Формула танца. Часть 2. Огонек в кабине

Часть 2
Тиканье часов
   Выйдя из парикмахерской, Ветка нервно огляделась. Отросшая тёмная чёлка упала на глаза. Ветка нетерпеливо отбросила её рукой — и тут же заметила Длинного.
— Вов, ты куда пропал? — бросила она вместо приветствия.
— Да мы… это… с Квасом его бате в гараже помогали.
  Ветка прислонилась плечом к стене и скептически хмыкнула.
— Квас, как всегда, пользуется твоей добротой.
— Да ладно тебе. — Длинный усмехнулся. — На мне где сел, там и слез.
  Ветка уже хотела ответить, но вдруг прищурилась и кивнула на его джинсы.
— Вов. Пятно видел?
Длинный замер, потом изобразил удивление:
— Да ты чё? А я и не заметил!
  Он провёл пальцем по грязной отметине. Пятно только расползлось шире.
— Давай ко мне, — сказала Ветка. —  Застираю по-быстрому.
— Да ну нафиг.
— Тогда к тебе.
— Предки дома.
  Ветка сразу помрачнела.
— Всё с тобой ясно.
— Хорош, — Длинный притянул её к себе. — Не начинай.
  Он наклонился, пытаясь поцеловать, но Ветка увернулась. И тут рядом возникла Юлька.
— Ах-ах! Любовь-морковь? — пропела она.
  Ветка и Длинный одновременно обернулись.
  Юлька сделала невинные глаза.
— Вовочка, а что за девица с тобой была?
  Ветка резко выпрямилась.
— Какая ещё девица?
— Да так… — Юлька кокетливо пожала плечом. — Одна там выпендривалась. Вся в «адидасе».
  Длинный поморщился.
— Да залепил ей мячом. Потом извинился. Делов-то.
— Рыцарь, значит? — Ветка смотрела уже не на Юльку, а на него.
— Ага. Я такой. Кому не нравится — аривидерчи.
— Да, я такой! — Длинный сделал вид, что обиделся.
  Юлька покосилась на Ветку и только теперь поняла, что ляпнула лишнее. Кашлянула, умоляюще глянула на Длинного, потом незаметно скосила глаза в сторону подруги: выкручивайся.
Длинный сообразил не сразу, но всё-таки сообразил.
— Да господи, к кому ревновать-то? К хромой кобыле?
Юлька тут же одобрительно кивнула и подняла большой палец.
— Она ещё и хромает? — в голосе Ветки дрогнуло злорадство.
— Ага, — радостно подхватила Юлька. — Еле ковыляет.
 Ветка медленно подошла к Длинному. Улыбнулась, но глаза остались сердитыми.
— Я не ревную, понял? Но хату спалю.
— Понял, — тихо сказал он. Потом кивнул на её запястье. — Часики-то тикают?
  Ветка опустила взгляд. На тонком браслете блеснули маленькие часы — те самые, что Вова подарил ей на день рождения.
— Тикают, — ответила она. И, помолчав, добавила: — Клёвые.
— Ну что, любит тебя Вова? — самодовольно спросил он.
Ветка не выдержала и улыбнулась по-настоящему. Пальцы сами потянулись к часам. Она провела подушечкой по стеклу — осторожно, почти нежно, будто проверяла: на месте ли.
— Ага, — сказала она тише.
  Длинный снова притянул её к себе. На этот раз Ветка не отстранилась. Она давно знала: любит сильнее. От этого становилось то жарко, то холодно. У Вовы всё вспыхивало быстро — как летняя гроза: громко, ярко, до дрожи. А потом могло так же быстро пройти.
  У неё любовь тикала под пальцами — ровно, упрямо, каждую секунду.
  Ветка закрыла глаза, отвечая на поцелуй, но вдруг вспомнила слова его матери, случайно услышанные в коридоре:
«Она тебе не пара, Володя. Очнись».
 Вова целовал её горячо, жадно, будто ничего на свете не существовало. А Ветка крепче сжала запястье.
Ей хотелось верить, что эти часы не врут. Что всё у них ещё будет. Что время — на её стороне.

Мне чужого не надо
  В молочном магазине на Революционном проспекте было людно. Воздух казался густым от запаха свежего молока и творога. Очередь тянулась вдоль стен, изгибалась у прилавка и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.
— Часто у вас так? — с любопытством спросила Кирюша, оглядываясь по сторонам.
— Да нет, только когда что-нибудь выбросят, — пояснил Валерка.
— Ты только ничего не подумай, — Кирюша смутилась и покраснела. — Просто у нас… универсам рядом с домом.
— Не бери в голову, — Валерка махнул рукой, потом ухмыльнулся и добавил: — На зелёной и длинной до Москвы час езды.
— Не поняла, — Кирюша нахмурилась.
— Электричка же! Зелёная и длинная, — Валерка прыснул со смеху.
— А-а-а… — глядя на его довольное лицо, Кирюша тоже улыбнулась.
  За прилавком стояла продавщица неопределённого возраста, с пышным начесом на голове и золотым отблеском коронки во рту. Грязноватый белый передник туго облегал её круглую фигуру. Лицо у неё было такое, будто покупатели мешали ей дожить до конца смены. Пухлые руки с облупившимся красным лаком работали быстро: половник — бидон, банка — весы, чек — товар. На пальцах поблескивали массивные кольца, словно трофеи, добытые в многолетних боях с капризными покупателями.
  Говорила она резко, отрывисто. В глазах не было ни тепла, ни участия — только усталость и равнодушие.
  Продавщица быстро щелкала костяшками счетов. Покупатели, услышав сумму, шли к кассе, возвращались с чеком, протягивали его через прилавок и забирали молоко, творог, сметану, яйца. Бидоны, банки, сумки и авоськи переходили из рук в руки, люди уходили, а продавщица оставалась на месте, будто приросла к нему.
— Много голов, хвост длинный, глаза горят, яйца маленькие и грязные, — Валерка хитро подмигнул Кирюше и засмеялся. — Очередь за яйцами по девяносто копеек.
— Что? — Кирюша рассеянно кивнула: как раз подошла её очередь.
  Она протянула продавщице сетку для яиц, бидон и пустую банку.
— Два десятка яиц, два литра молока, две пачки творога и полкило сметаны.
  Продавщица провела пальцами по счетам и выпалила:
— Четыре шестьдесят. Следующий!
   Кирюша покраснела. Сначала посмотрела на продавщицу, потом на Валерку, стоявшего рядом. Набрала воздуха и сказала:
— Вы неправильно посчитали.
— Чего-о? — продавщица медленно подняла на неё глаза.
— Неправильно. Должно быть четыре рубля сорок копеек.
— Чё, самая умная? — язвительно спросила та, скрестив руки на груди.
   Кирюша почувствовала, как щёки заливает жаром, но не отступила. Она знала, что права.
— Да, — ответила она твердо.
— Мармышка, ты мне очередь не задерживай! — возмутилась продавщица. — Не нравится — не бери. Следующий!
   Очередь оживилась. Кто-то сочувственно посмотрел на девочку, кто-то с любопытством вытянул шею, предвкушая скандал. Кирюша не обращала внимания на взгляды. Она стояла прямо  — маленькая, красная,  упрямая.
— Обманщица, — сказала она. — Так нечестно.
Валерка понял: Кирюше нужна помощь. Он шагнул ближе и крикнул:
— Позовите заведующую!
  Очередь заволновалась ещё сильнее. С одной стороны, всем было интересно, чем закончится стычка подростков с бессовестной торговкой. С другой — людям хотелось поскорее получить свои покупки и уйти.
   Стоявший за Кирюшей дед в полосатой рубашке, грязноватой кепке и с видавшим виды рюкзаком недовольно заворчал:
— Потом разберетесь. Мне молока. Три литра.
— Что за шум, а драки нет? — раздался сердитый женский голос.
К прилавку подошла заведующая.
— Она считать не умеет! — гневно воскликнула Кирюша.
   Валерка придвинулся к ней ещё ближе. Он вдруг представил, как поднимает продавщицу на вытянутых руках, раскручивает и со всей силы шмякает об пол. От этой картины его разобрал смех. Продавщица метнула в него ненавидящий взгляд.
   Очередь загудела.
— Эта часто обсчитывает, — проворчала полная старуха в домашней вязаной кофте и цветастом платке. — Глаз да глаз за ней нужен.
— Да налейте же мне молока, — упрямо повторял дед. — А потом разбирайтесь.
  Заведующая, заметив, что вокруг собралось слишком много народу, нахмурилась. Она посмотрела на покупки, медленно пересчитала стоимость и пробормотала:
— Четыре тридцать… Ты права.
— Сорок, — поправила Кирюша. — Мне чужого не надо.
  На секунду стало тихо. Даже продавщица замолчала.
  Кирюша почувствовала, как внутри разливается горячее, щекочущее тепло. Она не просто защитила свои деньги. Она доказала себе, что может не испугаться. Может стоять на своём. Даже здесь, в чужом городе, среди чужих людей, где она всего второй день.
  Валерка покосился на нее  и уважительно хмыкнул.
— Ну ты даёшь, москвичка.
  Она всё ещё краснела, но теперь уже улыбалась.

Кира. Не москвичка
  Валерка и Кирюша шли рядом.
  В одной руке Валерка нёс бидон с молоком, в другой — сетку с яйцами. Кирюша держала яркий пакет, в котором лежали две пачки творога, банка со сметаной и свернутая сумка.
— Отправила бабушка внучку… — начал Валерка, вспомнив очередной анекдот.
— Да знаю я, — перебила Кирюша.
— Не хочешь — как хочешь, — Валерка усмехнулся.
  Он обожал анекдоты. Мог рассказывать их часами — про Вовочку, про Штирлица, про чукчу, про кого угодно. Рассказывал с таким удовольствием, будто каждый раз сам слышал анекдот впервые. Улыбка у него была заразительная, смех — громкий и настоящий.
  Но если кто-нибудь из ребят перебивал его на середине и говорил: «Знаем уже», на Валеркином лице на секунду появлялась тень обиды. Совсем короткая, почти незаметная. Потом он махал рукой, ухмылялся и снова становился прежним.
  Кирюша вдруг подумала, что зря так резко его оборвала.
  Она покосилась на Валерку и пробормотала:
— Прости.
— Да нормально всё, — он махнул рукой. — Клёво считаешь.
— Ничего сложного. Это система быстрого счёта Трахтенберга.
— Чего-чего? — Валерка остановился.
— Трахтенберга, — повторила Кирюша. — Такая система. Можно быстро умножать в уме.
  Они подошли к качелям во дворе. Валерка поставил бидон на землю, осторожно положил рядом сетку с яйцами. Кирюша устроила пакет на скамейке и села на край.
— Хочешь, умножу любое число? — предложила она. — Например, на одиннадцать.
— Ну-ка, — Валерка прищурился. — Двенадцать на одиннадцать.
— Сто тридцать два.
  Ответ прозвучал почти сразу.
  Валерка нахмурился и начал считать в уме. Губы его чуть шевелились. Потом он кивнул.
— Точно.
  Он посмотрел на Кирюшу внимательнее. И снова поймал странное ощущение: будто уже видел эту девчонку. Не вчера. Не сегодня. Гораздо раньше.
  К качелям подошёл любопытный котёнок — серый, тоненький, с белой грудкой. Он потерся о Валеркину ногу, потом ловко запрыгнул ему на колени, устроился поудобнее и замурлыкал.
  Валерка почесал его за ухом.
— А сто тридцать два на одиннадцать сможешь?
  Кирюша на секунду задумалась.
— Тысяча четыреста пятьдесят два.
  Валерка замер.
  Голос. Интонация. Эта уверенность, будто она не хвастается, а просто говорит то, что знает.
  Кто она? Почему он всё время чувствует, что знает её?
  Рядом на асфальте воробей бесстрашно клевал какие-то крошки. Маленький, взъерошенный, наглый до невозможности. Валерка даже залюбовался: вот ведь мелочь пузатая, а никого не боится.
 Он хотел поднять веточку, чтобы вывести цифры на земле и проверить ответ, но не успел. Котёнок вдруг заметил воробья, клацнул зубами, вильнул хвостом и соскочил с колен.
  Качели дернулись.
  Пакет качнулся, банка со сметаной выскользнула и полетела вниз.
  Кирюша успела поймать её почти у самой земли, но крышка съехала, и немного сметаны всё-таки вытекло на стекло.
— Ты совсем?! — вспыхнула она.
— Нормально?! — Валерка вытаращил глаза. — Москвичка, при чём тут я? Котяра спрыгнул, а Квас, как всегда, крайний!
  Он нахмурился, провёл пальцем по банке, слизал сметану и добавил уже спокойнее:
— Почти не пролилось.
  Кирюша сердито посмотрела на него, но не выдержала и фыркнула.
Котёнок тем временем вернулся ни с чем. Воробей, будто нарочно, вспорхнул на ветку и оттуда нахально посматривал вниз. Котенок сел под деревом и задрал голову.
— Между прочим, я Кира, — сказала Кирюша.
   Валерка повернулся к ней.
— Что?
— Кира. Не Москвичка.
И тут его словно ударило.
  Кира.
 В памяти вспыхнула картинка: старый двор, песочница, облупленная горка, бельё на верёвках между домами. Коммуналка. Длинный коридор. Чужие кастрюли на общей кухне. Детские голоса.
  И девочка из соседней комнаты.
   Та самая.
  С которой они играли в прятки, прятались под столом, делили на двоих карамельку и бегали по двору до хрипоты.
  Кира.
 Теперь он точно знал, кто она. Но тогда почему она здесь? Где её родители? Почему она у бабушки? И что за мужчина вчера расплатился с ними?
  Вопросы закрутились в голове, но Валерка прогнал их. Не время.
— Точно! — он хлопнул себя ладонью по лбу. — Кира! Соседка! А я голову сломал, где тебя видел.
Кирюша улыбнулась.
— Мы же с тобой в одной коммуналке жили, — продолжал Валерка. — Дошло?
— Точно, — она поудобнее уселась на качелях. — Как я сразу не сообразила.
— Помнишь, ты еще кирпич на ногу уронила возле песочницы? Орала на весь двор как резаная.
Кирюша посмотрела на свою ногу.
— Может, поэтому она у меня до сих пор болит?
— Из-за кирпича? Через столько лет?
  — А вдруг? — серьёзно сказала она, но тут же улыбнулась. — Ладно. Давай лучше научу тебя умножать в уме.
Её энтузиазм наткнулся на Валеркин скепсис.
— Вот ещё! Только этого мне не хватало, — он закатил глаза. — Я из-за алгебры второй год сижу, а ты мне её во дворе подсовываешь.
— Значит, как раз надо.
— Не-а.
Он откинулся назад, но случайно задел сетку. Одно яйцо хрустнуло.
Кирюша резко обернулась.
— Блин, да что ж такое!
Валерка виновато посмотрел на сетку.
— Прости. Не хотел.
Он достал треснувшее яйцо, повертел в руке и, недолго думая, выпил содержимое прямо из скорлупы.
Кирюша застыла.
— Ты что делаешь?
— Спасаю продукт, — серьёзно сказал Валерка.
  Потом вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел Кирюше прямо в глаза и решительно кивнул:
— Учи. Я готов.
Голос у него звучал твердо. Но в глазах мелькнула такая неуверенность, будто он уже заранее боялся ничего не понять.
Кирюша это заметила.
И впервые посмотрела на Валерку не как на шумного дворового парня, который всё время смеётся, а как на человека, которому, может быть, просто давно никто толком не объяснял.


Внучка
  Кухня Екатерины Алексеевны пахла жареным луком, мокрой шерстью от платка, сохнущего на бельевой веревке, протянутой через всю кухню,  и чем-то ещё — тем самым домашним теплом, от которого у Ветки каждый раз предательски щипало в носу.
Она стояла на пороге, не поднимая глаз.
— Ветуська! Заходи, родная! — бабушка сначала обрадовалась, но улыбка тут же дрогнула. — Опять?
  Ветка пожала плечом, будто с него можно было стряхнуть и вопрос, и стыд, и всю эту дорогу сюда.
— Да… Мамка бухает. Ты уж прости.
  Она неуклюже стащила ботинок, едва не наступив на развязанный шнурок. Куртка была с чужого плеча — слишком широкая, с потертыми рукавами, — а под ней старая застиранная футболка, которая давно потеряла и цвет, и форму.
 Екатерина Алексеевна ничего не сказала. Только притянула её к себе и крепко обняла.
  Ветка на секунду застыла, уткнувшись подбородком в бабушкино плечо. Здесь не пахло перегаром, не хлопали двери, не орали из кухни. Здесь можно было выдохнуть. Здесь не пахло перегаром, не хлопали двери, не орали из кухни. Здесь даже часы тикали по-другому — спокойно, по-хозяйски, будто знали: чего бы ни творилось за стенами, в этой квартире всё равно сварят суп, заварят чай и найдут чистое полотенце.
— Всё наладится, родная, — тихо сказала бабушка. — Хочешь, я зайду к ней? Поговорю?
— Нет! — Ветка отшатнулась слишком резко.
Бабушка замолчала.
  В этом «нет» было всё: страх, что станет хуже, стыд за мать и злость на саму себя за то, что она снова пришла просить.
— Я ненадолго, — добавила Ветка уже тише. — Генку кормить надо.
— Держи.
  Екатерина Алексеевна сняла с крючка пакет, сунула внутрь сверток в газете, потом достала из кармана фартука аккуратно сложенные деньги.
Ветка сразу отвела глаза.
— Тут Кирины сапожки, почти новые, — сказала бабушка. — И кое-что из вещей. Ветусь, насчёт Киры…
Имя будто царапнуло по стеклу.
Киры.
 Ветка быстро взяла деньги и спрятала за пазуху.
— Спасибо, баб. Мне быстрее надо.
— Ветусь…
— Я пошла.
 Она уже потянулась к пакету.

***
  А в это время Кирюша и Валерка шли через двор к бабушкиному дому.
  Валерка нес сумки с продуктами и время от времени поглядывал на Кирюшу так, будто боялся упустить что-то важное. Она слегка прихрамывала, но делала вид, что ничего не болит. Белый костюм после улицы уже не казался таким безупречным: на штанине темнело пятнышко пыли, рукав у локтя помялся, волосы выбились из прически.
Валерка помнил ее другой.
Маленькой. Упрямой, с разбитой коленкой и вечно торчащими в стороны косичками.
 Они когда-то жили в одной коммуналке, бегали по двору, прятались за сараями, ссорились из-за стеклянных шариков и мирились через пять минут. Тогда все казалось простым: двор — целый мир, взрослые — где-то там, за дверями, а беды — это когда тебя не пустили гулять после дождя.
Теперь рядом с ним шла почти незнакомая девчонка. Все та же Кирюша — и совсем не та.
  Кирюша чувствовала его взгляд, но старалась не замечать.
— Ты как? — наконец спросил Валерка.
— Нормально, — ответила она слишком быстро,  — а ты?
— Да так... Живу потихоньку.
  Слово “живу” прозвучало у него неловко, будто он сам не знал, что за ним стоит.
Они прошли мимо песочницы, где уже никого не было, свернули к подъезду.
  Кирюша вдруг  остановилась.
— Помнишь, — сказала она, глядя не на Валерку, а куда-то в сторону, — у нас в коммуналке был коврик в коридоре? Красный, с дыркой посередине.
Валерка удивленно моргнул.
— У тети Симы?
— Угу. Мы еще через эту дырку кораблики пускали. Будто это море.
— Ага, — Валерка улыбнулся. — А потом твоя мама ругалась, что мы весь пол залили.
  Кирюша тоже почти улыбнулась, но улыбка быстро дрогнула.
— Ты чего?
— Да так. Вспомнилось.
— Что именно?
   Она отвернулась. В глазах блеснуло, но Кирюша быстро моргнула и пошла дальше, будто ничего не случилось.
  Валерка не стал расспрашивать. только перехватил сумки поудобнее и пошел рядом.
      У подъезда пятнадцатиэтажки виднелся  высокий, худой силуэт.
  Кирюша узнала Длинного сразу.  Всё внутри неё на миг замерло. Он стоял у стены, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону железной дороги. Казалось, ждал.
  И самое глупое — Кирюше вдруг показалось, что ждал именно ее. От этой мысли стало жарко и страшно.
  Она опустила глаза, поправила ручку бидона и сказала Валерке слишком поспешно:
— Валер, ну ты это... иди тогда.
Голос дрогнул, и Кирюша разозлилась на себя.
Валерка намека не понял.
— Да я с Длинным потом пойду. Мне все равно туда.
— А… ну да.
Кирюша почувствовала себя ужасно глупой.
Длинный посмотрел в их сторону, но ничего не сказал. Только потянулся за сигаретой, сунул пальцы в пустую пачку, поморщился и смял ее в кулаке.
Валерка придержал подъездную дверь.
— Давай сумки.
— Я сама.
— Да ладно тебе.
  Они вошли в подъезд, оставив Длинного на улице.
    Длинный еще немного постоял у стены. Потом  швырнул смятую пачку в сторону  мусорного бачка, но не попал. У бочка шмыгнула крыса. Пачка упала рядом, легкая и бесполезная.
  Он покосился на часы и завернул за угол.
   Раньше рядом с пятнадцатиэтажкой стоял одноэтажный дом. Жильцов давно расселили, развалюху снесли,  а яблоневый сад почему-то оставили. Между деревьями еще держались старые кусты смородины и крыжовника, пыльные, разросшиеся, никому особенно не нужные.
 Длинный уселся на деревянную  лавку, достал из кармана горсть семечек и стал ждать.

 Наверху за дверью звякнули ключи. Бабушка с Веткой обернулись.
  Замок провернулся один раз, потом второй. Дверь открылась, и на пороге появилась Кирюша — в ослепительно белом костюме, с сумкой в одной руке и бидоном в другой. За её плечом мелькнул Валерка.
Кирюша тоже замерла.
На какую-то секунду в прихожей стало так тихо, что слышно было, как на кухне шипит сковородка.
Ветка смотрела на неё и не могла отвести глаз.
Белый костюм. Чистые манжеты. Растерянное лицо. Волосы растрепались после улицы, но даже это выглядело не жалко, не жалко, а как-то по-киношному.
«Вот она, значит».
Кирюша смотрела в ответ — настороженно, почти испуганно. Потом подбородок сам собой поднялся. На лице появилось упрямое, знакомое еще с детства выражение: сейчас укусит первой, лишь бы не тронули.
«Ветка. Идеально. Теперь она точно меня возненавидит».
— Мерси, — бросила Кирюша Валерке, забирая сумки.
— Не за что, — смущенно сказал он и, неловко улыбнувшись, попятился к лестнице.
Дверь за ним закрылась.
Ветка медленно поставила пакет на пол.
Она уже не уходила.
— Какие люди, — протянула она и растянула губы в улыбке. — И без охраны.
 Кирюша подняла подбородок.
— Радуйся. Я вернулась.
У Екатерины Алексеевны дрогнули пальцы. Она шагнула было между ними, но остановилась, будто не знала, кого прикрыть собой.
— Кира, это ты? — сказала она слишком бодро. — Проходи, раздевайся. Ветусь, помоги сумки разобрать.
  Никто не двинулся.
 Кирюша поставила бидон на табурет. Металл глухо стукнул о дерево.
— Я сама.
— Конечно, сама, — сказала Ветка. — Ты же у нас теперь всё сама. И ходишь сама, и возвращаешься сама, и комнату, небось, тоже сама выбрала?
  Кирюша вспыхнула.
Екатерина Алексеевна быстро посмотрела на Ветку.
— Ветусь, не надо.
Это «не надо» прозвучало почти просьбой.
И от этого Ветке стало ещё хуже.
«Уже защищают».
— А что я? — Ветка усмехнулась. — Я радуюсь. Родня приехала.
Она оценивающе окинула Кирюшу взглядом — от белых рукавов до чуть неуверенно поставленной ноги.
— Тебе та-ак идёт этот образ. Московский.
Кирюша сильнее сжала ручку сумки.
— Завидуй молча.
Ветка побледнела.
Бабушка резко вдохнула, но в этот момент в комнате зазвонил телефон.
Звонок был длинный, настырный, будто кто-то на другом конце провода нарочно не давал им договорить.
  Екатерина Алексеевна обернулась на звук, потом снова посмотрела на внучек.
— Вы только… — начала она и не закончила. — Я сейчас.
  Она ушла в комнату.
  Едва за ней закрылась дверь, с лица Ветки исчезла вся притворная веселость.
— Что ты здесь делаешь?
Кирюша вскинула глаза.
— Живу. Мешаю?
— Тебя только не хватало.
— Привыкнешь.
— К чему? — Ветка шагнула ближе. — К тому, что ты приедешь в белом костюмчике, покривишься тут на всех, а бабушка вокруг тебя бегать будет?
— Она моя бабушка тоже.
  Фраза вышла тише, чем Кирюша хотела. Почти не дерзко. Почти по-детски.
  Ветка услышала это — и ударила туда, куда было больнее.
— Конечно. Теперь твоя. Ты же у нас бедненькая. Новый папаша не прижился? Или целует в макушку перед сном, а ты всё равно сюда сбежала?
Кирюша замерла.
Щёки вспыхнули, но глаза стали сухими и злыми.
— А твой где? — спросила она.
  Ветка будто получила пощёчину.
  На секунду обе замолчали.
  За стеной бабушка говорила в трубку: глухо, невнятно, слишком далеко, чтобы спасти.
  Кирюша первой отвела взгляд. Сразу пожалела о сказанном, но назад уже было не забрать.
Ветка усмехнулась — коротко, беззвучно.
— Вот теперь узнаю.
— Что?
— Тебя. Всё такая же.
— А ты, я смотрю, изменилась? — Кирюша кивнула на ее куртку. — Или это новый стиль такой?
Ветка дёрнулась, словно Кирюша и правда задела ткань руками.
— У нас с тобой нет ничего общего.
— Не сомневаюсь.
Кирюша подхватила сумку и шагнула к коридору, стараясь не показать, что после лестницы нога болит сильнее.
У самой двери своей комнаты она остановилась и обернулась.
— Чтобы я тебя там не видела. Поняла?
Ветка медленно посмотрела на неё.
— Где «там»?
— В моей комнате.
Слова повисли между ними.
«Моей».
Лицо Ветки изменилось не сразу. Сначала исчезла усмешка. Потом потемнели глаза.
— Твоей, значит.
  Кирюша уже хотела сказать что-то ещё — резкое, победное, последнее, — но не смогла. Вдруг поняла: попала точно в больное место. И легче от этого не стало.
  Она отвернулась, вошла в комнату и плотно притворила дверь.
  Не хлопнула. Именно притворила.
От этого Ветке почему-то стало ещё обиднее. Она схватила пакет с пола. Ручки больно впились в ладонь.
  Из комнаты вышла Екатерина Алексеевна. Вид у нее был растерянный и виноватый,  будто разговор за стеной только прибавил ей тревоги.
— Ветусь…
— Мне Генку кормить надо.
— Подожди. Я не хотела, чтобы так…
— А как ты хотела?
Бабушка не ответила.
И этот молчаливый, виноватый взгляд был хуже любых слов.
Ветка кивнула, будто всё поняла.
— Ладно. Передавай Кире привет. В её комнату я больше не полезу.
— Ветуська…
  Но Ветка уже распахнула дверь и выскочила на лестничную площадку.

  Кирюша сидела на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
 Комната пахла чужим шкафом, старой пудрой и выстиранным бельём.   Здесь всё было знакомое и незнакомое одновременно: занавески, которые она помнила с детства; книжная полка; царапина на столе, которую она когда-то сделала ножницами и потом долго боялась признаться.
«Моя комната».
Она сама сказала это так, будто имела право. А имела ли?
Перед глазами снова всплыло Веткино лицо. Не злое даже. Обиженное. Как у человека, у которого из рук выдернули последнее.
Кирюша стиснула зубы.
«Сама начала».

  Снизу донесся свист. Она подняла голову. Свист повторился — короткий, знакомый, дворовой.
  Кирюша подскочила к балконной двери, распахнула её и выскользнула на балкон. Холод сразу пробрал сквозь ткань костюма. Она присела на корточки, чтобы её не было видно из двора.

Внизу стояли Валерка, Длинный и Ветка.
Ветка говорила резко, размахивая рукой с пакетом. Длинный стоял рядом, засунув руки в карманы. Валерка переминался чуть в стороне.
— Так вот о ком Юлька трещала? — голос Ветки прорезал двор, злой и звонкий.
— Я тут причём? — отозвался Длинный.
  — А значит, ты ни при чём?
— Это Квас на неё запал, — не выдержал Длинный.
У Кирюши перехватило дыхание.
«Квас»?
Она посмотрела на Валерку. Ей показалось, что он стоит красный до ушей.
— Совсем, что ли? — пробормотал он. — Чего несёшь?
Длинный вдруг повернулся к Ветке:
— А ты знаешь новенькую?
Ветка вскинула голову.
— А то. Это моя двоюродная сестрица.
Она сказала «сестрица» так, будто слово было кислым.
Кирюша медленно опустилась на холодный бетонный пол балкона и прислонилась спиной к стене.
Теперь всё стало на свои места. Длинный ждал не ее.
Он вообще не смотрел на неё. Просто стоял у подъезда, потому что ждал Ветку.
  Внизу Ветка подошла к нему ближе. Он что-то сказал ей тихо, уже без злости. Она не ответила, только ткнулась лбом ему в плечо — устало, привычно, как будто им не нужно было объяснять друг другу ничего.
Со стороны это выглядело так естественно, что у Кирюши защипало глаза.
Глупая. Она сидела на балконном полу в белом костюме, который еще утром казался броней, а теперь был просто белой тряпкой — слишком заметной, слишком новой, слишком чужой для этого двора.
Глупая. Сама придумала. Сама поверила.
Внизу Ветка и Длинный пошли к арке. Валерка задержался. Поднял голову и посмотрел на балкон.
Кирюша затаила дыхание. Он не мог её видеть. Не должен был.
Но всё равно смотрел — будто знал, что она там.
Потом сунул руки в карманы и побежал догонять остальных.
  Кирюша осталась сидеть на холодном полу. Ветер трепал волосы, где-то в квартире бабушка осторожно звала её по имени, а во дворе уже никого не было.
  Она вернулась в комнату не сразу. Сперва ещё немного посидела, обхватив колени, пока холод не стал совсем невыносимым. Потом поднялась, отряхнула белые брюки — на коленях остались серые следы — и тихо прошла на кухню.

 
Чужая тишина

  Над плитой всё ещё тянуло жареным луком. На столе стояли две чашки, заварник под стеганой куклой и блюдце с колотым сахаром.
  «Надо попить чаю», — подумала Кирюша и потянулась к чайнику.
  Вода зашипела, попав на раскаленную конфорку. На миг вспыхнул короткий оранжевый язычок. Кирюша смотрела на огонь и пыталась понять, почему одно ее присутствие вызывает у Ветки такую злость. Она так ушла в свои мысли, что не заметила, как на кухню вошла бабушка.
— Я устала, — тихо сказала Кирюша, не отрывая взгляда от плиты. — Очень.
— Устала, — повторила Екатерина Алексеевна и покачала головой. — А ты не думала, каково сейчас твоей сестре?
  Кирюша вздрогнула. Внутри поднялась знакомая горячая волна раздражения. Она уже почти ответила резко, но сдержалась — только сильнее стиснула зубы.
  Пронзительный свист чайника разорвал тягостное молчание. Кирюша сняла его с плиты, стараясь скрыть дрожь в руках, разлила кипяток по чашкам и поставила чайник обратно.
  Бабушка потянулась за заварником и продолжила так, будто не замечала, как каждое слово впивается во внучку раскаленной иглой:
— Знаешь, Кира, тебе стоит учиться ладить с людьми. Жизнь — это не только формулы и задачи.
  Кирюша закрыла глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Эта вечная бабушкина манера поучать выводила её из себя. Легко давать советы, стоя на своём тёплом, надёжном берегу. А кто-нибудь хоть раз пробовал встать на её место?
— Спасибо за совет, — процедила она. — Я как-нибудь сама разберусь.
Бабушка взяла чашку, но взгляд ее оставался пристальным и тяжёлым.
— Ну, если что, я рядом. Чем могу — помогу.
Кирюша едва кивнула.
«Сколько ещё это будет продолжаться? Эти нотации, эти правильные слова… Словно жизнь — инструкция, которую надо выучить наизусть, иначе всё непременно полетит в тартарары».
— Скоро в лагерь, — вдруг сказала бабушка, будто нарочно меняя тему. — Может, там хоть помиритесь.
Эти слова ударили Кирюшу, как обухом. Она совсем забыла о скором отъезде. Покачала головой, пытаясь удержать предательские слёзы. Ей хотелось выкричать всю накопившуюся боль, но вместо этого она только тихо выдохнула:
— Всё может быть.
Бабушка вздохнула и больше ничего не сказала.
Кирюша сделала ещё глоток чая. Тепло немного уняло внутреннюю дрожь, но сердце всё равно ныло и сжималось. Возможно, когда-нибудь они с Веткой и правда помирятся.
Но не сейчас.
Позже, устроившись на диване, Кирюша вытянула ноги и попыталась разложить по местам всё, что навалилось за день. Ничего не раскладывалось. Мысли путались, цеплялись одна за другую: Ветка в прихожей, её злое «сестрица», бабушкино тяжёлое молчание, Длинный во дворе, Валерка, вдруг оказавшийся не просто новым знакомым, а мальчишкой из той самой старой коммуналки — из другой, почти забытой жизни.
Еще несколько дней назад всё было понятно.
Андрей с мамой уезжали в командировку — надолго, в далекий Вьетнам, — но всё равно оставались её отчимом и мамой. Была Москва. Была своя комната. Были книги, задачи, привычный двор. Была надежда, что всё это временно: надо потерпеть, вести себя правильно, не раскисать.
А теперь ничего своего не осталось.
Бабушка старалась быть доброй, но всё равно оставалась чужой. Не плохой — просто чужой. У неё были свои привычки, свои чашки, свои занавески, свой голос, которым она говорила «Кира» так, будто ещё только примеряла это имя на язык. Ветка смотрела на Кирюшу так, словно та пришла отнимать последнее. Новые ребята были шумными, непонятными, опасно интересными. Длинный успел понравиться — глупо, сразу, не вовремя. И тут же оказалось: нельзя.
Кирюша перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку.
Не помогло.
Рука сама потянулась под подушку — к старой фотографии.
На снимке Ромка улыбался своей вечной, чуть насмешливой улыбкой, будто всё знал наперёд и всё равно не считал нужным пугаться. Джинсовая куртка, значок на груди, растрепанные волосы — такой живой, что у Кирюши сразу перехватило горло.
— Ну, как дела? — будто спросил он.
Кирюша попыталась улыбнуться в ответ, но губы дрогнули.
— Плохо, — прошептала она. — Если честно, очень плохо.
Сказать это вслух оказалось страшнее, чем молчать. Слёзы выступили сразу — горячие, злые, унизительные. Кирюша быстро смахнула их рукавом белой олимпийки, но они всё равно покатились снова.
Она прижала фотографию к груди и зажмурилась.
Ромки не было. Он был в армии — где-то далеко, в форме, среди чужих людей, чужих приказов и чужих дорог. Ему нельзя было просто позвонить. Нельзя было прибежать во двор, свистнуть снизу, усмехнуться и сказать: «Ну ты чего, мелкая?» Нельзя было спросить, как теперь жить здесь, где каждый предмет будто не принимает её, а каждый человек чего-то ждёт.
И Кирюша скучала по нему так сильно, что от этого становилось стыдно.

Он был ей сводным братом. Не родным — и всё равно самым близким. Иногда она ловила себя на том, что слишком ждет его писем, слишком долго перечитывает каждую строчку, слишком хорошо помнит его руки на грифе гитары, его смех, его привычку наклоняться ближе, когда он хотел сказать что-то только ей.
От этих мыслей становилось жарко и неловко.
Кирюша знала: так, наверное, нельзя. А если никому не говорить? Она сама не понимала. Просто Ромка был Ромкой — человеком, рядом с которым мир переставал быть враждебным.
А она так привыкла, что он есть.
Не рядом каждый день — нет. Но где-то близко, в самом главном смысле. Ромка умел слушать так, будто её слова были важными. Он не смеялся над задачами, не морщился от её упрямства, не говорил: «Будь проще». Мог поддеть, обозвать занудой, притвориться, что засыпает от её объяснений, но в самый нужный момент всё равно оказывался на ее стороне.

Из кухни донесся приглушенный звон чашки: бабушка, видно, убирала со стола. Потом скрипнула половица, щелкнул выключатель, и квартира стала ещё тише. Чужая тишина давила сильнее шума.
— Когда-то мы с Веткой дружили, — прошептала Кирюша, глядя на фотографию сквозь слёзы. — Помнишь? Она была совсем другая. Мы бегали во дворе, делили конфеты, строили из стульев дом…

Она помолчала, и перед глазами вдруг всплыло: Ветка, маленькая, лохматая, в красных сандалиях, стоит перед соседским мальчишкой и сердито кричит: «Не трогай её, она моя сестра!» Тогда Кирюша плакала из-за разбитой коленки, а Ветка держала её за руку так крепко, будто могла защитить от всего на свете.
— Она ведь меня защищала, — сказала Кирюша почти с удивлением. — Правда защищала. А потом её родители расстались, и тётя Люба почему-то во всём обвинила мою маму. Взрослые поссорились, а мы будто тоже должны были поссориться. Ветка теперь смотрит на меня как на врага. Хотя я ни в чём не виновата. Правда ведь?
Фотография молчала.
— Неужели мама правда имеет отношение к тому, с кем познакомился дядя Игнат? — Кирюша шмыгнула носом и снова вытерла щёку рукавом. — Но даже если так — причём тут я? Почему я должна за всех отвечать?

Ей померещилось, что Ромка отвечает своим обычным уверенным голосом:
«Не реви. Разберёмся».
От этого стало ещё больнее.
— Ты бы разобрался, — сказала Кирюша. — Ты бы точно понял, что я не нарочно. Что я не хотела занимать ничью комнату. И бабушку ни у кого отнимать не хотела. И Длинного я тоже…
Она осеклась, покраснела даже в темноте и сердито сжала фотографию.
— Глупость какая.
Но в груди всё равно ныло. Под щекой неприятно холодела мокрая наволочка, из тумбочки пахло старой бумагой, а пружина в диване впивалась в бок — будто даже мебель здесь не хотела принимать её как свою.

За один день она успела приехать в чужой город, поссориться с двоюродной сестрой, почувствовать себя лишней в бабушкиной квартире, немного влюбиться в мальчишку, который, кажется, смотрел вовсе не на неё, и узнать в Валерке мальчика из прежней жизни — той, где ещё были коммунальные коридоры, общая кухня, детские обиды и странное ощущение, что прошлое умеет догонять в самый неподходящий момент.
Слишком много.

Кирюша снова заплакала — уже тише, без злости. Просто слезы текли сами, впитывались в наволочку, оставляли мокрые пятна на рукаве. Она плакала по Москве, по маме с Андреем, по  прежней комнате, по Ромке, по той Ветке, с которой когда-то была почти подругой. И ещё по самой себе — прежней, уверенной, резкой, московской, которая утром казалась себе сильной, а к вечеру оказалась тринадцатилетней девчонкой в чужой квартире.
— Мне тебя не хватает, — сказала она фотографии почти беззвучно. — Очень.
Ромка улыбался из своего застывшего, далёкого мира.
Кирюша осторожно провела пальцем по краю снимка, будто боялась стереть его лицо, и вдруг вспомнила их первую встречу.

Сводный брат в джинсовой куртке смотрел на новую сестренку, а она, смущаясь, разглядывала значок на его груди с лохматым рок-музыкантом.
— Играешь на гитаре? — спросила тогда Кирюша.
— Играю. Но только для своих, — подмигнул Ромка и широко улыбнулся.
«Он похож на Принца из “Обыкновенного чуда”, — подумала тогда она. — Такой же красивый и бесстрашный».
Теперь это воспоминание было одновременно тёплым и болезненным.
За стеной что-то негромко стукнуло — то ли труба, то ли соседская дверь. Кирюша вздрогнула и только крепче прижала фотографию к груди.
Она долго лежала с открытыми глазами. Потом всё-таки убрала снимок в тумбочку, словно прятала не бумагу с выцветшими краями, а самое уязвимое место в себе.
Перед тем как провалиться в сон, она успела подумать только одно: если Ромка вернётся, всё станет хоть немного выносимее.

   
Не смотри
Вечер был теплый, почти ласковый, но Ветка шла домой с тяжёлым сердцем.
Сумка била по ноге. Внутри глухо перекатывались сапожки, сверток в газете и ещё какая-то бабушкина забота, которую Ветке хотелось то прижать к себе, то швырнуть подальше.
Длинный шёл рядом. Сначала молчал, потом всё-таки спросил:
— Ну ты чего?
— Ничего.
— Врёшь.
— Отстань, Вов.
Он замолчал, но ненадолго.
— Из-за этой, что ли? Москвички?
Ветка крепче сжала ручки сумки.
— Она мне не москвичка.
— Ну да. Сеструха.
  Он сказал это без злости, почти с усмешкой, но Ветке всё равно захотелось ударить его сумкой по колену.
— Не называй её так.
Длинный покосился на неё.
— А как?
— Никак.
  Они дошли до старого забора у Веткиного дома. Красная двухэтажка темнела за ним — приземистая, облупленная, с высоким цоколем. До подъезда оставалось несколько шагов, но идти туда не хотелось. В их квартире на первом этаже будет мать — или уже спит, или, что хуже, не спит. Будет Генка, которого надо кормить. Будет теснота, запах табака, перегара и чужой усталости.
А у бабушки теперь была Кира.
В белом костюме.
В её комнате.
— Всё нормально, — сказала Ветка.
— Да вижу я, как нормально.

Длинный шагнул ближе. Лицо у него было упрямое и неловкое. Он явно хотел сказать что-то правильное, но правильных слов не знал.
— Ну брось, — пробормотал он. — Подумаешь, приехала. Не навсегда же.
Ветка усмехнулась.
— Ты откуда знаешь?
— Ну… не знаю.
— Вот и молчи.
Он нахмурился.
— Чего ты на мне-то срываешься?
Ветка отвернулась. Она и сама не знала.
Потому что Кира стояла в бабушкиной прихожей такая чистая и чужая. Потому что бабушка сказала «не надо» так, будто Ветка была плохой. Потому что слово «моя» до сих пор скребло где-то под рёбрами.
Потому что Длинный тоже смотрел сегодня не так.
На Киру — пусть недолго, пусть случайно, пусть вообще неважно. Но смотрел.
— Я не срываюсь, — сказала Ветка.
— Срываешься.
— Ну и иди тогда.
Он не ушёл. Наоборот, шагнул ещё ближе и осторожно, почти робко обнял её.
Ветка сначала напряглась. Потом вдруг устала сопротивляться и ткнулась лбом ему в плечо. От него пахло пылью, солнцем и чем-то своим, дворовым. Хотелось стоять так долго-долго, пока всё плохое само не отцепится. Пока не станет неважно, что дома, что у бабушки, что сказала Кира и что будет завтра.
  Длинный погладил её по спине — неуклюже, через куртку.
— Ну ты чего, Ветк? — сказал он уже тише.
От этой нежности у неё вдруг защипало глаза.
— Ничего, говорю.
Он наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно.
Ветка закрыла глаза. Внутри всё дрогнуло — тревожно и сладко, как всегда бывало рядом с ним. Ей хотелось быть красивой. Смелой. Такой, чтобы он смотрел только на неё и ни на кого больше. Чтобы не видел ни старой куртки, ни сбитых ботинок, ни того, как она краснеет от чужих подачек.
Потом его поцелуй стал крепче. Слишком крепким.
Он прижал её к себе так, будто доказывал что-то не ей, а самому себе. Ветка почувствовала, как его рука скользнула к молнии на куртке.
Она открыла глаза.
— Вов, не надо.
Он будто не услышал. Или не захотел услышать. Торопливо дернул молнию вниз.
Ветка замерла.
На секунду в ней всё остановилось: дыхание, мысли, даже злость. Остался только холодный страх — резкий, стыдный, мгновенный.
— Не надо, — повторила она, уже громче.
Он всё ещё был слишком близко. Слишком торопился. Слишком хотел казаться взрослым.
Ветка резко оттолкнула его.
— Я сказала — не надо!
Длинный отступил.
На лице у него ещё держалась обида, почти злость, но уже проступало другое — растерянность. Он посмотрел на неё, потом ниже: на распахнутую куртку, на рубашку, которую она судорожно запахивала на груди. И на что-то белое, скомканное, предательски выбившееся из-под ткани.
И понял.
Не всё. Но достаточно.
Ветка увидела это по его глазам.
Горло сразу сжалось. В одну секунду стало ясно: он заметил. Заметил то, что она так тщательно прятала. То, из-за чего утром перед зеркалом ненавидела и себя, и своё худое тело, и эту жалкую вату, без которой не решалась выйти во двор.
— Не смотри, — сказала она.
Голос вышел чужой. Хриплый.
Длинный отвел глаза, но поздно. Между ними уже стояло это — липкое, невозможное, постыдное.
— Ветк… я не…
— Уйди.
— Я же не хотел.
— Уйди, сказала!
Он отступил на шаг. Потом ещё на один.
Вся его обычная бравада куда-то делась. Перед ней стоял не Длинный, не Вова, не парень, которого она любила до глупости, а растерянный мальчишка, который сам испугался того, что сделал.
— Ладно, — пробормотал он. — Я пойду.
Он развернулся и быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Ветка стояла у забора, прижимая к себе куртку. Слёзы уже текли, но она не вытирала их.
Пусть текут. Всё равно темно. Всё равно никто не видит.
Кроме него.
Он увидел не её. А то место, где она больше всего старалась казаться другой: красивее, взрослее, нужнее.
Ветка сжала зубы так сильно, что заболела челюсть.
«Дура».
Она не знала, кому это сказала — себе, ему или Кире в белом костюме, которая вообще была ни при чём и всё равно почему-то стояла теперь между Веткой и всем хорошим, что у неё оставалось.
Длинный уже исчез за поворотом.
Ветка ещё немного постояла, потом застегнула куртку до самого подбородка и подняла с земли сумку. Ручки снова больно впились в ладонь.
Вот и хорошо.
Болит — значит, можно думать об этом. О сумке. О руке. О дороге до дома.
Не о том, как он отвел глаза. Не о том, как быстро ушёл. Не о том, что ей всё равно хотелось, чтобы он вернулся.
У подъезда Ветка остановилась, вытерла лицо рукавом и только тогда потянула тяжелую дверь.

   
Огонёк в кабине
  Калитка скрипнула глухо и протяжно, будто сама не хотела пускать Ветку во двор.
  Она остановилась у стены, прижалась спиной к холодному кирпичу и на несколько секунд закрыла глаза. Можно было постоять ещё чуть-чуть. Послушать, как в палисаднике шуршит в траве кошка, как за соседним домом лает собака, как в темнеющем небе перекликаются поздние птицы.
  Ещё чуть-чуть — и надо будет войти.
Там опять будет мать.
Ветка глубоко вздохнула, поднялась на низкую бетонную ступеньку и толкнула подъездную дверь.
  Квартира встретила её знакомой удушливой смесью перегара, табачного дыма и чего-то кислого, застоявшегося. В прихожей за выцветшей занавеской темнел бок чугунной ванны — тяжелой, неловкой, поставленной еще прежними жильцами.
  В слабом свете проступала обычная картина: за столом спала мать, уронив голову на руки. Клеёнка под её локтем была чем-то залита, рядом валялась помятая пачка сигарет и блюдце с окурками.
  И все равно квартира не выглядела совсем пропащей. Вдоль стены темнел старый книжный шкаф — тяжелый, лакированный, с мутноватыми стеклами. За ними теснились книги: потрепанные собрания сочинений, учебники, какие-то справочники с выцветшими корешками. Над шкафом висели семейные фотографии, уже пожелтевшие по краям. На одной мать еще была молодая, с высокой прической и ровной улыбкой. На комоде под мутноватым зеркалом пылились щетка, старые ножницы и флакончик из-под одеколона. Ветка почти не смотрела туда. Эти вещи почему-то злили сильнее грязной клеенки.
 На соседнем стуле развалился пузатый сосед в вытянутых трениках и засаленной ковбойке. Он храпел так усердно, будто хотел заглушить весь дом.
На полу у стола стояли пустые бутылки.
Ветка задержалась на пороге всего на миг. Потом тихо поставила сумку на пол.
 Из-за выцветшей занавески в углу, за которой стояла ванна, тут же выскочил Генка.
Он был в драной майке и сползших колготках, босой, с мокрыми дорожками на щеках. Увидев сестру, он всхлипнул ещё сильнее и бросился к ней.
— Ве-ет! Что так до-олго?
Ветка присела перед ним на корточки и обняла.
— Гендос-паровоз, ты чего разнюнился? Я же пришла.
Она попыталась улыбнуться. Получилось криво, но Генке хватило и этого. Он уткнулся лбом ей в плечо и шмыгнул носом.
— Мамка спит. А дядька храпит. Я есть хочу.
— Сейчас, — сказала Ветка. — Сейчас всё будет.
Она чмокнула его в макушку, встала и достала из сумки рогалик, завёрнутый в бумагу. Генка сразу ухватил его обеими руками, но есть не стал — сначала посмотрел на неё, будто проверял, можно ли.
— Ешь, — сказала Ветка мягче.
Он откусил большой кусок и стал жевать, не сводя с неё глаз.
Ветка открыла холодильник.
На верхней полке стояла банка квашеной капусты, прикрытая блюдцем. Рядом — бутылка кефира, почти пустая. Ветка достала её, понюхала, налила Генке в стакан и поставила перед ним на край табурета.
— Только не пролей.
Генка серьёзно кивнул, словно ему поручили что-то очень важное.
Хлопнула дверца холодильника.
Сосед вздрогнул, поднял голову и мутно уставился на Ветку.
— Угадай, — пробормотал он, растягивая губы в пьяной ухмылке, — что у меня в кармане на букву «п».
Ветка молча посмотрела на него.
Генка перестал жевать.
— П-путылка, — самодовольно сказал мужик и хрипло рассмеялся. — А на букву «и»?
Ветка почувствовала, как внутри поднимается горячая, слепая злость.
— Чтоб ты провалился.
— Ище п-путылка, — выдохнул он, ткнулся лбом обратно в стол и почти сразу захрапел.
Ветка стояла неподвижно, сжимая кулаки.
Ей было четырнадцать, но иногда это казалось неправдой. Что ей давно уже не четырнадцать, а столько, сколько нужно, чтобы не плакать, когда хочется; чтобы искать еду там, где её нет; чтобы понимать по шагам в коридоре, будет сегодня хуже или обойдется.
Генка тихонько фыркнул.
Ветка обернулась и строго приложила палец к губам.
Он тут же зажал рот ладошкой, но глаза у него всё равно смеялись — испуганно, доверчиво, по-детски. Ему было весело уже оттого, что Ветка рядом. Раз она пришла, значит, всё не совсем пропало.
Ветка подошла к раковине  и мотнула головой.
— Генк, пошли умываться.
— Не хочу.
— А я хочу, чтоб ты был человеком, а не трубочистом. Давай.
Он насупился, но послушно подошёл.
  Ветка намочила тряпочку под краном и стала вытирать ему лицо. Генка морщился, уворачивался, сопел, но терпел. Потом вдруг спросил шёпотом:
— А ты завтра опять уйдёшь?
У Ветки ёкнуло сердце.
— Куда я денусь?
— Ну… к бабе Кате.
— Ненадолго. Я же возвращаюсь.
Генка кивнул, но нижняя губа всё равно дрогнула.
— Ты не реви, — сказала Ветка, стараясь говорить бодро. — А то заржавеешь. Паровозы от сырости ржавеют.
Он прыснул, тут же зажал рот и испуганно посмотрел на спящих взрослых.
Мать не пошевелилась.
Сосед храпел.
  Ветка вытерла Генке лицо старым полотенцем,  открыла шкаф и достала чистые, выцветшие трусики и майку.
— Переодевайся.
— Сам?
— Сам. Ты большой.
Генка важно выпятил живот и стал путаться в майке, попадая головой не туда. Ветка помогла ему, но сделала вид, что он справился почти без неё.
— Вот. Человек получился.
— Ага, — сказал Генка с набитым ртом.
— Сначала дожуй, потом агакай.
Он кивнул и снова вцепился в рогалик.
Ветка вернулась к сумке, достала бабушкин сверток, развернула краешек. Там были сапожки, тёплые носки, какие-то вещи Киры — аккуратные, почти новые. От них пахло чужим шкафом, мылом и нормальной жизнью.
Ветка быстро завернула всё обратно.
  Потом подошла к книжному шкафу и вытащила с полки потрепанный  учебник математики. Он стоял между томом Есенина и книгой по домоводству — так давно, что никто, кроме Ветки, уже не помнил, как он туда попал. Обложка была мягкая, заломанная, уголки разбухли от сырости.
Ветка раскрыла учебник осторожно, просунула в середину две смятые пятирублевки, которые дала бабушка, и разгладила ладонью.
Это была её заначка — маленькая, жалкая, но своя.
На хлеб. На молоко. На тот день, когда дома совсем ничего не останется или когда мать проснется злая и начнет искать деньги по карманам.
В книжный шкаф мать почти никогда не лезла. Там все еще стояла старая, ненужная жизнь — книги, фотографии. Мать эту жизнь будто обходила стороной.
Генка подошёл ближе и заглянул ей через локоть.
— Это что?
Ветка захлопнула учебник.
— Математика.
— Фу.
— Вот именно, — сказала Ветка. — Поэтому там надежнее всего.
Генка засмеялся уже громче.
Ветка шикнула на него, но сама почти улыбнулась.
Почти.
Потом посмотрела на спящую мать, на соседа, на грязные стаканы, на бутылки у стола. Улыбка исчезла.
— Давай, паровоз, доедай и спать.
— А ты?
— А я сейчас.
— Сказку?
Ветка устало потерла лоб.
Сказку.
  После бабушкиной кухни. После Кириного белого костюма. После Длинного, который отвел глаза. После спящей матери за столом. После всего этого — сказку.
Она посмотрела на Генку. Он стоял перед ней босой, чисто умытый, в перекошенной майке, с крошками на подбородке и ждал так, будто от её ответа зависело устройство мира.
— Ладно, — сказала Ветка. — Одну. Короткую.
— Про паровоз?
— Про паровоз.
Генка счастливо кивнул и побежал к своей раскладушке.
Ветка подняла с пола пустую бутылку, поставила её под стол, потом ещё одну. Движения были привычные, почти автоматические.
  Только внутри  это так и не стало привычным.
Там, под самой грудью, всё ещё жило то короткое, страшное мгновение у забора: Длинный смотрит, понимает, отводит глаза.
Ветка крепче сжала бутылку за горлышко. Потом поставила её к остальным и пошла рассказывать Генке сказку про паровоз, который ехал сквозь тёмный лес и очень боялся, но всё равно вёз маленький огонёк в кабине. Потому что без него кому-то впереди было бы совсем темно.



ЧАСТЬ 1. НЕИЗВЕСТНОЕ ЗА СКОБКАМИ
http://proza.ru/2026/05/22/1300


ЧАСТЬ 3. ВЕНОК ДЛЯ МОСКВИЧКИ
http://proza.ru/2026/05/28/1203