25 сентября. Лолита

Лолита - дурная книга, сладостная и отвратительная одновременно. Чего стоит только это: «однажды я ей все-таки изменил с белым Лолитиным носочком».
Так необычно ее артикуляционное начало: «Ло-ли-та – кончик языка делает три шажочка по небу и упирается прямо в зубы». И я все-таки ошиблась. Роман, поначалу смахивающий на порно, становится притчей.
И я тоже растерялась, когда Гумберт – стареющий истерзанный страстью растлитель – в проеме распахнутой двери увидел брюхатую, подурневшую, в очках, свою бывшую девочку. Извращенец, потом поэт, потом философ, но одинаково несчастный в каждой своей роли.
Пастернак как-то говорил о том, что в равновесии смысла и содержания доля истинного искусства всегда перетягивает хрупкий механизм на свою сторону, оставляя банальный сюжет пусть выше, виднее, на потребу неискушенной публики, но все же в несомненном проигрыше, в неприкрытом одиночестве, не знача, а лишь обозначая контуром великое, ясное, бессмертное.
Солнечный летний полдень, плетеное кресло под тентом, узорчатая тень на «Нью-Йорк таймс», зелень корта вдали, звонкие удары мяча о сетку, да мелькающие белые юбочки и расцарапанные голые коленки… Голова, склоненная набок, с волосами за уши, стянутыми в тугую резинку, курносая, с еле заметным веснушками, будущая натура Боттичелли, разноцветные журналы, разбросанные на диване. Свитер, провонявший бензином и ногти в заусенцах.

25 сентября 1997