ИЮЛЬ, ИЮНЬ, МАЙ. Главы 22, 23, 24

ГЛАВА 22

На следующий день она не на шутку расхворалась: кашляла с подвыванием, она чихала до изнеможения, и я весь день кипятил ей молоко, бегал в магазин за мёдом, звонил знакомым, требуя, чтобы меня научили ставить банки… Петровне было действительно плохо; она бессмысленно смотрела на меня с кровати, ворочалась, стонала, временами её уносил беспокойный сон, и тогда я садился рядом и смотрел на её лицо. Поразительно, до чего красивым оно стало за эти дни! Нет, не голубая причёска, не модный прикид были тому виной: я был убеждён, — и думаю так по сей день, — что такой красивой она не была и в лучшие дни своей давней, естественной молодости. Я даже оттаял душой, глядя на неё. Я просто засматривался, не мог отвести глаз, — и как вы думаете, что испытывал при этом? Влюбленность? Страсть? Вожделение? Ничего подобного: я гордился собой, своим изобретением, своей гениальностью. Меня распирало от счастья при мысли о том, что это я, именно я превратил безнадёжную старуху в юную деву, и неказистую девчонку, каковой ей полагалось быть от Бога в редкую красавицу. Я по-прежнему смотрел на Петровну как на изделие рук своих, но в сердце-то моём по-прежнему жила Тома Калинкина — только она и до скончания века. Что мне с того, что она намертво прилепилась к своему толстопузому дискотечнику? Мне надолго хватит воспоминаний о тех днях, когда она приходила сюда и мы говорили с ней как две родственные души, а когда тепло памяти перестанет согревать меня, — ну что ж, тогда и видно будет, тогда, видимо, случится ещё что-нибудь, что позволит мне жить дальше.

Вечером Петровна проснулась и с ужасом спросила меня:

— Я что, умираю?

— Не дури, — ответил я, пытаясь поправить её постель. — Антигриппин лучше выпей. Целый день я тут с тобой вожусь, — наверняка заразился, — завтра тоже помирать начну.

— Нет, Дрончик… — сказала она страшным шёпотом. — Я что-то такое чувствую… Что-то сломалось! Понимаешь? Как будто внутри был такой столп… не знаю, как сказать… а теперь его нет… вернее он есть, но он сломался пополам…

— Болтай, болтай! — я рылся в сумке с покупками, пытаясь отыскать упаковку антигриппина.

— Но как же я умру?! — вскричала она тихо. — У тебя же аппарат есть! Ты меня просветишь ещё раз? Омолодишь?

— В детский сад хочешь поступить? — полюбопытствовал я.

— Нет, ты не понимаешь… Я хочу ещё раз попробовать. Не получается ничего: ни петь, ни любить… Гады, всё мне обломили… Я буду снова пытаться… Я буду пробовать хоть пятьсот лет… Это ведь можно? Когда начну стариться — ты меня опять омолодишь, верно?

— Ясное дело… — пробурчал я, разводя порошок антигриппина сладким чаем.

— Слушай… Так я теперь бессмертная, да?

Я замер с чайником в руке. А Петровна шептала:

— Ну, правильно: ты будешь меня всё время омолаживать, и я никогда не умру… Это правда? Слушай, но ведь… Это не по-Божески… Да я и не хочу…

— Ну, чисто теоретически, — начал я мямлить, — этот вопрос не очень проработан у меня… Чисто теоретически это так, но в действительности… Понимаешь, я ещё не думал об этом толком, но, кажется, дело вот в чём: после определённого числа облучений, частота синего спектра станет затухать сама собой, и человек должен умереть, не достигнув физиологической старости… По-моему, это так. Но это только при многократном облучении: аура как бы устаёт от посторонних вмешательств и гаснет. Нет, бессмертие невозможно.

— Ну и слава Богу! — сказала она, падая на подушку. — Но лет пятьсот ты мне даёшь?

— Ну, что-то около этого.

— Достаточно… И всё-таки сломалась я… Нет опоры…

— Устала просто, перенервничала… И грипп опять же…

Она помолчала немного, потом внимательно посмотрела на меня:

— И ты всё это придумал! Всё это омоложение! Какой ты умный!

— Наконец-то поняла! — усмехнулся я.

— Нет, ты правда умный. Бли-ин… А я как-то и не замечала… Это надо же: рядом с гением живу и не вижу… А такой неказистенький с виду…

— Спасибо, родная!

— Ну нет, я не это имела ввиду… Просто рост маленький, и сложение такое… не эффектное… А так-то приятное личико. Глаза умные, да! Короче, ты не теряйся, ты своё возьмёшь!

— Спасибо, доченька, спасибо!.. От кого и ждать доброго слова, как не от тебя!..

Не в первый раз я в глаза называл её дочкой, но, видимо, в первый раз Петровна это слово расслышала. Она захлебнулась кашлем, насилу отдышалась, и тогда её кашель и одышка плавно перешли в неудержимый хохот:

— Как ты сказал? Доченька? Я? Тебе? Ты мой папочка, что ли? Папаша!.. Нет, нет, — батюшка! Батюшка! Слава Богу! Нашла себе нового отца! Одного едва дождалась, пока помрёт, так теперь второй объявился!.. Батюшка, ты только не строжь меня сильно! А то я боюсь!.. Надо с дочкой полюбезнее, поуважительнее! Папаша, отец родимый!..

Я был смят и уничтожен этим непрекращающимся смехом. Я смотрел на неё с глубочайшей ненавистью, — как только отец может смотреть на бесконечно любимую, на единственную свою дочь. А смех её давно обернулся истерикой, — я налил воды, накапал в стакан корвалолу и заставил её выпить. Постепенно Петровна успокоилась.

— Ты мне таких слов не говори больше, — глухо пробормотала она, смотря в пол. — Не надо мне никаких отцов, хватит.

И помолчав, добавила:

— Я, значит, дочка тебе? И всё? Ладно, ладно… Профессор, блин, кислых щей…

— Откуда у тебя эти «блины» пошли? — возмутился я. — Не будь вульгарной!

— С волками жить — по-волчьи выть, — ответила она мрачно. — Чем я хуже ваших девчонок?

Она ещё помолчала, потом несколько более миролюбиво заметила:

— Скорее уж ты мой сынок.

— Кто? Я?! Это с какой же стати?

— Ну как же? По возрасту…

— По возрасту биологическому я тебе не в сыновья, а в правнуки гожусь. Но извини меня, твой биологический возраст к тебе никакого отношения не имеет! Ты вообще безвозрастная! Тело у тебя как у восемнадцатилетней, а ум, а душа… Я вообще не понимаю, какие у тебя ум и душа! Для старухи ты не слишком мудра. Жизненного опыта у тебя почти нет! Да, нет и всё! У женщины какой должен быть жизненный опыт? — мужчины и дети! Любовь и роды! Жизнь с мужем и воспитание детей! Вся мудрость у женщины — отсюда и только отсюда. А у тебя, прости, даже работы толковой не было: первую половину жизни жила при отце, вторую — при коровах. Ты всю жизнь в самой себе варилась, — откуда мудрости-то взяться?

Она съёжилась и затравленно поглядывала на меня: видимо, мои слова пришлись по самому больному месту в её сердце. А я продолжал:

— В то же время наивной молодой дурочкой тебя назвать нельзя: всё же ты прожила сто лет без малого! Вот суди, как хочешь, кто ты такая? Существо без возраста и без… да, и без пола, потому что, какая ты женщина? Не женщина, а совершенный нуль!

— Ты же меня такой сделал… — пробормотала она наконец. — Ты во всём виноват… Я жила себе и жила, к смерти готовилась… Уж какая бы ни была жизнь, а такую мне Бог послал… Значит, была правда и в такой жизни. Хотел бы Бог, чтобы я замуж вышла и детей рожала, — Он бы мне послал жениха. Да такого, чтобы сумел моего батюшку в сторону задвинуть, а меня на волю вытащить. А Бог мне не жениха послал, а отца… Вот такая у меня жизнь выкроилась, и мне за эту жизнь, а не за чужую ответ нужно было держать. А ты смешал всё, всё переворотил, перекорёжил…

— Правильно! — вскричал я. — Правильно! Я дал тебе новую жизнь! Ты можешь прожить её иначе! Ты можешь осуществить все свои мечты! Ты можешь…

— Ага, мечты… — мрачно усмехнулась она. — Уже осуществила. Из Анапы этой летела, как курица через забор… И с Мишкой ничего не вышло… При чём была всю жизнь, при том и осталась…

— Да что ты говоришь! Да какие твои годы, Петровна? У тебя ещё сто таких Мишек будет. И с пением всё наладится: не получилось в первый раз, так во второй или в третий…


ГЛАВА 23

И тут в дверь позвонили. Не ожидая подвоха, я вылетел в прихожую и встретил незваного гостя. Вернее, гостью. На пороге стояла баба Лена и мерила меня строгим, взыскующим взглядом.

— Ну, показывай! — коротко приказала она.

— Здравствуйте, Елена Васильевна!.. — начал было я радостно, но баба Лена отодвинула меня неожиданно сильной маленькой рукой и прошла в квартиру. Навстречу ей уже бежала Петровна — в джинсах, с синими волосами, с накрашенными фиолетовыми губами.

— Алёнка! — выкрикнула она, всхлипывая от счастья. — Пришла, родненькая! Как я соскучилась-то по тебе!

Баба Лена впилась глазами в новую Петровну, — взглядом, я бы сказал, злым, или, может быть, ошарашенным, или…

— Алёночка, Ленушка! — восторженно причитала моя питомица, уцепясь за круглые плечи бабы Лены. — Доченька моя!.. Дочушенька!..

Баба Лена отступила на шаг, уклонилась от её объятий и сурово спросила:

— Ты что ли, тётя Шура?

— Я, — засмущавшись ответила Петровна. — Вот, видишь… Такое дело… Как жизнь-то повернулась…

— Это правда она, не врёте мне? — зыркнула на меня гостья.

— Да, она. Точно, она. Зачем мне врать-то? Вас-то я зачем обманывать буду?

Снова гостья обернулась к Петровне:

— Ну-ка, скажи, как мы с тобой познакомились? Этого никто, кроме нас не знает.

— Я молоко твоё пролила на ферме. Целый бидон. А потом мы подрались. А потом ты ко мне домой мириться пришла, и сказала: «Что ж, молоко пролито, так теперь и кровь за него проливать?»

— Она, — сказала сама себе баба Лена. — Да я и вижу, что она, от меня не скроется, у меня глаз — алмаз… И Андрюшке я верю: его ангел в макушку поцеловал, он всякие чудеса может делать… Ну-ка, подойди сюда, куколка…

Лицо бабы Лены ярко светилось праведным гневом. Петровна наткнулась на этот взгляд, и даже покачнулась, словно от сердечного приступа. Она тихо опустилась на корточки, прислонилась спиной к двери ванной и спросила:

— А это что ж ты так смотришь, Лена? Это почему?

— Как не посмотреть! — с готовностью откликнулась та, — На штаны твои модные, и на волосы синие, и за дурь твою редкостную! Чего сочинила, смотрите-ка! Молодости бабка захотела!

— А ты знаешь, Лена… — Петровна шептала чуть слышно. — Ты знаешь, я ведь его не просила ни о чём… Он сам со своим аппаратом припёрся… Лечить, говорит, тебя будем от гриппа, — а я что? — я поверила… Лена, Ленушка, ты зря так смотришь-то… Ты же не понимаешь ничего…

— А ты не пищи! Пищит она себе под нос, — эка! — боевой дух ещё не покинул бабу Лену. — Я всё про тебя знаю. Как ты с парнями путаешься, как мужа у бабы увела! И позор твой видала по телевизору! Э-эх, певунья!

Петровна не сдержала слёз. Они брызнули так, словно кто-то резко повернул краник в её сердце; она захлебнулась этими слезами, судорожно раскрыла рот, безуспешно попыталась вдохнуть воздуха, но не смогла и горестно, хрипло заревела во весь голос. От этого рёва мы с бабой Леной вздрогнули и покраснели: даже я почувствовал вину, а гостья наша, та и в лице изменилась от раскаяния и сострадания.

— Ну, чего ж ты, девка, орёшь-то так… — пробормотала она тревожно. — Чего я сказала-то такого? Всё правда… Всё правда… Скажи — нет?

Но Петровна ничего не ответила, — она сидела на корточках и билась синекудрой своей головой о затянутые джинсами колени, словно пыталась вытрясти из себя все слёзы, какие только имелись в её душе. Баба Лена подождала немного, собралась с духом и опять пошла в наступление.

— Хорошо, ладно! Омолодили тебя, не спросивши разрешения — это я понимаю. Ну и сидела бы смирненько на месте, жила бы дальше, как прежде жила. А тебя куда понесло?

— Смирненько?!! — проревела Петровна. — Смирненько?!! Вот сама омолодись, а потом и сиди смирненько!! Ду-у-у-ра!!! Говоришь — сама не знаешь чего!

— Ох… — сказала баба Лена растерянно. — Ох… Что ж мне с тобой делать-то теперь? Куда же тебя? Ведь ты не чужая мне! Как-никак лет тридцать соседствуем!

— Не надо меня никуда! — выкрикнула Петровна. — Отстань! — и вдруг, мстительно сверкнув глазками, выдала: — Ты — старуха, тебе на кладбище пора, а я — молодая! Ты о поминках своих позаботься, а я уж сама о себе позабочусь! У меня вся жизнь впереди!

— Тут правда твоя, — степенно ответствовала обиженная баба Лена. — А всё же я тебе, девонька, скажу: кабы ты этой зимой померла (помнишь, как тебя в феврале скрутило, как я тебя отхаживала?) так было бы всем лучше! И ты бы чистой ушла, и парни бы в грех не ввелись! А раз ты теперь у нас молодушка, бела лебёдушка, так думай, как жизнь свою устроить. Все ж не семнадцать лет тебе, и не тридцать даже: было время ума поднакопить, — вот теперь им и раскинь!

— Раскинешь тут… — Петровна с трудом пыталась отдышаться, слёзы всё ещё лились из её глаз, но сердце начало успокаиваться.

— Раскидывай! А я тебе так скажу, если хочешь меня послушать: вот рядом с тобой парень! Это ведь золото, а не парень! Умный, смирный, уважительный!.. Сколько раз телевизор мне чинил бесплатно… И вообще человек хороший. Вот ты бы им-то и занялась! Ведь ты посмотри: без отца, без матери живёт человек! Я его родителей-то знала — тоже золотые были люди. Ты-то их не помнишь? Богдановы-учителя. Ну, понятно, ты никого не помнишь, ты сама себе подруга всегда была, а до остальных дела нет… Как со мной-то дружбу свела — не ведомо. Ты бы вот что… — тут она перешла на деловитый шёпот: — Ты бы взяла, да и вышла за него! Да лучшего-то мужа тебе не сыскать! Детей бы, наконец, завела…

— Детей!.. — Петровна махнула рукой и снова заплакала — на этот раз беззвучно. — Детей… Мне врач в Анапе сказал… Ладно, потом расскажу…

Вот тебе и раз! А ничего и не знал? В чём там проблема? Не эксперимент ли этому виной?

— Ну… что ж… — баба Лена развела руками. — Ну, что ж теперь… Да он сам тебе как сын, как внук будет! Тебе лет-то сколько? А он ведь сирота, — ты ведь подумай! Живёт парень один-одинёшенек, от тоски всякую гадость выдумывает… Старух омолаживать! Это скажи кому — два года смеяться будут!.. Тётя Шура, да не плачь ты так, сердце разрывается!

— Слушайте, тётеньки, — сказал я им. — Вы, может быть, прекратите в прихожей отношения выяснять? Там уже вся лестница у нашей двери столпилась, сдаётся мне. Пройдите-ка на кухню, попейте-ка чайку!

— И то, и то, — пробормотала баба Лена, отрывая Петровну от пола. — Пойдём-ка, красота ты наша несказанная… Угости чаем гостью.

И долго они сидели, запершись на кухне, шушукались, и до меня доносился то ядовитый смех моей питомицы, то добродушное хихиканье гостьи.


ГЛАВА 24

Когда же баба Лена ушла, Петровна, приободрившаяся и разрумянившаяся, пошла ко мне, наводить новые мосты. Скромная, как первоклассница, она посмотрела на меня чистыми голубыми глазками.

— Андрюша, — сказала она проникновенно. — Ты прости меня, дуру старую!

— Ну, ну… — отмахнулся я. — Давай, без дипломатических выкрутасов. Знаешь прекрасно, что я на тебя долго зла держать не могу. Да и на что злиться? С Руликом — дело прошлое, с фестивалем — тоже. Ты всё правильно делала, и мне…

— Ну, как же — правильно? — почтительно возразила Петровна. — Я же от тебя всё время убегала…

— А я тебе кто? Муж? Твоя жизнь, тебе решать…

— Не муж, конечно… — она потупилась и замолчала, молчанием приглашая меня к возражению. Я это предложение отверг.

— Пойду-ка, схожу в магазин!

— Нет, нет! — воспротивилась она. — Я схожу. А ты сиди, думай.

— О чём?..

— Ну, вообще. Ты же учёный. Садись за свой компьютер и работай. А то ты всё вертишься по дому, вертишься: то готовить надо, то прибираться. А я как гостья какая! Не правильно. Давай теперь я буду заниматься домом, а ты наукой.

— Ну, смотри, как трогательно!.. Это тебя баба Лена научила поухаживать за мой? Заманчиво, заманчиво… А ты готовить умеешь?

Она радостно кивнула.

— Бульон куриный сделаешь? Мне сейчас ничего другого не хочется. Давай-ка, действительно, принимай хозяйство, а я всё же выйду в магазин: мне свои покупки сделать надо.

Вернулся я домой через час. В квартире пахло какой-то химией.

— Эй, ты что, отбеливатель пролила? — крикнул я с порога.

Она испуганно высунулась в коридор из кухни:

— Ничего не проливала. Я суп варю.

— Ну, и как оно?

— Всё готово! Садись обедать!

На кухне выяснилось, что химический запах шёл от куриного бульона. Петровна благоговейно подала мне тарелку с бурой жидкостью и встала рядом со мной, сложив ручки на животе. Я нерешительно поболтал ложкой в тарелке.

— А что это он такой… коричневый?..

— А это лук пригорел, не обращай внимания.

— А курица где?

— А я её в холодильник убрала. Поварила-поварила, потом вынула из кастрюли и убрала. Завтра можно будет ещё раз бульон из неё сварить.

— Ещё раз? Из той же самой?

— Ну да, я всегда так делаю! Мне одной курицы на месяц хватало! Неделю крылышки варю, неделю ножки… Ну, а тебе-то побольше надо, — вот я её и сделала всю целиком!

Она была так довольна собой, что я не решился её огорчать: съел до капли зловонное варево и даже похвалил его, но от добавки постарался увильнуть. До сих пор не могу понять, почему у этого бульона был такой запах: неужели она перепутала соль со стиральным порошком? Нет, этого быть не может. Конечно, роптать не приходится: лет пятьдесят Петровна готовила только для себя, а в одиночку кулинарные таланты не разовьёшь…

Ночью, — я уже спал, — она явилась. В белой какой-то коротенькой рубашке. Села на кровать.

— Ага, — сказал я, продирая с досадой глаза. — Вот и оно. Пожалуйста, встань и выйди вон.

— Почему? — спросила она кротко.

— Ну, как тебе объяснить?.. — начал я и понял, что, действительно, пускаться в долгие объяснения не стоит. — У меня есть другая женщина. Вот и всё. Я её люблю. А тебя — нет. Тебя люблю, как… — хотел сказать «дочь», но сдержался. — Как сестру. Понимаешь?

— Но я же тебе не сестра всё-таки, — сказала она, начиная неловко кокетничать: двумя пальчиками шагать по одеялу в мою сторону, прятать улыбку и всё такое прочее. Я заглянул ей в глаза. Я заглянул ей в глаза и никаких серьёзных намерений там не увидел. Впечатление было таково, что она просто выполняет данное кому-то обещание. Не кому-то, а бабе Лене. Выполняет обещание — и сама не знает, зачем ей это надо. Похоже, она совсем запуталась: ни любовь не идёт, ни музыка… Куда пойти, где приткнуться?

— Отстань, — сказал я устало. — Я же говорю: люблю другую, понимаешь? Отстань! Иди, спи спокойно.

— Не ври, нет у тебя никакой другой, — усмехнулась она не без злобы. — Томка? — так она Славикова и тебе её не видать, уж ты мне поверь.

— Поживём, увидим, — буркнул я.

— Ага… — она, видимо, здорово рассердилась, но старалась не подать вида. Досадно ей, дуре, было, что я заупрямился, но ведь она прекрасно понимала, какие чувства я к ней испытываю, прекрасно понимала, и в глубине души не очень-то хотела победы. Не знаю уж, какого там принца она себе намечтала за долгие девяносто лет одиночества, но я уж явно на этого принца не походил.

— Ага… Значит, другая… — пробормотала она с деловым видом. — Ну, ладно. Ладно. Лежи тут, жди другую!

Она встала, тихо прошлёпала босыми пятками по лакированному полу, а минут через десять я услышал, как хлопнула входная дверь. Я бросился к окну: вскоре Петровна вышла из подъезда и, широко размахивая руками, двинула через двор. Что-то в её походке говорило мне, что особенно волноваться не следует: погуляет и придёт, а напасть на неё никто не осмелится, — с этой голубой причёской её узнает всякий, и всякий вспомнит, что за её спиной стоит Славик Калинкин, который хоть и потерял прежний авторитет, но достаточно сил имеет, чтобы примерно наказать обидчика своей девушки. Я смотрел, как она двигалась — походкой несколько неуклюжей, но трогательной, как срывала на ходу сухие стручки акации и считала в них горошины, как ерошила ладонью синюю поросль на голове, — и вдруг почувствовал некий удар ниже пояса.

«А с какой стати, собственно?.. А почему я упрямлюсь? Она что — в самом деле моя дочь? Что за дурь у меня в башке, — и откуда?.. Тоже мне — боязнь инцеста!.. Внушил себе невесть что, а зачем, почему, — кто объяснит? Вот, дурак, вот дурак, — да может быть, ради этого всё и делалось, ради этого одного и была мне послана теория биорезонанса: чтобы я наконец-то обрёл свою половину! Да, вот таким вот замысловатым способом, — ну и что? Ведь она девочка-то, — хм… Да ничего, не хуже многих! И сам я не хуже многих! И почему это я должен жить бобылём, если у меня под боком есть такое… хм… милое… м-да, милое создание?»