Подранок

                (отрывок)

   Семен с детства рос «трудным» подростком. Нет, на учете в детской комнате милиции он не стоял – не дай Бог! Напротив, семья его считалась благополучной и достойной для подражания всем сельчанам без исключения. Отец Семена, Аркадий Федорович -  властный, волевой мужчина с выгнутыми бровями и греческим профилем лица - был ни много ни мало вторым секретарем сельского райкома партии. Мать, Анастасия Назаровна - худая, стройная брюнетка с жесткими чертами лица, производила бы, пожалуй, отталкивающее впечатление, если бы не взгляд ее фиалковых лучистых глаз, время от времени пронзающий собеседника из-под век с разрезом газели, каким-то особым, томным пламенем. Нет, нет! Это не было  видимостью какого-то скрытого намека. Скорее это была сама усмешка судьбы. Ею Анастасию Назаровну, наградила сама природа, и она умела этим пользоваться. К тому же стоит добавить, что она работала главным врачом ЦРБ. Семья, конечно же, считалась благополучной.

Семен был единственным ребенком в семье. Его любили, баловали всевозможными


 подарками: игрушками, конфетами, потокали любым его прихотям. Да ему многого было и не надо. Он чувствовал любовь родителей, и этого его детскому сердцу было достаточно. Когда ему стукнуло восемь, мир для него перевернулся. У него родилась сестра Лиза. Счастью Семена не было предела. Он всегда мечтал иметь братика или сестренку, пожалуй, сестренку даже больше! И вот, наконец, его мечта сбылась: в жизни произошла желаемая перемена, но вместе с ней произошла перемена в отношениях с родителями. Проще говоря, отношения почему-то стали портиться. С сестрой он возился, не ощущая времени, забавлял ее погремушками, когда та «агукала», лежа в кроватке. Время шло, Лиза подрастала. Семен сажал ее на плечи и катал, катал "коп¬ -коп" до немеющей боли в плечах и спине. И если незримые нити связывали с сестрой его все крепче, то отношения с родителями заметно ухудшались.
Он начинал чувствовать себя лишним. Вначале - недовольное покрикивание отца (по поводу или без), потом - явное пренебрежение матери. От него требовалось одно - сидеть с Лизой. Но если бы этим все и заканчивалось! Полученная за диктант тройка приводила мать в истерику:

  - Ты посмотри, отец! - в сердцах и как - будто с ненавистью цедила она сквозь зубы -  твой сын до чего докатился, трояк по русскому огреб!  Вот писарь волостной! Писал, писал и на гадил!

  За неправильно решенное по математике домашнее задание, чтобы лучше "варила  толкушка", она била его костяшками пальцев по голове. От ее тихой ярости распространялись злющие флюиды, которые  тут же вызывали недовольство отца.

  -Не забывай, чей ты сын! - Аркадий федорович гневливо смотрел на сына.- Твой классный руководитель сказала,
что ты окно в школе разбил. Ты только представь себе: мне, и говорят такие вещи!

-Так я же нечаянно, - оправдывался Семен, Колька толкнул, а на окне стоял горшок с цветком, я на горшок спиной налетел, вот глазок и лопнул.

-Лопнул?! - все больше распалялся отец. - Это у меня терпение лопнуло. Схватив ремень со стула, он несколько раз с потягом ударил сына вдоль спины. Слезы застряли у подростка в горле, он захлебывался воздухом, еще более обидой и непониманием: что произошло, почему они такими стали?

      Как говорят, дальше в лес - больше дров. У Семена начался переходный возраст. И хотя противостоять подзатыльникам он еще не мог, все же пытался самоутвердиться: на упреки и побои он огрызался, как волчонок, что приводило предков в бешенство. Назло им он стал покуривать.

     Предки не смотрели в сторону, они активнее работали ремнем и руганью. Конфликт разрастался, Семен вырывался, убегал на желанную соседнюю улицу, где, сидя на лавочке с ребятами постарше, курил н слушал, как Шурка гнусавым голосом пел блатные песни. Иногда у ребят под лавкой оказывался "портвешок," и время от времени они по очереди пригубляли его прямо из бутылки. Родители продолжали скандалить, Семен не уступал.

-Вот упрямая скотина! - кричала мать. - Только бы насолить нам, людям в глаза смотреть стыдно!

   Не дожидаясь очередных тумаком, подранок убегал на соседнюю улицу, где друг Шурка вовсю уже горланил песни под гитару;
-На перроне плакала девчонка доставляя всем прохожим грудь!

  Сидевшие рядом с ним Витек Карась, Толян Крепа просто покатились со смеху:

       -Гру!.. Гру!.. давился, корчась, Витек не в силах вымолвить до конца слово.

      -.. дь,. дь... заваливаясь под лавку и  заливаясь смехом. трясся Толян.

    Наконец, немного успокоившись, хотя еще и всхлипывая, Карась обратился к Шурке:

-Ты бы все же подумал, Шурок, чего  эта девчонка плачет, но при этом доставляет прохожим грудь, - он снова покатился со смеху.

-Доставляя всем прохожим грусть, а не грудь, придурок!- Поставил точку Крепа.

      Конечно, в такие веселые часы сидения на лавочке Сенька забывал нанесенные ему обиды. Он, находясь рядом со старшими ребятами, слушал песни, иногда они показывали ему пару аккордов, давая поиграть. Здесь его никто не обижал, здесь он был свободен!

     В очередной раз, допоздна засидевшись на улице, он возвращался домой. В окнах горел свет, и форточка была
приоткрыта. Из окна доносился голос матери. Семен невольно остановился, прислушался.

-Аркаша, - говорила она отцу. - нет с ним никакого сладу, что делать?



-Ума не приложу,-  задумчиво отозвался отец.

-А знаешь,  встрепенулась мать, давай его к Полине, моей сестре, в Цнинск отправим на время. Они там дом строят, так пусть помогает, и в целях трудового воспитания ему будет полезно, и, может, Бог даст, от улицы оторвется. Переломить-то его характер не удается, так, может, время все расставит по своим местам. Вернется, а тут учебный год закончит, определишь в военное училище - на том и расстанемся, а?

  Подумав, отец согласился.

     После услышанного, понятие семья в сознании Семена, рухнуло окончательно.
 Нет, ему не жаль было расставаться с родным домом, ему было жаль лишь сестру Лизу. Он сильно привязался к ней. Она отвечала ему взаимностью.

   - Сень, а Сень, - лопотала она, ну покатай меня "топ, топ".
 Он радостно подхватывал ее на руки, сажал на шею. Частенько он брал ее с собой "на промысел". Оставив сестренку где - нибудь в переулке, он залазил в чужой сад (своего у них еще не было), торопливо совал сорванные груши и яблоки за пазуху и, возвратившись к сестре, угощал ее:

   - Только, Лизка, смотри, никому ни слова, - он боязливо оглядывался в сторону только что покинутою им сада.
Та была немногословна:

-Угу, - кивала она, впиваясь зубами в грушу.
"Угу" означало, что она его никогда не выдаст - так оно и было.

    Семен еще долго не мог заснуть, ворочался в постели, думая то о сестре, то о родителях, которые ломали его психику всякого рода наказаниями.
Они были убеждены, что «битие» определяет сознание. Но этот анекдот про грузинское радио, где слово "бытие" звучит с грузинским акцентом (битие), и известная ленинская фраза приобретает совершенно другой, смехотворный смысл.

                *  *  *

   Семен вновь стал раскуривать почти погасшую сигару. Желтая долька луны, бросала свои блестки на черные волны мерно вздыхающего океана. Слава Богу, ничто не нарушало тишины, в душе царил покой. Семен уже отдохнул от огней ночного клуба "Бизон" (для русскоязычного населения), где он пел для публики по приглашению сокурсника Миши Лодзинского). Ночь сгустила свои темные краски, луна спряталась за облако; вот - вот бледный лучик солнца разорвет тьму мочи."Пожалуй пора! - подумал Семей - Пора спать". Он вновь  налил в стакан  виски, выпил, но спать не пошел воспоминания вновь потекли  своей чередой.

                *  *  *

    Как тогда и решили отец с матерью, его отправили в областной город  Цнинск к тете Полине, на строительство дома. Вообщем- то, работать его на стройке никто не заставлял – Семен чувствовал себя свободным, но помогать стремился сам. Да и помощь заключалась в том, что бы подать молоток, отпилить доску и в прочих мелочах. Хозяин - тети Полины сын Юрка, только - что вернулся с армии, пил беспрерывно. Но по утрам, обладая отменным здоровьем, вставал ранехонько и принимался за работу. В обеденный перерыв приходила с работы его стройная, голубоглазая жена Лена, она работала сборщицей аппаратуры на заводе "Красный Труд," приходила и тетя Полина, всю жизнь посвятившая себя горячему цеху вагоноремонтного завода. Она приносила купленные у проходной вкусные пирожки и пакеты молока, выдаваемые ей на работе за вредность. Всей семьей они садились, за стол. Юрка выпивал свои 150 граммов, обед заканчивался, и все расходились по своим делам.А вечером тетя Полина приводила с работы мужиков, похмеляла, и они усердно стучали молотками, таскали стройматериал, попутно  травили анекдоты. 
  Семен также не стоял в стороне, помогая изо всех сил, такая работа с веселой компанией была ему по душе.

  Проработав до позднего вечера, все усаживались за большой стол в саду. Женщины раскладывали по тарелкам закуску, мужики спешили разлить первач но стаканам. Легкий  ветерок доносил до Семена смешанный запах первача, картошки на шкварках.
  Немного перекусив. Семен отходил в глубь сада, где под огромной грушей стоял маленький флигель, в котором он ночевал. Прямо под его кроватью стояли трехлитровые банки с самогоном (стройка все же!) Не долго думая, он понемногу отливал от каждой. Таким образом набрав более 100 граммов, он выпивал крепчайшего самогона и, выдохнув, закусывал сорванной по пути грушей. Утирая рот рукавом, он возвращался в компанию, где мужики еще болтали о работе, травили анекдоты. Уже хмелеющий Сенька присаживался за стол, доедал свою картошку, совал в рот нарезанные помидоры с зеленым луком. Иногда его просили спеть, и он с удовольствием брал гитару, затягивал:

-Там, где клен шумит, над речной волной...

-А любовь, как сон - подхватывали пьяные глоса.

  Затем все прощались, расходясь по домам. Сенька забирался на крышу строящегося дома, доставал из кармана пачку "Морских" сигар, раскуривал.

  Кончик сигары, как я сейчас, ярко тлел в ночи. От недалеко расположенного железнодорожного вокзала доносился  голос диспетчера, комментировавшего движение поездов. Вечер окончательно, в след за постукивающими колесами уходил в ночь. Трехглазый семафор вспыхивал разноцветными огнями, сильнее стал доноситься скрежет трогающихся вагонов. Ему здесь нравилось. Никто не вмешивался в его мир, не отпугивал мечту, не нарушал его пространства. Ему не хотелось возвращаться домой.

    -Вот бы уехать на одном из этих поездов, куда – нибудь подальше, ну, например, в Америку.

    Тогда он и не мог подумать, что его юношеская мечта слилась воедино с упавшей с неба звездой. Спустя двадцать лет он уедет в Америку, но он еще не знал сколь будет сильна тоска по родине, которая будет находиться так же далеко, как сейчас Америка – за океаном.
                (май 2009 г.)


               (продолжение  следует)