Дядя Афоня

     В Ачкасово летом съезжались все тульские родственники: дядя Миша с тетей Соней и Жанкой, тетя Катя с мужем Николаем Петровичем , сыновьями Витькой и Шуркой.   
     Размещались , кто где придется. Веранда, сеновал и даже шалаш в саду были заняты. Афанасий Михайлович спал в шалаше с ружьем, скорее всего, опасаясь, как бы оно кому-нибудь не попало в руки.
     Тётя Катя хорошо пела. Запомнились тульские припевки «Кыныр-кыныр, у Мартына...»
     А Николай Петрович был скучен, и характер имел как Каренин в исполнении Гриценко. Витьке он  был отчимом. Витькин отец погиб на фронте. Была какая-то мутная история с замужеством тети Кати. Её старшая сестра, которая была замужем за Николаем Петровичем, умерла. И тогда бабушка Никифоровна сэкономила на приданом и выдала тетю Катю за вдовца. Однако тетя Катя сбежала от него к молодому возлюбленному и родила Витьку. Началась война и Витькин отец погиб на фронте. В силу тяжелых жизненных обстоятельств тетя Катя была вынуждена вернуться к Николаю Петровичу.  Витьку он не любил.

     Братья Миша и Саша, приняв изрядную дозу спиртного, начинали испытывать друг к другу сильные братские чувства. Это выражалось в неоднократном повторении слов: 
           - Мишк!
           - Сашк!  - сопровождаемом объятиями и слезами.
    Заводили патефон, из-под иглы звучала песня «А помирать нам рановато...». Заезженная пластинка хрипела и тормозила, её проталкивали дальше, братья плакали и обнимались. Папа при словах : «Не страшна нам бомбежка любая, есть у нас ещё дома дела» порывался пуститься в пляс. Иглами для патефона заведовал дядя Афоня, он же их и менял.
    Тётя Валя , тоже выпив, кляла Рябого - так она называла Сталина, и её иконописное лицо темнело ещё больше под полевым загаром.
    Только дядя Афоня пил мало, но тем не менее, этого ему было достаточно для приобретения благодушного настроения. Он сидел прямо, в рубашке с широким галстуком, который мы называли «камбала». Позже мода заужала галстуки  до «селёдочки» и даже до декадансных  «шнурков». Дядя Афоня был неординарным, даже чудаковатым  человеком.   Уроженец того же села Ситово, что и Долговы,  он был из бедной семьи. На селе его звали «Афонька-комсомолец». Он ценил Советскую власть, так как благодаря ей  выучился на авиамеханика и женился на красавице Валентине, которая была на 10 лет моложе его. Когда семью Долговых раскулачили, то Валентину исключили из тульского техникума. Она шла в слезах по Туле, и тут ей встретился односельчанин Афоня. Он уже работал авиамехаником на тульском аэродроме, и Валентина от безысходности прибилась к нему.

        Дядя Афоня вспоминал как его призвали в Красную Армию. Дело было летом, многие  шли  босиком по пыльной дороге, порты  подпоясаны верёвкой. Было жалко одевать сапоги, так как в Армии всё равно обуют и оденут, а сапоги пригодятся в семье. Так как он был сознательным комсомольцем, то его направили на учебу на авиамеханика. Вот как он описывает свой первый полёт на самолёте:
          -И представьте себе, я, простой крестьянский паренёк , поднялся в небо!
 
        Позже вступил в партию. В начале 60-х ему дали путёвку в дом отдыха. Вернулся он оттуда очень довольным, весь отпуск он читал «Капитал» Карла Маркса. Изредка , от избытка приобретённых знаний , он пытался рассказать нам что-то про прибавочную стоимость и рабочую силу.
        Дядя Афоня страстно хотел иметь сына - наследника, особенно после того, как они поселились в Ачкасове в доме с садом и огородом. Но рождались девки: Ритка, Люська, Римка, Зойка. Наконец летом 1950 года родился сын. Назвали его Николаем.
       Семья была большая, но  в саду работал только дядя Афоня. Тетя Валя с утра до вечера бригадирствовала в совхозе,  девкам было не до этого, на них висело приготовление обеда и ужина, а Кока был мал, и его не обременяли.  Афанасий Михайлович гордился своим садом.
     Саженцы покупал только в Москве, на ВДНХ. Умел прививать. Одна из яблонь плодоносила несколькими сортами. Грушовку и белый налив мы объедали, как Мишка Квакин из повести про Тимура и его команду, ещё зелёными. Поэтому варенье варили из обильно плодоносящей китайки, яблочки которой были мелкие и не очень вкусные. По осени удавалось ещё положить  антоновку  в квашеную капусту и на хранение в солому.

        Дядя Афоня завёл пчёл, пять или шесть ульев. Когда проходили мимо этих  домиков, то усиливался пчелиный гул, и вокруг  начинали угрожающе летать пчёлы. Дядя Афоня советовал не махать руками, чтобы они не кусались. Но они всё-таки кусались. Зато какое наслаждение было высасывать мёд из восковых сот! Дядю Афоню пчёлы категорически отказывались жалить. А он верил в целебную силу пчелиных укусов и поэтому принуждал их произвести ядовитый укол. Прожил он 91 год (1905-1996 г.).
     Я думаю, его долгожитию способствовало в большей степени восприятие жизни. Я никогда не видел его в раздраженном состоянии. Даже когда папа, выпив, по привычке начал «корячиться», то дядя Афоня снял свою двустволку с гвоздя , вбитого в стену каморки, раздвинул портьеры, театрально вскинул ружьё и патетично сказал : «Щас застрелю!».  Это подействовало на папу и он ушёл бродить в ночную темь.
   
     В 2007 году я навестил в Ачкасове свою сестру Люсю. Не было в живых ни дяди Афони, ни тёти Вали. Заросший травой сад, деревья с засохшими ветвями, печальный вид разросшегося кладбища, постаревшая Люся - как же быстротечна наша жизнь!

          Помню китайку, антоновку, вишни
          В саду, дядей Афоней когда-то лелеемом.
          Теперь забор подгнивший
          Деревья не белены.

          По огороду идем межами,
          Растет город мертвых
          Там где картошку сажали
          Ограды друг к другу приперты.

          Вот дядя Афоня: фото как с партбилета,
          И тетя Валя с прической из санатория
          Ездила она когда-то летом,
          Кажется в Евпаторию.