопности хозяина).

Артефактом.

     Отныне ночник был таким же, как и старый выцветший глобус. Таким же, как и колонки пропавшего, потерянного в неурядицах, музыкального центра. Таким, как и ящик со старыми магнитофонными кассетами, которые не на чём было уже и прослушать, но, которые хранили, тем не менее, волшебную музыку и прекрасные  литературные произведения, начитанные приятными интеллигентными голосами...

     Таким образом, ночник перестал быть собой, став одним из лишних, никчёмных предметов...

     Он стал... абсолютной ВЕЩЬЮ. 

     Пройдут века - а мрамор долговечен! - и его название "ночник" исчезнет из людской памяти...


     Обретёт ли он вторую жизнь при этом? - Никто никогда то не узнает...

     Но, его скучный хозяин N. постепенно окончательно забыл о нём, как и о своём желании стать великим писателем...

     Читателем же N. по ночам тихо спал без снов и мыслей.
Даже классиков своих он уже и не открывал часто, боясь не удержать равновесие на стареющем деревянном стуле.

     Ему представлялось, что музы обитают в повседневности, на виду у всех. А если кто-то их не замечает, то, значит, никакой он и не писатель. А просто - N. Человек с именем, но для Музы - вещь непригодная...

     Потом даже и читать N. стало некогда.

     Книги на полке покрылись ажурным, волнующимся  от малейшего ветерка, слоем пыли...

     На этом, кажется, и можно здесь поставить точку... Но, каждая точка, говорят, может оказаться настоящей чёрной дырой...