ИЮЛЬ, ИЮНЬ, МАЙ. Главы 13, 14, 15

ГЛАВА 13

На третий день явился бодрый деловой Славик, которому даже могучее брюхо не мешало казаться подтянутым и статным, — бегло поздоровался со мной и заперся с Петровной на кухне. Я было сунулся туда, но Славик попросту, по-дружески, с шутками и прибаутками дал мне понять, что в моих услугах никто здесь не нуждается, и я остался не у дел. И вдруг начали они о чём-то оживлённо балабонить, — и почему-то Петровна уже смеялась, и почему-то она уже пела, и почему-то славиков голос с низких, вальяжных ноток радостно взлетел в петушиные высоты…

Через час они покинули своё убежище, сияющие, — ну так умилительно! Ну, просто два солнышка разом выглянуло!.. Я аж руками всплеснул:

— Утешилась, страдалица!

— Оставь, Эдисон, не напоминай! — улыбнулся довольный Славик. — Мы ей нового жениха найдём, получше, на-амного получше!.. Погоди, скоро за ней толпами будут бегать женихи со всей России!.. За автограф её станут последние деньги отдавать!..

— А в чём дело-то, Славик? — настороженно полюбопытствовал я.

— А потом узнаешь, — ответил Калинкин, стоя в дверях. — Что болтать раньше времени?

— Даже мне не скажешь?

— А что ты — особенный какой?

— Кх-м… Обидеть хочешь, Славик?

Славик изобразил на лице некоторое сожаление:

— Ты это… Пойми: тайна есть тайна. Не то, чтобы какая-то страшная, но всё-таки… Не волнуйся, в своё время всё узнаешь. На эксперимент это не повлияет, отвечаю. А ты, Шура, послезавтра в одиннадцать приходи. Подберём тебе всё, что нужно.

Целый день после этого разговора Петровна сидела в кресле, пожав ручки-ножки и пустым взглядом озирала книжные полки. С наступлением вечера она вдруг вскочила, подбежала к стеллажу и начала ожесточённо рыться в книгах, — она вытаскивала их, одним махом перелистывала и запихивала обратно, корешком к стене.

— Что хоть ищёшь-то? — спросил я её. — Скажи, может, помогу.

— Уйди! — буркнула она, срывая суперобложку с моего любимого сборника «Европейские поэты ХХ века» — отдельного томика из Всемирной Литературы, купленного мною ещё в студенческие годы у какого-то алкаша на Васильевском острове. Купил я его из чистого человеколюбия, вовсе не интересуясь новой европейской поэзией, но уже в метро, направляясь в родную общагу, открыл эту увесистую книгу, прочёл одно стихотворение, другое — сейчас даже не помню, чьи именно это были стихи, — и что-то как-то в меня запало… Не знаю, почему. Я и с нашей-то, русской поэзией плохо знаком, дома у меня кроме здоровенной хрестоматии, подаренной завучем в честь отличного окончания третьего класса, ничего и нет, а это… Неуклюжие переводы неудобочитаемой западной зауми как-то вышибали меня из привычного мира и выносили в просторы чистого астрала, где моя научная мысль могла летать вольно и прихотливо.

Петровна зажала под мышкой жёлтый томик Всемирки и убежала с ним на кухню. Я прислушался. Некоторое время она просто листала страницы — торопливо, яростно, так что бумага трещала. Кажется, она просто вырывала лишнее, — всё, что ей приходилось не по вкусу. Не скрою, мне больно было слышать, как расправляется она с моей любимой книгой, — но неужто я пожалею ради своей единственной, любимой дочери какую-то пачку прошитых листов бумаги? Пусть, пусть… Вопрос в другом: зачем она это делает? Что она там ищет? Вот она остановилась, притихла… Потом забубнила вслух «Анабазис» Сен-Жон Перса: «Море безумия, море Ваала, море безветрия и море шквала…» Эти стихи я помнил наизусть потому что, если открывать книгу наугад, то неизменно выходила подборка Сен-Жон Перса, — а я всегда открывал сборник именно наугад. Кажется, ей не понравился «Анабазис»: вновь затрещала бумага и трещала довольно долго, пока, наконец, вновь не послышалось басовитое бормотание:

— В дверь постучи — тебе не откроют.
Вновь постучи — тебе не ответят.
Вышиби дверь, и увидишь тогда,
Что вход свободен, и дом свободен,
И в дверь эту можно войти без труда.
Так и в жизни, и в любви бывает,
Но не всегда…

Она хлопнула книгой, надолго замолчала… Задумалась.

Не помню, чьи это были стихи. Кажется, Элюара. Зазвонил телефон. Я устремился в комнату. Звонил Славик.

— Ну, как там наша красавица?

— Слушай, что ты с ней сделал? Как это? Я ничего не понимаю…

— А что?

— Так она заперлась на кухне и стихи бубнит…

— Стихи? Ну что ж, это правильно. Это я ей посоветовал. Она же дама интеллигентная. Да. А ты не знал? Она всю жизнь книжки читала. Она стихи любит. Она таких поэтов помнит, о которых мы с тобой и не слышали. Какой-то Натансон, или Нордсон…

— Надсон…

— А, ну ты его тоже знаешь… Ладно, пусть читает! А сама не пишет? Ты знаешь, что она и сама сочиняет? Не знаешь? — так знай! Короче, — понравилось мне, как она пела в «Кабанах», — хочу её по этому делу пристроить!

— Как это? Куда пристроить? К себе, в Дом Культуры? А зачем? Подожди, пока эксперимент закончится.

— Да нет, тут не Дом Культуры, — тут повыше будет! Поп-фестиваль в Анапе — знаешь? Да знаешь, конечно, просто забыл! Это же такая вещь! Прямой путь наверх! Победитель получает право на бесплатную запись диска, три бесплатных концерта на телевидении, — ну и вообще, раскрутка мощная идёт, — надо только первое место занять. Я тут оживил кое-какие старые связи… Люди солидные… Поддержат нашу красавицу по полной программе. Главное, чтобы она им понравилась. Недели две мы с твоей питомицей позанимаемся, — потом эти люди приедут, мы им покажемся… Я думаю, всё хорошо будет. Приводи её завтра ко мне на точку, ага?

Я постучал Петровне на кухню, — она открыла, бледная и взволнованная: стихов начиталась, поэтическая натура.

— Значит, петь будешь? — спросил я.

— Буду! — улыбнулась она. — Ой, буду!.. Слушай, Андрюшка, — ведь всю жизнь об этом мечтала!.. Всю жизнь! Тьфу на эти женитьбы, — надо делом заниматься, — это Вячеслав Павлович верно говорит.

— Ну… перо тебе в шляпу… Смотри, только не засыпься там со своим паспортом. Значит, из праха сгоревшей любви воспылает пламя песни?

— Да, какая любовь!.. — она весело махнула рукой. — То же мне, любовь! Не вспоминай даже! Я петь всегда любила, просто у меня не было случая на люди выйти. Стеснялась — и вообще…

— Ты, значит, и стихи пишешь?

— Писала. Давно… Но у меня такие они, знаешь… Вот, вроде, как в этой книжке жёлтой, — наизнанку все…

— Почитаешь как-нибудь?

— Ага!

Интересно это всё: человек на моих глазах проявляется, как фотоснимок, — старческая темень расходится, и вместо задеревенелой полуживой бабки, которая только слонялась с палкой по двору и бубнила что-то невнятное, передо мной настоящий человек, милая девица с претензиями на любовь, на пение, на поэзию какую-то… Здорово!

На другой день я отвёл её к Славику и вновь застал его с Томой, — правда, на этот раз они не целовались, а чинно обсуждали что-то вроде семейного бюджета. Тома глянула на Петровну мельком, — не знаю даже, заметила ли она её; но вот Петровна так и впилась в Тому глазами, и с каждой секундой глаза её наливались нешуточной злобой.

— Ага, привёл! — обрадовался Славик. — Вот сразу и начнём! У меня уже и преподаватель приглашён… Пойдём на второй этаж! Томик, ты иди уже домой, и тебе, Дрон, мы мешать не будем, — можешь спокойно заниматься своей наукой, — я всё сделаю как надо.

Мы с Томой встали и вышли. Всю дорогу славикова кабинета до самого выхода из ДК я мучительно придумывал, о чём бы мне заговорить с ней, но на улице она приветливо мне улыбнулась, помахала длинными пальчиками, пропела: «По-ка…» и скрылась. Я побрёл домой один.

Вечером Петровна не вернулась. Встревоженный, я позвонил Калинкину, но он преспокойно мне ответил, что Александра, видимо, ещё занимается, и что, скорее всего, останется ночевать в ДК: «У меня там есть местечки для ночёвки!..»

Без толку я ждал Петровну на второй день и на третий, а на четвёртый, идя в магазин, встретил её идущую под ручку со Славиком. Они топали по площади, очень довольные собой и жизнью в целом, а меня даже не сразу заметили. Что-то пребольно кольнуло меня в сердце. Ничего не понимаю: я из этой карги сделал человека, а она только и норовит улизнуть, — ну где же такое видано!.. То любовь, то творчество ей подавай, а у меня, между прочим, эксперимент ещё не закончен!..

Лишь с третьего окрика Калинкин соизволил обернуться, состроить дружескую улыбку и сказать:

— А-а… Вот и наш Эдисон!..

— Слава! — сказал я, краснея. — Ты бы хоть в известность меня ставил о происходящем! Всё-таки я тут не совсем посторонний человек! Мне тоже надо быть в курсе!

Петровна улыбалась кошачьей улыбкой и делала вид, будто не замечает меня в упор.

— Надо быть в курсе, надо! — охотно согласился Славик. — В связи с чем имею тебе сообщить, что завтра в полдень в малом зале ДК состоится прослушивание певицы Александры Дьяконовой. Комиссия, составленная из воротил шоу-бизнеса, вынесет свой вердикт: готова Дьяконова ехать в Анапу на фестиваль или нет? Будут они её поддерживать финансами или нет? Очень важный вопрос, как вы считаете? Вот, уважаемый, теперь вы в курсе всего! Да, — как же я забыл?! — вас тоже приглашаем на прослушивание! Милости просим!

— Приду, спасибо, — ответил я.

Несколько секунд мы втроём молча смотрели друг на друга. Потом Славик сказал:

— Ещё вопросы?

— Да нет, ничего…

— Тогда не смею задерживать!

И они ушли. Я посмотрел им вслед. Похоже, что эксперимент всё-таки завершён: больше мне этой красавицы не видать. Что ж делать? Новую старуху искать? Не хочу. Хочу эту.

Я долго, мрачно слонялся по улицам, как вдруг ослепительная мысль пронизала всё моё существо: если они теперь вместе, то… и если Тома узнает… или она уже узнала… это значит…

Это значит, что не так-то всё безнадёжно с моей любовью!

И ну её, эту науку! Устрою сперва личные дела! А потом уже… В своё время вернёмся к теме…


ГЛАВА 14

На следующий день я со всех ног помчался в ДК на прослушивание, надеясь в глубине души, что оно сорвётся. Но я слегка опоздал: прослушивание уже началось; комиссия московских воротил шоу-бизнеса уже сидела в зале, и я не решился приставать к Славику с посторонними вопросами. Я сел чуть поодаль и принялся рассматривать членов комиссии: троих холёных немолодых мужиков, высоких, толстых, с лицами, что называется, не внушающими доверия. Один из подозрительно глянул на меня, испуганно мигнул, нахмурился и тут же отвернулся.

На сцену вышла Петровна в длинном лиловом платье с накрашенными глазами и чуть подвитыми волосами. Платье было роскошным, но Петровну оно не красило: недолепленная её фигура нуждалась в каком-то ином одеянии. Вслед за ней поспешал некий чернявый сморчок с гитарой наперевес: когда-то он играл у нас на танцах в составе ансамбля «Солнечные зайчики» и прозывался в народе Пупсиком. Члены комиссии стиснули губы, давя насмешку в зародыше: и гитарист, и певица показались им презабавными.

— Ну, мы поехали? — спросил сморчок и, когда Славик махнул ему ладошкой, он воинственно вздёрнул гитарный гриф и властно тронул струны.

Петровна запела какой-то малоизвестный русский романс. Впервые услыхав, как она поёт полным голосом, я вздрогнул от ужаса; но потом, поразмыслив немного, вспомнил своё первое впечатление от Эдит Пиаф, от Дженис Джоплин, от Вертинского, да и от Высоцкого, в конце концов, — ведь их голоса тоже казались мне поначалу до невозможности противными, и странно было, что кто-то их слушает и находит в том некое удовольствие. А Петровна, — что Петровна? Голос у неё был низкий, почти бас, пела она с каким-то горьким подвыванием, с подавленными всхлипами и внезапными, почти неприличными взвизгами, — во всяком случае, это было очень необычно, остро, страстно, — а что ещё требуется от исполнительницы романсов? Члены комиссии изобразили на своих лицах напряжённую работу мысли; Славик сидел, закрыв глаза, закинув руки на спинки соседних кресел, и откровенно, от всей души наслаждался пением.

Музыка стихла.

— Ну-у… — промычал один из членов комиссии, но не успел родить ничего вразумительного, ибо его перебил сморчок с гитарой.

— Это был романс Воробьевского на стихи Павловича «Не носи мне цветов на могилу». А сейчас мы что-то более весёлое устроим. Что лучше — «Малиновки заслышав голосок» или «Я буду вместо неё»? Как скажете, Вячеслав Геннадьевич?

— «Очи чёрные» пусть поёт! — приказал Славик.

— «Очи» мы под занавес хотели, а сейчас надо же диапазон показать!..

— Времени нету. Играй «Очи».

— Да нет, не надо, — поднялся с места главный комиссар. — Пусть именно поёт что-то современное. Эти «Очи» твои я кому продам? А мне нужно послушать, как она попсу гонит. Давай, дружок, что-нибудь заводное. Из «Ранеток» — знаешь?

Из «Ранеток» гитарист не знал, и заиграл старую добрую «Малиновку»; при первых аккордах Петровна начала двигать бёдрами и плечами, что, видимо, означало танец, но более походило на то, что она пытается одновременно сдерживать душащий кашель и резь в животе. От стыда мне захотелось спрятаться под креслом.

— Малиновки заслышав голосок, — запела Петровна, — припомню я забытые свиданья, две жёрдочки берёзовый мосток…

О, как отличалось её исполнение от классического, привычного! Да, я не знаток, я не умею на лету схватывать новые веяния в музыке; я соскочил с кресла, и полетел в фойе, но и там заливистый бас Петровны достал меня: «Прошу тебя, в час розовый напой тихонько мне…» Но сама она пела отнюдь не тихонько. Я убежал в буфет, с горя взял бутылку ненавистного пива и выпил, давясь, всю, до дна. Потом уселся за мокрым столиком и принялся тупо разглядывать деревянные панели на стенах, разрисованные нашим главным городским художником Аркадием Сюсько: добры молодцы и красны девицы водят меланхоличный хоровод среди берёзок; в сущности, работа очень неплохая, хотя в изобразительном искусстве я тоже не знаток.

Прошло полчаса. Из фойе послышались голоса членов комиссии. Слов я различить не мог, но, судя по всему, им понравилось. Они были в восторге. Они хохотали, довольные, и их низкий, бухающий хохот прорезали высокие разливы славикова резкого смеха; кажется, донеслись до меня и петровнины вкрадчивые смешки. Я осторожно высунулся наружу.

— Ну ты что? — завопил раскрасневшийся Славик. — Отец родной! Присоединяйся! Это же ближайший родственник певицы, её, можно сказать…

— Ага, — сказал один из комиссаров, подслеповато зыркнув на меня. Остальные и головы не повернули.

— Нет, я тебе точно говорю, победа обеспечена, — уверял Славика главный комиссар. — Ну кто с ней сравнится? У кого такой голосина? А ты боялся, дурила… Да мы с ней на Евровидение…

По-моему, поначалу боялся не Славик, боялась комиссия, но теперь всё повернулось иначе: Славик хоть и смеялся-смеялся, однако глаза его слегка потемнели, дружина же менеджеров оттаяла и легкомысленно веселилась; они обнимали Петровну все вчетвером, хлопали её по чему попало, целовали с двух сторон в щёчки… Петровна угрюмо, потаённо ликовала. Я вернулся домой и ещё пять дней прожил в полном одиночестве.


ГЛАВА 15

Был День города: первое воскресенье июля. С утра Славик позвонил мне и попросил прийти в парк: будет концерт и на нём выступит Петровна, — впервые перед большой публикой. Я тотчас вышел на улицу. Мирные граждане потихоньку поспешали к Песочному парку, где и должны были состояться главные торжества. Туда же Славик увёз на своём Опеле Петровну. Я пошёл следом, пешком. Над летними улицами невнятно грохотала трансляция концерта из Песочного парка: ансамбль народной песни и пляски «Свиряночка» звонко пел что-то жалостное.

На подходах к парку я безошибочно углядел в толпе знакомую фигурку: в белом, чересчур нарядном для улицы платье впереди меня шла Тома Калинкина. Лёгкая и гибкая. Стремительная и вальяжная. Мне вдруг стало нестерпимо душно, и я шумно, глубоко вдохнул воздух — тёплый, полный одновременно и запаха парковых сосен, и бензинных выхлопов с соседнего шоссе. Тома, словно услышав мой вздох, обернулась, глянула на меня остренько, узнала и помахала ручкой. Нет, более того: она остановилась, подождала, пока я с ней поравняюсь, подарила меня ещё одной доброжелательной улыбкой и вопросом:

— А!.. И вы здесь!

— Ага, — ответил я глубокомысленно.

— На концерт идёте?

— Да.

Я подумал и спросил:

— А что же вы не со Славиком… э-э-э… с Владиславом? Что же он вас не подвёз?

— Да ну его! — рассмеялась Тома. — Он меня совсем позабыл, позабросил. Всё дела, дела… Шоу-бизнес! Вы не знаете, что у него за новые идеи?..

— А вы разве не знаете? Он вам не говорил?

— Да никогда он мне ничего не говорит! Расскажите хоть вы!

— Ну… это… Он тут самородок нашёл… то есть… я хотел сказать, народный талант… Певица одна… Хочет её раскрутить…

Она задумалась и, наконец, серьёзно сказала:

— Вообще, это правильно. Народная музыка сейчас хорошо идёт. Устали все от попсы. Молодец, Славка, всё-таки есть у него чутьё.

Через высокие, голубые, сваренные из чугунных труб ворота мы вошли в Песочный парк. Парк этот — обширный песчаный холм, густо поросший соснами, на самой вершине которого устроена была ещё годах в 50-х деревянная эстрада со сталинскими дорическими колоннами, и рядами спартанских — без спинок — скамеек. Сейчас свободных мест на этих скамейках не было, да и вокруг стояла плотная толпа зрителей. В этой толпе я увидел и незабвенного товарища Рулецкого. Он стоял, одетый по гражданке: не в чёрной кожаной косухе, а в беленькой рубашечке с коротким рукавом, в скромненьких брючках от старого костюма… Стоял, руки в карманы, и грустно смотрел на сцену. Что-то такое изменилось в его взгляде: сейчас он не корчил из себя бандюка, и не светился от любви, — сейчас в его глазах читалась усталая умудрённость… Даже просто мудрость… Не Рулецкий, а какой-то Борух Спиноза! Что за народ, я поражаюсь… В голове — две извилины с половиной, а таким мыслителем смотрит, — куда нам, грешным!..

— О-о! Вам здесь не уместиться! — протянула Тома, оглядев толпу зрителей. — Идёмте со мной за кулисы.

Я радостно кивнул, но потом сообразил, что за кулисами сидит Славик, а в его присутствии я смотреть на Тому не могу.

— Нет уж, — сказал я, — мы уж тут как-нибудь… на свежем воздухе…

Но она уже улетела вперёд. Метров через пятьдесят она заметила моё отсутствие, растерянно оглянулась, но, не найдя меня, тотчас успокоилась и полетела дальше. Я кое-как втиснулся в развилку кривого ствола низкорослой сосны и с этого места стал наблюдать за тем, что происходит на сцене. А на сцене девушки в красно-золотых сарафанах гуськом семенили за кулисы. Народ громко хлопал: у нас любили «Свиряночку». Последняя плясунья ещё не скрылась с глаз, а к зрителям уже выходил Славик, одетый буднично, в белых джинсах и клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Не успев дойти до микрофона, он начал говорить:

— Так! Это нам танцевали, а сейчас нам споют! Друзья дорогие, певица начинающая, трусит феноменально! — вы уж её поддержите…

Все тотчас великодушно захлопали, но Славик продолжал:

— Да подождите, не сейчас! Её ещё на сцене нет! Это всего лишь я, — прошу не путать! Вот сейчас она выйдет… вот сейчас, сию секунду… и вот тогда уж поаплодируйте как следует! А главное, не надо болтать, пока она поёт! Это к вам, молодые люди, относится, да… Человек впервые выступает, — сделайте так, чтобы это выступление было самым счастливым воспоминанием в её жизни! Она бы и сама вас об этом попросила, но стесняется, бедная, поэтому я и вынужден за неё распинаться… Короче, встречайте!.. АЛИНА АПОЛЛОНОВА! Прошу, прошу…

В общем, ничего особенного он не сказал, и держался не особенно артистично, но что-то в нём было такое внушительное, что любое слово, сорвавшееся с его уст, доходило зрителям до самых печёнок. Все сразу как-то подтянулись, глянули друг на друга со значением и приготовились слушать.

А что за Алина Аполлонова? В первый момент я вообразил было, что это какая-то престарелая труженица областной эстрады, а потом-то понял! Это они Шурку так обозвали: Александру сократили до Алины, а фамилию произвели от Аполлона Григорьева. И вот она сама выходит в длинном, тёмном платье, густо нарумяненная по бледным щекам, улыбающаяся с некоторым ехидством, дескать: нате-ка, выкусите, не ждали меня, — а я вот она!

Она размашисто подошла к микрофону, цапнула его на лету, словно мышку сова и, не дожидаясь гитары (Пупсик только ещё высунул нос из-за кулис) запела «Очи чёрные». Народ, несколько напуганный славиковой речью, заметно приободрился: всё же звучало нечто знакомое.

Что и говорить: пела Петровна хорошо, — только сейчас я в этом убедился в полной мере. Не то чтобы это профессиональное пение, — откуда профессионализму-то взяться? — но именно это и привлекало: и то, что держалась она слегка скованно, и то, что голос у неё немного дрожал, и то, что за всем этим смущением чувствовалась настоящая страсть, которая просто боится развернуться в полную силу. Где-то к середине песни робость ушла, и закончила Петровна просто замечательно. Обрадованный народ щедро похлопал певице, думая, что на этом всё и кончится. Но вышло не так. Петровна тут же завела следующую песню, — тот самый романс, который я уже слышал в ДК, — потом ещё одну, потом и третью; не без удивления узнал я в них заумные стихи из моего жёлтого западно-европейского сборника. Публика, в общем, в претензии не была, я тоже слушал с удовольствием и параллельно пытался разгадать загадку, всё время мучившую меня в Песочном парке: куда деваются опавшие сосновые иглы и шишки, почему песок под соснами всегда чист, — ведь за столько лет должны же были скопиться целые горы хвойного перегноя. Кто мне это объяснит? Покамест никто не сумел…

Когда Петровна затянула пятую песню, народ слегка расслабился, начал шушукать, кое-кто побежал за пивом, на скамейках образовались многочисленные свободные места, все вспомнили, что праздник концертом не ограничивается. Я тоже хотел уйти, но прислушался к словам пятой песни и решил остаться. Петровна пела всё того же Аполлона Григорьева, «К Лавинии»:

«Для себя мы не просим покоя
И не ждём ничего от судьбы,
И к небесному своду мы двое
Не пошлём бесполезной мольбы…»

Пожалуй, это было действительно хорошо, — я имею в виду песню. Пожалуй, это было слишком хорошо, для выступления в парке перед отдыхающей публикой; Пупсик расстарался, выводя прихотливые цыганские рулады на маленькой, расписанной под Хохлому гитаре; Петровна, наконец, полностью овладела своим голосом, и теперь заставляла его порхать по-птичьи в ясном июльском воздухе, — печальная такая птичка, очень красивой, изысканной расцветки, хотя и мрачноватой слегка, — однако народ уже устал, и слушал вполуха. Из-за кулис выглядывали Славик с Томой, Славик рассерженно поглядывал на часы, Тома сдержанно усмехалась. Потом, не дожидаясь последнего аккорда, Тома вышла вперёд, встала рядом с Петровной, поаплодировала ей, ещё не успевшей закрыть рот, выхватила из рук микрофон и объявила:

— Замечательно! Целый концерт в концерте! Ну а теперь поблагодарим молодую певицу, и пусть мастерицы из нашего свирского дома быта познакомят с вас с новой коллекцией летних платьев…

В первые секунды Петровна, ещё не пришедшая в себя после пения, молча слушала Тому, но оцепенение её продолжалось не долго. Она тихо взрычала: «Куда лезешь-то?..», выцарапала микрофон у Томы и с силой ткнула красавицу ладонью в плечо:

— Куда лезешь? А? Куда лезешь? Что ты руки-то распускаешь? Ты, коза линючая! Я здесь пою! А ты куда прёшь? А?..

С каждым таким возгласом, разносимым динамиками по всему парку, — больше! по всему городу! — Петровна подталкивала Тому к краю эстрады. Изумлённая, испуганная Тома не сопротивляясь, но шаг за шагом, путаясь в длинном подоле белого, нарядного платья, отступала к роковой черте. Самое ужасное заключалось в том, что Славик, стоя возле кулисы, смотрел на всё это безобразие с видом заинтересованного зрителя и не трогался с места. Наконец, Петровна, свирепо прошептав в микрофон: «Всё! Вали отсюда!..» — столкнула соперницу со сцены. Тома взмахнула руками и с тихим криком: «Вячеслав!..» упала на руки столпившихся под сценой парней, давно готовых спасти несчастную, но не решавшихся ввязываться в драку.

— Вот так вот! — с силой сказала Петровна, глянув сверху вниз на поверженную врагиню. — И сейчас никаких новых платьев не будет, а продолжаем наш концерт. Давай, Пупсик, что-нибудь весёлое!

Пупсик равнодушно заиграл что-то весёлое, Петровна пустилась в пляс, запела что-то залихватское; зрители заволновались, — кто-то принялся радостно отбивать ладонями ритм, кто-то громко возроптал; я видел, как Славик тихо и настойчиво внушает что-то подоспевшим милиционерам, я видел, как Рулецкий, презрительно усмехнувшись, по-верблюжьи побрёл в сторону пивного лотка, — но на большее меня не хватило, я развернулся и пошёл домой. И всю эту долгую дорогу до дома, — от репродуктора до репродуктора меня преследовала разухабистая «Малиновка» в исполнении Алины Аполлоновой. Некуда было скрыться от этих ликующих воплей, просто некуда.