Азбука жизни Глава 10 Часть 104. Иногда надо говор

Глава 10.104. Иногда надо говорить правду

— Кажется, Виктория, не удержалась! — заметил Белов, одним взглядом считывая мое возбуждённое состояние. Я только что оторвалась от экрана, и пальцы, кажется, всё ещё гудели от набранного текста.
— Да, Белов, не удержалась, — выдохнула я. — С моей страницы читают другие — я только талантливых авторов. А вот сегодня решила заглянуть на страницы… двух русофобов. Скажи, ну какие же идиоты! — Голос мой сорвался, стал режущим. — Пользуются моментом, интернетом. Льют столько грязи в злобе и ненависти, что дышать противно. Придумали себе фашистов. Немцы перед ними уже семьдесят шесть лет оправдываются, а в массе-то своей они своих же в печах сжигали. Судя по интернету, родную мать продадут! Вот по этой причине их в советское время и близко не подпускали к факультету ДПА в политехе.
— И ты это… опубликовать решила, Виктория? — осторожно спросила Диана, широко открыв глаза.
— Сомневаюсь, Дианочка, — вздохнула я, чувствуя, как пылкая ярость тут же сменяется тяжёлой, знакомой усталостью. — Но иногда надо говорить правду. Хотя бы для себя.
— А почему статьи прадеда, о его работе на Урале до министерства, не хочешь опубликовать сегодня? — не отступала она.
— Дианочка, — голос мой стал тише и жёстче, — эти твари и раньше на них набрасывались тупо, не понимая, что разоблачают только свой абсолютный идиотизм.
— Верно, Серёженька! — вдруг резко вступил Белов. — Эти уродцы — пациенты с неизлечимой болезнью, которую они с гордостью называют русофобией. Ненависть и злоба — только это им и дано. В силу их полной беспомощности и несостоятельности.
— Вика, а Диана записала, — тихо заметил Серёжа.
— Виктория, можно опубликовать? — Диана смотрела на меня не с испугом, а с вызовом. Её щёки горели.
— Если сама будешь отбиваться от этой нечисти, — с внезапной острой нежностью к её пылу сказала я. — Давай.
— Сколько же их и у нас в Америке, после развала СССР, развелось! — вырвалось у неё. — Нет больше сил молчать!
— Твой папа не раз меня к правде склонял, — кивнула я. — Сегодня трудно молчать. Их идиотизм уже переходит в откровенное зверство.
— Но это закономерно, как ты любишь повторять, красавица, — попытался улыбнуться Серёжа, но улыбка вышла кривой, болезненной гримасой. Ровно такой же была и на лице Джона, молча наблюдавшего из угла комнаты.

Правда висела в воздухе тяжёлым, нерассеивающимся облаком. Её сказали. От этого не стало легче. Но хоть не стало и тише. И в этой гнетущей, разделённой всеми тишине после слов и был наш общий, безрадостный ответ.