Выход есть, или Пьяный автобус 2 Гл. 7

Феликс
 
Проспал я, по-видимому, довольно долго. Однако, проснувшись, обнаружил, что слёзы не иссякли. Грудь разрывала горечь от того, что я убил человека, который собирался меня спасти. Салон всё гудел от наполняющей его оргии. Я так и не понял: то ли она вообще не прекращалась, то ли уже успела возобновиться с новой силой.

На корме я был один. К удивлению, никто меня не трогал. На мгновение я испугался, что бутылка с вином мне только приснилась. Но нет, вот она стоит. И в ней действительно вино. Немного отпил из неё и сразу же почувствовал некоторое облегчение. Опять стал на колени и принялся обращаться к отцу Эммануила. Спросил у него, действительно ли я сам перерубил сук, на котором сидел и помешал тем убийством совершить спасение. Но тут же пришла мысль, что это не так. Ведь Эммануил заранее знал, что я его убью. Я сам недавно говорил об этом Феликсу.

Значит, смерть не застигла его врасплох. Так что он или всё же успел заплатить цену, или передумал это делать. Но в последнем случае, зачем же ему нужно было прямо нарываться на эту смерть. Всё это было бы совсем нелепым: и другим не помог, и себя погубил, а при этом оставил своему убийце целебное вино, которое, как я уже убедился, обладает великой силой освобождать от зла. Нет, он цену всё-таки заплатил! Но что же это за цена?

 - Кровь его, пролитая вместо твоей - это и есть цена! - услышал я всё тот же слабый голос, чуть различимый сквозь рокот мотора.

Сейчас голос удивил меня ещё больше. Ведь последние несколько фраз я не говорил вслух. Однако удивление быстро сменилось очередным приступом печали, перемешанной со стыдом. Я понял, что кровь Эммануила и стала ценой свободы. Но кто может ею воспользоваться и как?

В этот момент словно вспышка молнии мелькнула и выхватила из моей памяти картину. Я стою перед Эммануилом, который держит в руках бутылку водки. И вид этой бутылки в его руках вызвал у меня крушение каких-то подсознательных надежд на Эммануила. Я тогда не знал, зачем она ему нужна и думал, что он соблазнился и решил отведать её содержимое. Тогда я сгоряча наговорил ему каких-то дерзостей, а он, не обращая на них внимания, сказал:

 - Каждый, кто призовёт имя моё - спасётся.

Значит, спастись может каждый. Нужно только призвать его имя. Тогда я уже вслух продолжил:

 - Эммануил! Я не знаю точно, что значит призвать твоё имя, но я призываю его, как могу! Я призываю его, чтобы спастись.

Однако тут же моя решимость несколько приугасла. Я уже менее уверенно спросил:

 - Послушай, отец Эммануила! Какой же смысл звать того, кто уже умер? Как может мёртвый парень, который был лучшим из всех, кто когда-нибудь жил на свете, помочь живому?

Сейчас мне трудно сказать, то ли тот же голос подсказал мне что-то, то ли мысли каким-то другим образом обратились к воспоминаниям первого случая, когда Эммануил сказал, что мне предстоит его убить. Сейчас его слова вновь прозвучали в моих ушах так же отчётливо, как и тогда: - Когда ты убьёшь меня, то не отчаивайся. Мой отец вернёт меня к жизни и я укажу тебе выход, и выведу тебя. Только верь мне.

Когда я впервые услышал это, то обратил внимание только на начало фразы, что и привело меня в бешенство. Сейчас же я услышал самое главное, и это вызвало робкую надежду. Я вполне убедился, что Эммануил был парнем не из тех, кто бросает слова на ветер. Ещё стало очевидно, что его отец обладает величайшим могуществом. Поэтому мысль, что он способен оживить Эммануила сейчас не казалась невозможной. Тогда я почти завопил:

 - Ты действительно можешь оживить его? О, это было бы замечательно! Пусть бы он пришёл и развалил бы на куски весь этот сарай! Я бы тогда целовал его руки и ноги, и принял бы любое наказание от него. Лишь бы он был жив.

И тут я услышал сквозь шум двигателя отчётливый знакомый голос. И это был голос, который я не мог бы спутать ни с каким другим. Да, это говорил сам Эммануил:

 - Не бойся, только верь! Цена заплачена полностью. Ты уже свободен. Только жди. Кровь моя и имя моё каждому, кто верит в меня, укажут выход.

Я ликовал и благодарил его отца за столь великое счастье. В этот момент кто-то зашёл на заднюю площадку, и хриплый, словно простуженный, голос привлёк моё внимание:

 - Послушай, милый мой рыцарь. Ты что и вправду сбрендил, как об этом уже многие говорят?

Я увидел перед собой какую-то жирную тётку со слоновыми ногами и засаленным светло-грязным париком на голове. Её облик мне показался знакомым, но где я её видел, вспомнить не удалось. Казалось только, что это было очень давно и связывалось с какими-то весьма неприятными впечатлениями. Я посмотрел на неё и спросил:

 - Ты кто?

Она всплеснула руками и так же хрипло заговорила:

- Да, похоже, ты и в самом деле не в себе. Да я же твоя Ваала. Я та, без кого ты жизни не представляешь. Я пришла утешить тебя, милый.

Она одной рукой протянула мне сверкающую бутылку "Наполеона", а другой попыталась привлечь меня к себе. Жуткая тошнота подступила к горлу. Один её вид вызывал у меня омерзение. Бутылка же его только усиливала. Сдерживая тошноту, я сказал:

 - Убирайся отсюда! Я тебя не знаю и знать не хочу.

После этих слов, я выхватил у неё бутылку и забросил в глубь салона. Тётка что-то возмущённо пробормотала и убралась. Я же был ошеломлён. Что это за ведьма, и почему она называет себя Ваалой? Ведь Ваала была очень привлекательной, а это настоящая карикатура.

Тогда я вновь услышал сквозь шум мотора отчётливый голос Эммануила:

 - Ваала, какой была, такой и осталась. Ты же узнал истину, и она освободила тебя от Ваалы.

Тогда я понял всё и опять стал благодарить Эммануила и его отца. Потом вспомнился Феликс. Захотелось его позвать и рассказать всё, чтобы и он порадовался и спасся вместе со мной.

Нашёл я его на носу. Он сидел на своём месте и играл в карты с двумя мужчинами. Один из них был тот самый хлопец, которого Эммануил уличил в мошенничестве. Я увидел, что Феликс проигрывает и немного нервничает. Это на него было совсем не похоже. Когда он заметил меня, то улыбнулся и приглашающе кивнул, чтобы я присоединялся. Его партнёры посмотрели на меня несколько подозрительно. Все трое раз за разом прикладывались к бутылке с какой-то мерзостью.

Я сказал Феликсу, что очень нужно с ним поговорить, и предложил бросить игру, тем более, что она скорее всего ведётся не чисто. Следуя какому-то непонятному побуждению, я подошёл к выигрывающему хлопцу и ногой сдвинул куртку, на которую тот опирался. Там были три карты, которые хлопец умудрился каким-то образом подменить при сдаче. Злобный оскал мелькнул на его лице, Он бросил карты и убежал вглубь салона.

Феликс хмыкнул, поднялся и направился со мной к корме. Там уже была какая-то пронырливая парочка, которая, заметив меня, шмыгнула обратно в салон.

Мы с Феликсом присели на пол, и я стал увлечённо рассказывать ему обо всём: о том, что отец Эммануила слышал мои обращения к нему, что он вернул Эммануила к жизни, что Эммануил обещал спасти каждого, кто призовёт его имя.

Феликс молча слушал и сочувственно смотрел на меня. На моё предложение, чтобы и он призвал имя Эммануила, чтобы и он выпил чудодейственного вина и очистился от всего злого, Феликс отрицательно покачал головой и сказал мне:

 - Я дружище, собираюсь с тобой попрощаться.

 - Ты что, не хочешь уйти со мной отсюда, когда Эммануил скажет? - огорчённо спросил я, на что он ответил:
 - Никто меня, кроме меня самого, отсюда вывести не сможет. Я же окончательно созрел сам себя спасти.

Он встал и, направляясь в салон, сказал высунувшейся оттуда тётке, которая, как ранее выяснилось, была Ваалой:
 - Иди и позови сюда своего господина! Есть ему что сказать напоследок.

Ваала убежала. Ушёл и Феликс.

Через несколько минут он опять появился. Вид у него был очень необычный и какой-то театрально-нелепый. Но, вместе с тем, такой облик, как нельзя, кстати, подходил Феликсу. Одет он был по моде, которая ушла ещё лет сто пятьдесят назад. На нём был абсолютно чёрный костюм, по-видимому, фрак, или сюртук, или смокинг, я в этом плохо разбираюсь, из-под которого возле шеи выглядывал ослепительно белый треугольник сорочки, украшенный чёрной в точечку бабочкой. На голове его был высокий цилиндр, а в правой руке лакированная трость. Он картинно поклонился мне, приподняв цилиндр, а я так и остался сидеть в углу задней площадки.

В этот момент на корму вышел Люциф. Опять было видно, что любопытный народ стал потихоньку подтягиваться к корме.

Меня поразил вид Люцифа. Был он какой-то обеспокоенный, не уверенный в себе, что ли. Он как-то заискивающе спросил Феликса:

 - Ты зачем, сынок, меня позвал?

 - А я, ваше драконье мерзейшество, имею честь заявить вам, что вы её совершенно не имеете. В виду этого, моё намеренье откланяться и покинуть этот сумасшедший дом.

Люциф же так же неуверенно задал следующий вопрос:

 - А на каком основании ты собираешься это сделать? Кто заплатит твои долги? И ты у меня, в конце концов, первый игрок.

На это Феликс ответил с таким же достоинством, как и прежде:

 - А основанием для этого является моё личное презрение к тебе, ублюдок. Я заявляю, что ненавижу и тебя, и всё твоё хозяйство. Для должности первого игрока у тебя есть перспективные молодые кадры. А я уже здесь не могу дышать от вони. Невинные забавы дошли до того, что до смерти замордовали несчастного юродивого, а единственного парня, с которым можно было иметь дело, - Феликс показал на меня, - довели до помешательства. Это всё - дело твоих рук, Командор, и я не хочу иметь к этому ни малейшего отношения. 

За время последнего монолога Феликса с Люцифом произошли явные перемены. Его неуверенность куда-то исчезла. Самодовольная улыбка появилась на широком лице. Следующий вопрос он задал совершенно другим тоном:
 - Так значит, ты решил уходить сам по себе? Почему бы тебе не дождаться остановки?

Последний вопрос он задал даже как-то ехидно, но Феликс, не замечая этого, сказал:

 - Плевать мне на твои остановки. Обойдёмся и без них. Открывай калитку!

И Тогда я закричал:

 - Феликс! Остановись! Вспомни, что я тебе говорил. Это надо делать не так!

Но Феликс даже не повернул ко мне головы. Он стоял перед задними дверями. Над ними было чётко выведено: "Выхода нет". Это было написано свежей краской. По-видимому, пока я спал, многочисленные пятна крови Эммануила, залившей потолок и старую надпись, тщательно закрасили. Феликс протянул трость вперёд, как шпагу, а Люциф торжествующе сказал:

 - Ну и иди, куда идёшь!

В этот момент двери распахнулись. За ними открылась всё та же жуткая мгла. Феликс на мгновение замер, подался назад, но тут же уверенно двинулся к выходу.

 - Феликс! Фе-е-ли-и-икс! - кричал я, но эти мои слова потонули в оглушительном раскате грома и яркая вспышка молнии, на мгновение мелькнула снаружи. Едкий запах серы проник в салон, а громогласный хохот Противника, я бы назвал его мефистофельским, прокатился от кормы к носу и вернулся обратно. Он так же громко и торжествующе промолвил:

 - Центральный нападающий сильно разгневался на соперников и пушечным ударом заколотил решающий гол в собственные ворота!

Сказав это, он опять захохотал. И в последней, самой главной партии, он одержал над Феликсом победу. Хотя были в этой партии минуты, когда ему пришлось серьёзно понервничать. Феликс, правда, этого не заметил, а если и заметил, то не правильно оценил причину его волнения.
 
(Продолжение следует)