Глава 60, -о настройке рояля

Погружённый в раздумья, автор как-то сидел в кресле-качалке за чашкой великолепного высокогорного чая дарджилинг с плантаций самого сэра Кэмпбелла. Несравненный букет неожиданно взбодрил, освежил чувства и позволил сосредоточиться на давно занимавшей автора связи учения Спинозы об аффектах с основными идеями теории когнитивного диссонанса Фестингера и структурного баланса Хайдера.
«Куда катится современная когнитивная психология?» — подумал автор, погружая серебряную вилочку с небольшим кубиком нарезанного яблока в изящную фарфоровую розетку, наполненную новозеландским мёдом манука, желая оттенить искрящийся, словно шампанское, аромат дарджилинга.
К сожалению, капелька мануки неожиданно стекла на обшлаг домашнего халата от Derek Rose. Это отвлекло и расстроило автора, поскольку ему пришлось вставать из кресла-качалки, что всегда было делом неприятным, а затем ещё и переодеваться в нелюбимую бордовую пижаму Isaia, иной альтернативы которой под рукой не оказалось. Из домашней одежды для отдыха в гардеробе, помимо Isaia, обнаружилось лишь несколько лёгких, можно сказать фривольных, халатов и пижам Dolce & Gabbana какого-то голубовато-розового оттенка, совершенно неуместных в этот вечер. И всё. Остальное, по-видимому, находилось в стирке или было роздано супругой бедным людям.
«Дожил…» — грустно подумал автор, укрывая ноги мягким шотландским пледом. Настроение было испорчено окончательно. Чай остыл, аромат его стал каким-то приглушённым, утратив привычную яркость и тонкие оттенки.
Не позволяя меланхолии окончательно завладеть чувствами, автор отвлёкся от горестных дум и начал размышлять о том, как трудно найти предмет, которому его коллеги-писатели ещё не уделили достаточного внимания.
Первая и последняя любовь, конфликты, коварство, оловянные солдатики, бумажные кораблики… За что ни возьмись — непременно обнаружится достойный текст, а то и настоящая литературная жемчужина.
«А вот камертон?» — неожиданно подумал автор, погружаясь в воспоминания об одной из своих покинутых маленьких родин. Придя к выводу, что текст о камертоне вполне способен порадовать поклонников и поклонниц, а чувства ещё достаточно свежи, классик взялся за перо.
Перед самым концом Советского Союза один из друзей юности автора сумел обменять свою квартиру в Тбилиси на московскую. Обмен был крайне неравноценным, что нетрудно понять: вскоре квартиры в Тбилиси отъезжающие стали попросту бросать, любые обмены сделались невозможны, а о продаже и речи уже не шло. Скорее можно было говорить об отъёме.
Тем не менее обмен состоялся. Отчасти благодаря исключительной козырности тбилисских апартаментов. Это была просторная светлая квартира в доме, построенном пленными немцами, прямо за резиденцией правительства, чуть выше проспекта Руставели (бывшего Головинского). Действительно великолепная квартира, да ещё и в «правительственном», номенклатурном доме.
Въехал в неё весьма успешный московский грузин по имени Малхаз, трудившийся на какой-то хлебной должности и решивший покинуть столицу империи вследствие чрезмерного внимания центурионов из ОБХСС и внезапно проснувшегося чувства национального самосознания. Первое, по всей видимости, всё-таки преобладало.
Денег домой из столицы метрополии Малхаз вывез несколько мешков и немедленно приступил к ремонту своей новой резиденции на исторической родине.
Кто-то не знает, что такое тбилисский ремонт?
Тут можно лишь вспомнить коллегу Гоголя с его знаменитым пассажем о быстрой езде:
«Остановился поражённый божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение? И что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях?»
Тбилисский ремонт в те, уже отдалившиеся от нас времена делался годами. Не затягивался — именно делался годами. В ремонте жили, рожали детей, справляли свадьбы и плакали на поминках. Понятно, что никакими гипроком, герметиками, ламинатом, стеклопакетами и прочими достижениями современных строительных технологий там и не пахло. Да и не могло пахнуть. Зато всё выполнялось исключительно из натуральных материалов, которые, между прочим, тоже добывались по невероятному блату.
А какие были мастера!
На знаменитых плиточников велась охота, стратегии которой позавидовал бы сам Шарль де Бельфорьер, любимый егерь Короля-Солнце Людовика XIV. Их загоняли в ловушки, подманивали, переманивали и перекупали. По-настоящему хороших паркетчиков в миллионном городе вообще насчитывалось человека три-четыре.
Так вот, этот наш Малхаз благодаря каким-то невероятным связям, деньгам и собственной пронырливости сумел сделать в своей квартирке настоящий тбилисский ремонт. И притом в весьма гуманные сроки.
С кафелем, обточенным на стыках под сорок пять градусов, с вырезанными вручную фигурами и вензелями в наборном паркете, с цельными дубовыми панелями в проёмах… Ну что я вам буду рассказывать, в самом деле? Кто понимает — тот понимает.
И тут произошла к-а-т-а-с-т-р-о-ф-а.
На заключительной, доводочной стадии тбилисского ремонта, когда перед расстановкой мебели хозяин шаг за шагом проходит своё обновлённое жилище, одобрительно пощёлкивая языком, наш грузин вдруг вспомнил про рояль.
Почему эта беда произошла именно с ним? Что затмило его память? Как такое могло случиться? Кто виноват? То ли ревущие на проспекте Руставели толпы сограждан, внезапно вспомнивших о своей национальной уникальности? То ли мысли о далёких от приятности контактах с сотрудниками московского управления ОБХСС? Может быть, женщина? Или просто вылетело из головы?
Тут следует ненадолго отвлечься от повествования и прояснить ситуацию.
В доме каждого уважающего себя грузина должен был стоять рояль. Будь то квартира директора ресторана, академика, известного (или неизвестного) актёра, акушера, заместителя начальника торга или районного военного комиссара. Пианино не рассматривалось вовсе — нищебродство и убожество. Только рояль. В крайнем случае рояль мог быть кабинетным или даже салонным, но тут уже возникал баланс на грани неприемлемого компромисса.
Жилище человека состоятельного и уважаемого невозможно было представить без полного концертного рояля с благородным породистым профилем. Он мог быть цвета слоновой кости или чёрным. В принципе, допустим был и белый. Но лучше всё же чёрный. Потому что на нём прекрасно смотрелась какая-нибудь фигурка белого фарфора— например, балерина Карсавина.
О фигурке можно было при случае сообщить, что её сама Тамара Платоновна подарила дедушке-дворянину во время своего знаменитого визита в Тбилиси.
А на белый рояль белую Карсавину уже не поставишь.
Можно, конечно, скрасить ситуацию тремя чёрными слонами, идущими караваном и держащимися хоботами за хвосты друг друга. Но Карсавина — вариант гораздо интереснее.
Теоретический дедушка теоретически мог иметь практические отношения с Карсавиной, а со слонами, тем более сразу с тремя, — никак не мог. Поэтому рояли ставили чёрные.
Особой популярностью пользовались «Стейнвей» и «Аугуст Фёрстер». Особенно ценился «Блютнер» — почему-то именно он пользовался в Тбилиси почти безупречной репутацией. Встречались и «Петрофы», но это уже попахивало прогулкой по лезвию ножа с возможной потерей лица.
Как я рад, что никто не хочет спросить меня, кто и что играл на этих инструментах в домах директоров винзаводов или кандидатов в члены ЦК Компартии Грузии. Всё-таки мой читатель — это мой читатель. Но не всё так плохо, дорогие мои.
В определённых кругах считалось, что для достойной партии девочку необходимо пропустить через музыкальную школу.
Поэтому худо-бедно женская половина подобных семейств могла изобразить нечто отдалённо напоминающее «Лунную сонату», после чего гости долго хлопали, изображали восторг, а иногда даже украдкой смахивали случайную фальшивую слезинку.
Возвращаясь к нашему Малхазу, забывшему про рояль.
Это был, конечно, шок. Однако решение — единственно возможное и понятное всем, хотя и сопряжённое с некоторыми техническими, организационными и финансовыми трудностями, — нашлось мгновенно.
Разобрали оконный проём и разобрали часть стены под нужный размер. А это были двухметровые кирпичные стены, построенные немцами с расчётом на сейсмическую активность. Масштаб подобной операции с установкой подпорок каждый может представить самостоятельно.
Ну а затем последовала филигранная процедура: подъёмным краном в колоссальный проём размером в полстены предстояло вставить трёхметрового гиганта весом более пятисот килограммов.
Задача была выполнена, однако восстановление стены и реставрация внутренней отделки отбросили долгожданную сдачу объекта месяцев на восемь.
Гостиную, а именно там был установлен красавец «Блютнер», пришлось фактически создавать заново.
Тут опять следует на минуту отвлечься.
Политическая жизнь тогдашней Грузии — речь идёт о 1990–1991 годах — буквально кипела.
Партий было столько же, сколько игрушек на новогодней ёлке.
Власть в описываемый момент захватил некий господин националистического толка — Звиад Гамсахурдия. Он стремительным домкратом поссорился со своим начальником Национальной гвардии Тенгизом Китовани, любившим в свободное от грабежей и убийств время рисовать, а также с вором в законе Джабой Иоселиани, возглавлявшим в те развесёлые времена целое бандитское войско и поддерживавшим Китовани.
Ну так вот.
Пока шёл ремонт, события во дворе — а проспект Руставели фактически являлся двором этого номенклатурного дома — получили новое развитие. Между Джабой и Китовани, с одной стороны, и Звиадом Гамсахурдией — с другой возникло товарищеское недоразумение.
Они объявили друг друга низложенными и нелегитимными. Партия, как говорится, перешла в эндшпиль.
Настоящим тбилисцам, представителям грузинской интеллигенции, сказать по правде, все эти персонажи были одинаково отвратительны. Люди просто старались об них не запачкаться. А те, кто всё же «поучаствовал», впоследствии этого очень стыдились и предпочитали не вспоминать.
Малхаз не был, конечно, ни тбилисцем, ни тем более интеллигентом и бегал на бесконечные митинги и потасовки на Руставели как на работу.
Вся эта национальная движуха была для него чистым марципаном, приятно щекотавшим нервы и чувства. А потом он возвращался домой — в свой любимый ремонт.
В один чудесный вечер, под Новый год, когда все основные работы после водворения «Блютнера» на предназначенное ему место были завершены, к Малхазу пришёл настройщик Исаак. Настройщиками в Тбилиси были, понятно, евреи. Он открыл свой заветный набор инструментов, снял крышку рояля и долго любовался струнным рядом, шпрейцами, декой и аликвотной механикой.
Дедушка Исаак был не просто хорошим мастером — он по-настоящему знал и любил свои рояли и фортепиано, их характеры и особенности. Он ухаживал за ними так, как внимательный врач ухаживает за пациентами. Для него это были живые существа, нуждавшиеся в помощи и поддержке. Миндалевидные глаза настройщика словно ощупывали великолепный внутренний мир дрезденского чуда.
Проиграв несколько звуков длинными, пожелтевшими от никотина пальцами, мастер сделал пару движений пацайзеном и поставил на сверкающий чёрным лаком «Блютнер» свой любимый немецкий камертон.
— Здесь очень большая работа. Ситуация представляется достаточно запущенной, — задумчиво сказал Исаак.
Потом, помолчав несколько минут, поправил дешёвую металлическую оправу очков и добавил:
— Что-то мне тут не нравится. Но я приду завтра. Оставив камертон на «Блютнере», он уложил свои любимые инструменты, клинышки, тряпочки и бархотки в кофр. Мастер рассеянно попрощался с Малхазом и договорился о времени следующего визита.
Но встрече не суждено было состояться.

В ту ночь войска Китовани и Иоселиани решили «выкурить» своего друга Гамсахурдию из Дома правительства. Стрелять толком никто не умел. По обе стороны участвовали люди сугубо деревенские — в результате они разнесли весь центр города. Гаубица била по Дому правительства прямой наводкой. Впрочем, какой ещё наводкой могли стрелять эти люди?
В ходе этого товарищеского столкновения дом Малхаза, находившийся в непосредственной близости, начал напоминать дрезденские здания после войны. Тот самый Дрезден, где когда-то был изготовлен его «Блютнер». Победили тогда, если пользоваться формулировкой самого Джабы Иоселиани, «известный вор и неизвестный художник».
Только рассказывают, что Исаак потом бродил среди дымящихся развалин, поминутно снимая и протирая от слёз дешёвые очки в металлической оправе с толстыми стёклами. Он искал свой камертон. Без него он не мог работать. А значит — и жить. И теперь уже никто не знает, были ли это слёзы от дыма пожарища или он просто плакал.

P. S.
Вор Иоселиани вообще был мастером афористики. «Демократия — это вам не лобио кушать» — принадлежит именно ему.
Они с Китовани привели тогда в Грузию почётным зицпредседателем Эдика Шеварднадзе, успевшего в распадающемся Советском Союзе побывать министром иностранных дел. Этот легендарный коррупционер прославился тем, что грузинский язык забыл, русский толком не выучил, а английского никогда не знал, вследствие чего вошёл в историю как единственный в мире министр иностранных дел, не говоривший ни на одном языке. Так что фигура была, нечего сказать, удобная. Хотя всё же лучше, чем нынешний орёл…
Да, мысль. Забыл.
Ведь «Рабочий полдень» подходит к концу, а о чём всё это было?
Так вот: не надо было Малхазу настраивать рояль. А дедушке Исааку — оставлять где попало свой камертон

2.09.2021