ИЮЛЬ, ИЮНЬ, МАЙ. Главы 19, 20, 21

ГЛАВА 19

— Ой, ой, Саша! — вдруг радостно закричала она из комнаты. — Скорее, скорее, Анапу показывают!

Словно ничего и не было!

Совершенно обескураженный, я побрёл в гостиную. По телевизору шла передача «Музыка живьём»: какой-то толстенький, свиномордый коротышка, стоя под пальмой, захлёбываясь, тарахтел:

— …но главным открытием фестиваля стала… нет, не открытием, а бомбой… она взорвалась посреди летней Анапы, как новогодняя шутиха… невероятно сексапильная, невероятно загадочная… она уже сейчас, после первой же, спетой ею песни стала всенародной звездой… конечно же я имею ввиду — запомните это имя! — Алину Аполлонову!!! Впрочем, вам даже не придётся напрягаться, чтобы его запомнить, потому что в ближайшие несколько месяцев это имя будет звучать повсюду! Алина Аполлонова! Вот вы сейчас видите её на своих экранах: новая звезда раздаёт свои первые автографы…

Я мучительно впялился в экран, но вместо Петровны увидел там какую-то высокую, вихлястую тётеньку с локонами под Пугачёву, толстощёкую, длинноносую, с пастью от уха до уха. Это странное существо, эта игра природы, извиваясь и высокомерно похохатывая, вышагивало среди раболепной публики курортного вида.

— Это что? Они там картинку что ли перепутали? — тихо спросил я, украдкой посматривая на Тому.

Тома тоже очень внимательно изучала происходящее на экране, но её, кажется, ничто не удивляло…

— Это… — пробормотала она в полголоса. — Кажется, я понимаю… Я с такими вещами уже сталкивалась…

Я сидел, точно громом поражённый.

— Ну, а что вы удивляетесь? — строго спросила меня Тома. — Это понятно. В последний момент произошла замена. Тот проект почему-то признали не перспективным, и выдвинули новую кандидатуру. Такое бывает, и довольно часто. А расстраиваться вам, по-моему, не надо. Честное слово: так будет лучше и для вас и для неё.

Я был готов с этим согласится, но вот Петровна, судя по всему, против такой замены возражала. Коротышка снова высветился в телевизоре и, толстогубо ухмыляясь, сообщил:

— Где короли — там и самозванцы! У новой королевы Анапского фестиваля хотят оспорить её корону!

Экран заполнила невнятная заваруха: кто-то кого-то бил, кто пытался пробиться сквозь милицейский кордон; молоденькая девчонка со смешными коротко постриженными, выкрашенными в голубой цвет волосами, вырвавшись за ограждение, надсадно вопила, тянула к кому-то руки, а двое смазливых фестивальных «секьюрити» в чёрных шортах пытались втолкнуть её обратно в толпу зрителей. Кажется, она-то и была виновницей скандала, — это над ней смеялась законопослушная часть публики, в её сторону махали дубинками раздражённые милиционеры, на неё злобно косились фасонистые господа из жюри. Я ни за что не узнал бы этой скандалистки, если бы не её голос, похожий на гудок речного теплохода, — девица мощно трубила: «Уберите её!.. Со сцены прогоните!.. Это я! Я! Это для меня! Я должна петь! Я — Алина Аполлонова!» Сомнений не было, по телевизору показывали Петровну.

Тома смотрела на всё это равнодушно, и даже как-то отстранённо, но именно за этой отстранённостью я явственно увидел удовлетворение: Тома, без сомнения, радовалась позору соперницы, — и мог ли я укорять её за это?

Где-то в толпе на экране я заметил Славика: он изо всех сил пытался изобразить на лице возмущение, но выходило что-то виноватое и понурое. Кажется, он переживал за Петровну.

— Вот и Слава… — сказала Тома, прикрыв глаза. — Ну что ж… Думаю, дня через два мы их тут увидим… Что же, Сашенька, я пойду, уже поздно. Пока! Не грустите!

Она ушла и больше уже не приходила. Всё кончилось так же внезапно, как и началось.

Когда-нибудь в старости я вспомню эти несколько дней и всё пойму: пойму, зачем мне это было дано, пойму, что если бы я повёл себя не так, а этак то сумел бы достигнуть желаемого, и пойму, что это желаемое не принесло бы мне подлинного счастья… А, гори всё синим пламенем!.. Я ещё не дожил до старости, и мне страшно больно, мне так мучительно, душа моя рыдает и бьётся в судорогах, а сам я сижу за компьютером и раскладываю пасьянс, — занятие, которое всегда казалось мне презреннейшим из всех возможных.

Любовь, трах-тибидох! А ещё говорят, будто её нет на свете!

И только слабый, слабый огонёк теплился в моей душе: сквозь все страдания я помнил, что скоро вернётся Петровна, и мы продолжим эксперимент. Это во всяком случае будет хорошо. Это будет правильно. А любовь — это неправильно и не хорошо. Эти нелепые страдания вхолостую, эти болезненные мечты, это постоянное взвинчивание себя, — как это глупо, недостойно. Если не получается устроить всё по-людски, значит, нужно вспомнить о более важных вещах. Так в тот вечер я решил на своей любви — неуместной и бесперспективной — поставить аккуратный отчётливый крестик.


ГЛАВА 20

Прошло несколько дней, — не помню, сколько именно: я не чувствовал хода времени. Однажды ночью, часа в три зазвонил мобильник: «Smoke on the water» загремел на всю комнату, — это значило, что со мной хотел поговорить Славик.

— А?.. — сказал я в трубку, ещё не разлепив глаз.

— Дроныч, привет! — славиков голос звучал как-то слишком по-деловому. — Я только что с поезда… На площади Речников стою… Скажи-ка, ты один?

— А с кем мне быть?

— Ну, Шурка не с тобой разве? Она же раньше меня выбралась.

— Нету её.

— Ну, ладно, ладно, это потом… Ты вот что: можно мне у тебя до утра перекантоваться?

— Слушай, о чём базар, дорогой? — сказал я с грузинским акцентом, но, кажется, спросонья это получилось у меня не очень внятно.

— Что, нельзя? Нельзя? У меня с собой ключей нет от ДК! Ты уж предоставь мне кров, пожалуйста! Выручай!

Я выручил.

Не было больше сна в эту ночь. Бегал по квартире Славик и корчился от острого чувства вины: перед женой, перед Петровной и передо мной.

— Ну ты понимаешь, ребята решили так! Эта Лариска — она дочка Могилянского, — понял, да? Могилянского знаешь? Ну, как не знаешь?!. А что ты вообще знаешь? Дочка его, Лариска!

— Какая дочка? Ты о ком?

— Ну певица, — что ж ты не соображаешь ничего!.. Та, которая Шурку подменила! Лариска Могилянская. Меня самого в последний момент уведомили. От псевдонима решили не отказываться: Алина Аполлонова — классно звучит! Хорошо хоть, долю я успел себе выговорить. Вхожу теперь в тройку её продюсеров — не хухры-мухры! Там деньги немалые… А Шурка что? Как я ей объясню? Да и знаешь, — мелко бы я её видел, эту твою Шурку, послал бы подальше и пошла бы, солнцем палима, разводя безнадёжно руками, — так нет же! Она же с тобой завязана, — с делом нашим! Её просто так не отбросишь! Завалил я наш эксперимент, завалил!

— Да успокойся ты! С экспериментом ничего не сделается. Ты бы о другом подумал…

— О чём? О Томике? О жене, да? Ох, и тут беда!.. Не говори, сам всё знаю! Завтра поползу к ней на карачках. Мне без Томика нельзя, нет, нельзя… А ты говоришь, она не очень… э-э-э… расстроилась?

— Да как тебе сказать… Она тебя ждёт.

— Ох, понесла меня нелёгкая! Зачем? Мы же с тобой такое дело заварили!.. На фиг мне этот шоу-бизнес сдался?.. Но с другой стороны: капитал нужен, нужен. Без капиталу как тебя раскрутить? Никак. Это же не академики только решают: признать твоё открытие или не признать. А и академикам тоже жить на что-то надо… Лариска нам принесёт капитал, — вот увидишь: мои четырнадцать процентов во всей прибыли!

— А что ты Петровне теперь скажешь? Как ты с ней встречаться будешь?

— Какой Петровне? А, Шурке-то! Да что скажу? Не знаю, что скажу! Ты ей что-нибудь скажи! Голосина-то у неё — о-го-го! Не пропадёт, когда-нибудь найдёт себе нишу. Я вот думаю, что Томику сказать…

Утром он сидел у меня, и днём он сидел у меня: боялся выйти на улицу, чтобы не столкнуться случайно с Томой; потом ему обрыдла моя квартира и он потащил меня пить пиво в «Кабаны».

— Пойдём, пойдём, пивка выпьем, — всё легче будет домой возвращаться!

Я потащился за ним в «Кабаны». Мы встали у столика среди хмурых, деловых мужиков, пьющих пиво так, словно выполняли важное, тонкое, но для них, многоопытных, не слишком трудное дело; Славик тоже принял хмурый, озабоченный вид и сказал, прихлёбывая из кружки, такую речь:

— Дрон, ты-то меня понимаешь? А? Что мне эта твоя Шурка? Ну, было у нас с ней, ну и что? Да мало ли с кем было? Что ты так смотришь на меня? — ты-то, я надеюсь, не ревнуешь её ко мне? Ну и хорошо, а то совсем… Нет, ну что тут такого? Я с ней работал, я её мял, как глину, — образно выражаясь…

— Не только образно… — тихо заметил я.

— Так одно из другого проистекает! Одно без другого невозможно! Да, невозможно. Чтобы сделать из женщины человека, нужно сперва… или не сперва, а в процессе… Это творчество! Творчество, а не что-то там… Ты понимаешь меня? А вот женщина этого никогда не поймёт, — другая женщина. Жена. И правильно, так и должно быть! Потому что для мужчины это — процесс, а для женщины — суть. Ах, это я отвлёкся. Короче, Дрон, мне очень неприятно. Так ли, сяк ли, а придётся к Томику ползти на карачках… Потому что… Потому что она мне… Вот ты как к ней относишься, а?

Я поперхнулся и пробормотал что-то такое, чего и сам не понял.

— Правильно! — обрадовался Славик. — Она такая вся… Я сволочь, я не стою такого сокровища. Дроныч, ты вот что: ты сейчас позвони нам домой. Узнай: дома она или нет, и как она вообще… На вот!

И он протянул мне какой-то раздвижной сверхплоский, оснащённый тысячью разных функций — от видеокамеры до электробритвы — мобильник. Номер был уже набран. Я только ткнул в кнопку соединения и начал слушать размеренные, успокаивающие гудки.

— А что сказать-то? — успел я спросить, как Тома сняла трубку и вежливо пробормотала:

— Слушаю вас…

Славик молча замахал руками, давая мне понять, что отвечать не надо, — нужно просто отключиться. Что я и сделал.

— Ну вот, — сказал Славик, — стало быть, она дома, стало быть, и мне туда пора. Пожелай мне, что ли, ни пуха, ни пера.

Я пожелал.

— Спасибо, — ответил он. — Нет, нет, ты не удивляйся: по китайскому гороскопу в этом году на «ни пуха, ни пера» нужно отвечать «спасибо», — тогда всё будет хорошо. Спасибо. Пойду.

Я не знаю, что он сказал жене, придя домой… Что-то сказал. Не развалилась их семья, — как и следовало ожидать.


ГЛАВА 21

На следующую ночь явилась Петровна. С чемоданом, с голубыми короткими волосами, выжатая, как лимон, серая от усталости. Словно тёмная дождевая туча закрыла солнце: вновь передо мной стоял этот фантом, несчастное создание моего больного вдохновения, бедная свирская мисс Франкенштейн.

— Примешь постояльца? — спросила она с порога.

— Куда ж я денусь? — ответил я.

И она сразу же завалилась спать, и проспала до следующего вечера. Проснувшись, не рассказывала ни о чём, рот открывала только для дежурных фраз. Я попытался завести разговор, — спросил:

— Как тебя из милиции-то выпустили?

— Знаешь уже? — буркнула она и не ответила.

— Как не знать…

— Ну, знаешь, — и молчи себе.

— Так ведь вся страна знает!

Петровна ответила грубостью.