Нана и Мохан. После сумерек богов 3

   А Инанна-Афродита, тут же забыв о ней, отправилась дальше бродить по городу.
   Она жила в мире смертных и смертные время от времени вторгались в её собственный мир, который она никак не могла замкнуть от них.
   Однажды она, как всегда, двигалась по городу привычным быстрым шагом, погружённая в работу над соединением заказанных Молящимися сердец, как вдруг мимо неё кто-то промчался на мотоцикле и сорвал у неё с плеча большую плетённую сумку, в которой лежала куча денег, вырученных за кольцо с алмазом. Она рассвирепела, остановилась, вытянула руку вперёд, наведя ладонь на мотоцикл и сидящего на нём паренька в джинсовой курточке. Тело парня начало стремительно уменьшаться, руки и ноги становились короче и короче, одежда посыпалась с него клубами пыли, сквозь кожу начала пробиваться серая шерсть, из кобчика потянулся мерзкий голый хвост. И нашлось немало свидетелей того, как с седла мотоцикла соскочила большая серая крыса, а мотоцикл, оставшись без управления, завалился на бок и проехал по тротуару более ста метров.
   Инанна-Афродита прошлась до места происшествия, отыскала свою плетёную сумку, повесила её на плечо и, вновь погрузившись в себя, отправилась в дальнейшее путешествие пешком по городу. Надо было бы что-то сделать с памятью смертных, видевших превращение мотоциклиста в крысу и шокированных этим зрелищем, но было неохота возиться. И Инанна-Афродита рассудила, что смертным лучше помнить это — пусть это будет для них знамением, что боги пробудились и вернулись в этот мир, хоть даже не навсегда.
   А ещё через несколько дней после этого события испытала шок она сама. Это случилось в небольшом летнем кафе под зонтиками, куда она время от времени приходила, чтобы поесть мороженого.
   Она уже была готова занять один из столиков, как вдруг ощутила спиной чей-то пристальный и сильный взгляд.
   Она оглянулась и увидела под зонтиком девушку примерно двадцати лет с курильной трубкой в руке, то потягивающую коктейль через соломинку, то подносящую трубку к губам и выпуская сизый дымок. Девица была сочна, полнотела и очень красива, для воображения читателя можно было бы сравнить её с кустодиевской красавицей. На голове её была розовая бандана в цветочек, из-под которой ниспадали густые прямые волосы цвета платины. Она была одета в широкое пёстрое платье с длинными рукавами, оно обнажало её левое плечо — округлое, кожа сверкала, как атлас. Незнакомка пристально смотрела на неё жёлтыми, как у тигрицы глазами и слегка усмехалась.
   Инанне-Афродите показалось что-то знакомое в облике этой красавицы. Она внимательно вгляделась в него и на сердце стало холодно.
   Эрешкигаль. Давний и опасный враг. Надо же, выбраться из Тартара и встретить именно эту ведьму, умудрившуюся тогда умертвить её!
   Нет, разумеется, бессмертная богиня не могла умереть совсем, но ни живой и не мёртвой Эрешкигаль и свора её демонов умудрились тогда сделать Инанну. Инанна не забудет никогда, насколько это омерзительно — быть живым трупом. Не владеть своим телом, не иметь желаний, слышать голоса, как за глухой стеной, да ещё и кожа обрела отвратительный чернильный цвет… Нет, ей не было больно, когда демоны по приказу Эрешкигаль продели крюк через её рёбра, она совершенно ничего не чувствовала, но висеть на шесте было и унизительно, и гадко, к тому же, то и дело перед ней появлялась наглая физиономия подземной богини, не устававшей говорить ей гадости и издеваться.
   Инанна-Афродита напряглась, дико озираясь. Ей показалось, что неспроста подземная ведьма выбралась наружу из своего подземелья. Наверняка здесь неподалёку шныряют её демоны. И без сомнения, собираются напасть.
   А затем появилась злость и негодование. Она ещё будет бояться эту Эрешкигаль?! Сейчас не те обстоятельства, не в пользу врага. Тогда она, Инанна, находилась на территории Эрешкигаль, поэтому и проиграла. А здесь, в мире смертных ещё неизвестно, кто кого!
   Сделав несколько решительных шагов, она приблизилась к столику, за которым сидела Эрешкигаль и, глядя ей прямо в глаза, проговорила:

   — Ты опять не даёшь мне покоя? Или ты забыла, как я, даже мёртвая, вздыбливала твой живот и ты, корчась от боли, рожала чудовищ ни от кого? Ты снова бросаешь мне вызов? Ты хочешь войны? Или ты надеешься, что я буду спасаться бегством? Этого не будет. Давай удалимся в укромное место и там посмотрим, чья энергия сильнее, если, конечно, ты способна на честный поединок, не призывая себе в подмогу своих демонов!

   — А ты сядь, — неожиданно спокойно предложила Эрешкигаль, указывая ей чубуком трубки на место напротив.

   Инанна, не сводя с неё напряжённого взгляда, опустилась на стул:

   — Что ты задумала? Что тебе от меня надо? Думаешь, ты сможешь причинить мне вред? А что если это я сейчас нападу на тебя и окажусь сильнее? Что если я отомщу тебе за ту мою смерть и за те условия освобождения, которые ты поставила мне тогда? Что если ты сейчас окажешься у меня в плену?

   Эрешкигаль вздохнула и потянула в себя дым из трубки, выпустив его через ноздри:

   — Мы, боги, пережили такую катастрофу, перед которой все наши прежние распри стали подобны незначительным детским ссорам из-за тряпочки для куклы. Разве не так, а? У нас, богов, прежде враждовавших между собой, появилось теперь что-то общее: одна непоправимая беда на всех. Да, непоправимая. Потому что всё можно поправить, кроме смерти. Поверь мне, богине мёртвых. А мы все рано или поздно станем мёртвыми. Нас всех ждёт страшная цепь смертей и рождений, это после бессмертия-то! Так что мы можем не поделить сейчас, когда впереди — потеря жизни?

   — Так ты не собираешься нападать на меня? — наивно спросила Инанна, всё ещё не в силах оправиться от волнения.

   Эрешкигаль снова затянулась дымком:

   — Вот подумай. Когда наступает глобальная катастрофа, когда трясётся земля, когда морские волны поднимаются выше прибрежных скал, когда извергается вулкан или горят леса, есть ли в мыслях у зверей нападать друг на друга? Соперничают ли самцы тигров за территорию, рвут ли шкуры, рыча? Или львы охотятся ли на серн или оленей? Нет, все бегут безумной толпой, рядом и лев и олень, и не видят друг друга даже, все думают лишь спастись от одного общего ужаса, который важнее давней вражды. Вот и мы сейчас как эти звери. Ты уже общалась с Молящимися Самим Себе?

   — Приходилось.

   — Они говорили тебе про фибры? Что успех в нашей дальнейшей цепи смертей и рождений зависит от того, насколько хорошо мы сумеем устроить судьбы наших фибр?

   — Мне много чего говорили.

   — Вот это и есть самое важное. Обустроить судьбы наших фибр, чтобы и в дальнейшем быть сильными и иметь влияние на свою судьбу. А для этого лучше сотрудничать, а не враждовать. Ты согласна?

   — А ты умеешь это — не враждовать?

   — Попробую.

   " — Не доверяю я этой суке, — подумала Инанна. — Вроде бы, говорит мудро и логично, но верить до конца кому бы то ни было? И как бы вывести её на чистую воду?»
   В голову не пришло ничего лучшего, как предложить выпить за примирение и заказать бутылку коньяка и закуску — лососина, пармезан, копчёные крылышки. Вино, это бесценное изобретение Диониса, многим развязывало язык.
   Эрешкигаль охотно согласилась, залпом осушила рюмку и даже не стала закусывать. Щёки её, и без того румяные, раскраснелись ещё больше. Инанна не могла не отметить, что Эрешкигаль умопомрачительно шли её новые пышные формы. После сумерек грозная подземная богиня прямо расцвела. Там, в Иркалле она была тощей и бледной и волосы у неё были совершенно белые. И это делало менее заметным божественную красоту её лица, которой она всегда обладала. А теперь всё изменилось. И даже волосы приобрели роскошный платиновый оттенок вместо прежней мёртвой белизны.

   — Ты отлично выглядишь, — прокомментировала Инанна, положив в рот ломтик сыра.

   — Спасибо. Я старалась. Теперь ведь есть стимул следить за собой. Потому что теперь многие видят меня и могут восхищаться мной, как когда-то — тобой. Я теперь на виду, — она улыбнулась и ямочки заиграли на её щеках. — И, признаться, мне нравится внимание мужчин. Нет-нет, я была довольна своим уделом. Мне нравилось править миллионами душ, которые хоть и считались мёртвыми, но я-то знала, что не такие уж они мёртвые. Они мыслили — какая уж тут мёртвость? Мне нравилось, что меня боятся даже в Верхнем Мире. Смущало только то, что обстоятельства никак не выпускали меня из Иркаллы. Всё время что-то случалось, что я не могла выйти хоть на коротенькую прогулку. А ведь это неправильно. Я богиня и должна быть свободна, а не заперта в подземелье с теми, кому место там.

   Она взяла бутылку и разлила коньяк по рюмкам.

   — Давай выпьем за свободу от судьбы, — предложила она.

   Богини залпом осушили рюмки.

   — Хорошо бы найти других богов, — продолжила Эрешкигаль. — Тогда точно можно было бы держаться друг за друга и устроить сладкую жизнь нашим фибрам.

   — Я даже не знаю, стоит ли мне искать мой олимпийский пантеон, — произнесла Инанна и удивилась, как всего вторая рюмка начала развязывать её собственный язык. — Я была не в очень хороших отношениях с ними в последнее время. Это после того, как я выиграла приз прекраснейшей… Эээ, да ты не знаешь эту историю.

   — Отчего же, знаю.

   — Откуда такая информация?

   — Там, в Иркалле, у меня была масса свободного времени. Я могла позволить себе в тишине проводить сеансы ясновидения и созерцания параллельных миров. И ещё я иногда отпускала на побывку в мир людей души умерших. Они только и мечтали об этом: снова увидеть солнце, побывать там, где человеческая пища, чтобы съесть её духовную сущность, побродить в тех местах, где жил прежде. Но у меня было условие: отпущенные были обязаны не только развлекаться, но и высмотреть что-то и услышать, чтобы потом пересказать мне и этим меня развлечь. Некоторые злоупотребляли моим доверием и пытались не вернуться в Иркаллу, но этим делали только себе хуже. Мои демоны ловили их обратно и наказывали и, конечно, им был заказан вход в мир людей. Но те, кто поступали честно, возвращаясь в срок и принося с собой интересные истории, пользовались моей милостью и иногда я даже позволяла им уходить на годы в параллельные вселенные. Видишь, сколько источников знания мне было доступно. Я умнела все эти годы, жаль, от моего ума толку было маловато. Сама была пленницей Иркаллы.

   — Отлично, значит, тебе известна та заваруха с яблоком раздора и с этой бойней в Трое… Но речь не об этом. Надо сказать, что после того, как я победила и яблоко прекраснейшей досталось мне, Гера и Афина просто превратились в бешеных собак. С ними было невозможно заговорить, они отвечали на всё злобными насмешками или грубостью, стараясь унизить хоть по мелочи. Мало того, они так и старались натравить на меня других богов, хоть незначительных. Эта противная девчонка Геба, подстрекаемая своей мамашей, так и старалась, подавая напитки на пиру, пролить мне что-то на руки или одежду. А потом, я слышала, они разыскали богиню раздора Эриду, заварившую всю эту кашу с яблоком раздора и стали учить её, чтобы она рассорила меня со всеми богами и они бы выжили меня с Олимпа. " — Я не собираюсь заедаться с богиней любви, — ответила им Эрида, — мне вовсе не улыбается то, что она может вызвать у меня непреодолимое желание лечь под стадо козлов». — «Уж лучше лечь под стадо козлов, — сказала ей Гера, — чем оказаться в Тартаре! А я могу тебе это устроить. Я такого наговорю о тебе Зевсу, что ты быстро там окажешься. Ты же знаешь, я управляю своим мужем, он мой раб и находится под подошвой моей сандалии.» Так Эрида оказалась между двух огней и всё из-за своей затеи с тем яблоком. Вероятно, желала зло пошутить, а вышла беда для богов и смертных, да и на её же голову посыпалось. Говорят, она долго пряталась от Геры сначала в подводном царстве титана Океана, потом перебралась в подземелье к Аиду, а затем скиталась по миру смертных, превращаясь то в разных животных, то в какие-то предметы, не решаясь быть в собственном облике.

   Инанна наполнила рюмки и вместе с Эрешкигаль, стукнувшись краями, выпили.

   — Да не такие уж и могущественные эти ваши Гера и Афина, — произнесла Эрешкигаль и, наконец, положила в рот ломтик лососины. — Если пакостили так, по мелочи. А вот меня боялся даже Верхний Мир!

   — Послушай, Эрешкигаль… Могла бы ты сейчас быть откровенна со мной?

   — Спрашивай.

   — Почему ты тогда так поступила со мной? Зачем натравила демонов? Зачем издевалась надо мной, полумёртвой, зачем жарила при мне курицу и жрала, ведь знала же, каково это для живого трупа — терпеть эти отвратительные запахи! Ты что, обиделась тогда на меня, что тебе пришлось полюбить быка Гугаланну? Но я же только пошутила…

   — Да ладно, ничего я не обиделась. К слову, с быком было гораздо приятнее, чем с моим муженьком Нергалом, появившимся у меня после смерти Гугаланны. Бык был ласковым и послушным и не пытался меня воспитывать… И уж, конечно, не надо было продумывать каждое слово с ним, чтобы не вызвать его гнева… Хороший был бычок.

   — Тогда почему, Эрешкигаль?

   — А что это ты тогда припёрлась в Иркаллу ни с того ни с сего, как кирпич на голову? Это было подозрительно…

   — Да просто из любопытства, не более того. А ты что подумала? Что я хочу захватить и отобрать у тебя твой вонючий подвал?

   — А что, у тебя тогда были такие глаза…

   Богини выпили ещё по рюмке и громко расхохотались.
   Инанна вгляделась в лицо Эрешкигаль и поймала себя на том, что уже абсолютно не узнаёт её. Свирепая подземная богиня выглядела теперь какой-то добродушной и покладистой, казалось даже, что от неё веет ванильным запахом, как от свежеиспечённой булочки. Нет, всё-таки спиртные напитки точно от бога: их воздействие чудесным образом высвечивало подлинный характер каждого, вытаскивая его из потайных уголков внутреннего мира. Истина — в вине, с этим трудно поспорить. Вот вино и открыло очередную истину: не такая уж и злодейка эта Эрешкигаль.

   — Инанна, послушай… — заговорила было Эрешкигаль.

   — Нана. Зови меня теперь самым простым именем — Нана. От Инанны теперь мало что осталось. Как и от Афродиты.

   — Пожалуйста, так даже лучше. Так ты слышала про свою деточку, про Света, какого шороху наделал он всем нам?

   При воспоминании о Свете Инанну-Нану передёрнуло. Ей стало нехорошо и даже захотелось положить на лоб грелку со льдом.

   — И что же он наделал? — сквозь зубы проговорила она.

   — Тебе известно, что он успел перейти на сторону невидимого бога, устроившего нам весь этот погром с сумерками?

   — Да.

   — А то, чем всё это для него кончилось?

   — Не довелось. В Тартаре я спала тяжёлым сном, а не ловила информацию.

   — А я вот уснула не сразу. Понимаешь, он ведь отжал у меня Иркаллу и переманил на свою сторону всех моих демонов и даже не соизволил объяснить, чем он их прельстил, когда я его об этом спросила. Просто велел моим же демонам схватить меня под руки и зашвырнуть ещё ниже, чем подземелье, ну, туда же, куда и тебя. Я лежала на дне Тартара, ой, было страшно… Но ко мне прилетали мои старые друзья — души умерших, а я успела их всех выпустить наружу, чтобы они не достались Свету и демонам. Они, невидимые, блуждали по мирам и такое рассказали, такое…

   Эрешкигаль сложила ладони и подкатила глаза.

   — Не тяни резину, — раздражённо произнесла Нана.

   — Не буду. Так вот, дружба Невидимки и Света продлилась недолго. Свет начал требовать себе статус бога, пусть даже второго после Невидимки, но бога. Невидимка никак не соглашался. Ну, характер Света ты отлично знаешь, парень поднял восстание прямо в Верхнем Мире и на его стороне были не только демоны, но он умудрился уболтать третью часть творений Невидимки, ну тех красавчиков с крылышками, чтобы они тоже были за него. Там была изрядная заваруха, но победил Невидимка и всех бунтовщиков сбросили куда бы ты думала? В Иркаллу и в другие подземные миры. И во что все эти миры превратились! Раньше это было такое тихое местечко, а получилось жуткое пекло со стонами и скрежетом зубовных, туда Невидимка начал отправлять неугодные ему души смертных. А как изменился сам Свет! От красоты его не осталось и следа. Рогатое чудовище, не то горгулья, не то ящерица с зубами.

   — Я знала, что что-то подобное случится, — пробормотала Нана. — Как это Невидимка не поступил по примеру своего отца Зевса и не зашвырнул таких врагов куда подальше — в Тартар.

   — Думаю, не из милосердия, а просто силёнок не хватило. Полчища демонов и падших крылатеньких — это тоже что-то мощное. Еле с Верхнего Мира их спихнули и на том спасибо. А Свет завладел подземельями почти всех вселенных. И, кажется, не оставлял надежды однажды стать полным хозяином этого мира. И ведь знаешь, у него это почти получилось! Вот только в его планы вмешался Калка, а так он был уже у черты.

   — Какой ещё Калка?

   — Толком не знаю, мне только передали, что он рубил демонов огненным мечом налево и направо, пока не стёр их с лица земли. Плохо спала я в Тартаре… Зато многое слышала… И демоны, и падшие уничтожены, но вот самого Света нельзя было уничтожить. Всё-таки из богов. Что скажешь о проделках твоего сына? Как бы то ни было, а силу он сумел развить великую, кто бы мог подумать!

   — Он мне не сын! — снова процедила сквозь зубы Нана.

   — Вот как? Своими детьми ты даже смертных называла, а тут — не сын!

   — Когда это я называла?

   — Ну, когда я отпустила тебя из Иркаллы и потребовала тебе замену. Мне ведь рассказывал Намтар, сопровождавший тебя, как вы зашли в твой храм и Ниншубур засуетилась, чтобы демоны прихватили вместо тебя твоих адептов. А ты упёрлась: «Неееет, мать не отдаёт вместо себя своих детей!» Ну, какие это дети?! Люди — это творения, а не дети!

   — Как знать. Когда мы вошли в тот храм, мои адепты стояли на коленях, обливались слезами и кричали: «Мама Нана, ты покинула нас! Мама Нана, вернись!» Они искренне скорбели по мне. Так возможно ли было предать тех, кто вверил тебе свои жизни, как родной матери? После такого предательства невозможно считать себя полноценным божеством.

   — Ну, не стану спорить, — ответила Эрешкигаль, выливая в рюмки остатки из бутылки. — Может, ещё заказать коньячку?

   — Не возражаю.

   Эрешкигаль подозвала официанта и сделала заказ.

   — А ведь Свет никогда не называл меня матерью, — задумчиво произнесла Нана. — Я была для него кем угодно, только не мать…

   — Что ты хочешь этим сказать?

   — Да ничего, пустое.

   Бутылка коньяка оказалась на столе и Эрешкигаль откупорила её.
Поверье, что дружба начинается с бутылки как нельзя лучше подошло для определения дальнейшей дружбы Инанны и Эрешкигаль.
Как будто и не было той древней беспощадной вражды между богиней мёртвых и богиней любви.
   Нана многое узнала о новом образе Эрешкигаль. Бывшая хозяйка Иркаллы не обзавелась жилищем и обитала под открытым небом. Она просто шлялась по миру в его разных местах, а когда появлялась потребность в сне в любое время суток, она превращалась в кошку или птицу, забиралась на дерево и отдыхала. Такое желание находиться вне стен дома оправдывалось, очевидно, тем, что богиня слишком много времени пробыла безвылазно в своём подземелье, не видя ни неба, ни солнца, ни деревьев, ни прочего и теперь старалась компенсировать всё это совершенно бездомным образом жизни.
   Правда, иногда она приходила в гости к Нане, часто даже без ведома той, пройдя сквозь стены.
   Нередко, просыпаясь утром, Нана видела спящую на ковре в комнате Эрешкигаль. А иногда, пробродив по городу долгие часы, Нана заставала подругу лежащую на своей кровати и ложилась на ковёр сама и засыпала.
   Они любили устраивать пикники, переместившись куда-нибудь на морское побережье, куда не ступала нога человека, материализовывали себе большую бутыль хорошего вина, закуску, пили и вели разговоры, всё больше познавая сущность друг друга. Нередко они увлекались и допивались до белой горячки или до бессознательности. Но обычно знали меру и, захмелев, просто развлекались, например, ныряя в морские глубины, хватая за хвосты акул и для забавы вытаскивали их на песчаный берег или играли медузами, как мечами, или собирали кораллы.
Но ни вино, ни купание в море всё же не могло полностью устранить депрессию богинь.
   На Эрешкигаль это отражалось в тяге к глупым шуткам и розыгрышам. Она забавлялась, материализовав гроб на колёсиках, ставила его во дворах, сама ложилась в него и на груди её лежала табличка с просьбой подать денег на похороны. Она нисколько не походила на покойницу с её свежим цветом лица и сочным румянцем, но находились те, кто всё-таки кидали деньги в её гроб. И в конце розыгрыша она на глазах прохожих в вставала с гроба и тащила его за верёвочку в соседний двор.

   Иногда она садилась в этот гроб, приказывала колёсикам вращаться и гроб мчал её по всему городу по автостраде с быстротой примерно пятьдесят километров в час, шокируя всех, кто это видел.
Она подбивала и Нану участвовать в этих придурях с гробом, но та отвечала:

   — Настанет день и когда-нибудь мы будем лежать в гробах неподвижно. Тебе мало?

   Однажды Эрешкигаль решилась разыграть Нану, притворившись заболевшей насморком. И случилось неожиданное: Нана впала в панику.

   — Как, уже?! — закричала она. — Наши совершенные тела уже могут страдать от насморка? Мы разрушаемся? Мы гниём? Наш конец уже близок?

   Она прижала ладони к щеками и начала визжать, как обезумевшая. Эрешкигаль, валявшаяся до этого на её кровати с носовым платочком, вскочила и пыталась ей объяснить, что пошутила, но Нана металась по комнате и кричала. Затем она задела рукой окно и разбила стекло, которое распороло ей руку и кровь хлынула из вены. Это возбудило Нану ещё сильнее, она распахнула ставни и выпрыгнула наружу, благо этаж был первый. Она носилась между зарослями полыни в рост человека и рыдала, разбрызгивая кровь.
   Через несколько минут её рана затянулась и кровь перестала хлыстать. И сама Нана, наконец, опомнилась и прекратила истерику.
На следующий день она пробудилась из-за шума за окном. Выглянув наружу, она увидела огромную толпу людей, созерцавших чудо и бурно обсуждавших его: на сухой жёсткой земле, где могла выжить только сорная трава, проросли пышные кусты алых роз, да ещё необычно крупных и благоухающих чуть ли не на весь квартал. Нана с досадой подумала, что ей не стоило проливать столько крови за домом. Вот теперь у соседей будет повод приставать к ней с общением, чтобы обсудить, что это такое и откуда вдруг возле их обшарпанного бедного пансиона вдруг появились эти дивные розы, достойные королевских садов.
   Она поспешила прочь из дома, как всегда, погрузившись в себя, чтобы выполнять задание Молящихся.
   Между тем, Молящиеся успели побывать и в пантеоне богов Тримурти и сообщить новость и им, что настанет день, когда они утратят земную божественность и им придётся делать выбор между чередой смертей и рождений или стать богами Высшего Мира.
   Разумеется, это огорчило и ужаснуло великих богов и малых. Но они были сильны духом и сумели принять неизбежное грядущее, как данность и начать готовиться к нему.
   А Вишну, к тому же, по-прежнему не давал покоя прекрасный облик богини любви из олимпийского пантеона. Он то и дело уединялся и проводил сеансы ясновидения, чтобы узреть её — уныло бредущую по приморскому городу с плетёной сумкой на плече, в широком пёстром балахоне и в шлёпанцах. Её дивные светлые волосы были либо небрежно собраны в жгут на затылке, либо, не очень хорошо расчёсанные, лежали на плечах.

   — Подумать только, такая несчастненькая с виду, что каждый пожалеет, — говорил он другим богам о ней, завершив очередной сеанс ясновиденья. — Личико кроткое, как у овечки, бровки домиком, как у ребёнка. Но никто и не догадается, что таится за этой безобидной внешностью. Я сам бы не догадался, не прочти я книгу Судеб Шивы — всё об этом существе! Несчастен тот мужчина, который попадёт в сети ей любви. А попасть так легко, ведь она вся как сливки или даже сливочное масло!

   — Они все такие, ведь пантеон, откуда она происходит! — тут же подхватывала Майя. — Их всех, этих богов, кого не копни — все с грехом. В книге Судеб мы узнали о многих пантеонах, так вот, их пантеон единственный, где поклоняются богу вина, мало того, этот бог пьянства у них в большом почёте, в иерархии богов он на высшей ступени. Вот как у них почитается порок!

   Вишну слушал её и соглашался, но богиня любви этого пантеона, который и он начал считать порочным, не шла из его головы. Наконец, он решил встретиться с ней лицом к лицу и спросить её напрямую, что сделало её столь грешной, коварной и бесстыдной. Однако, у него появились сомнения, станет ли она откровенно отвечать на его вопросы и захочет ли вообще заговорить с незнакомым богом. И он догадался сделать это в облике её лучшей подруги Эрешкигаль.
Большинство богов умели превращаться в кого угодно и во что угодно, но облики друг друга принимать могли не все, но Вишну обладал этой способностью, хоть и стоило это больших энергетических затрат. Только ему ничего не было жалко ради выяснения истины.
   Легче всего застать Нану для беседы можно было дождавшись, когда она, вдоволь набродившись по городу, остановится в каком-нибудь летнем кафе под пальмами и зонтиками, чтобы поесть мороженого. Вишну, невидимый, прошёл за ней долгий путь по городским улицам, и как только она заняла один из столиков в кафе возле шумящего моря, он обратился в Эрешкигаль и сел напротив.

   — О, подруга, как внезапно ты здесь очутилась, — удивлённо заметила Нана, подзывая официанта и делая заказ.

   — Мне хотелось видеть тебя, — грустно ответила Эрешкигаль, взяв из вазочки салфетку. — Потому что меня измучили некоторые вопросы, которые касаются тебя. Ответишь ли ты мне на них?

   — Отвечу, если знаю ответы.

   — Послушай. Мне многое непонятно из того, что происходило в твоём прошлом и это тревожит меня. Я думаю об этом: как может быть такое, чтобы внутренний твой мир так не соответствовал внешнему? — Эрешкигаль вытерла салфеткой ладони, смяла её и взяла другую.

   — Ты за что-то осуждаешь меня, Кигаль?

   — Как тебе объяснить. Не могу понять, почему ты, богиня любви, предпочла вместо уюта и тепла семейной жизни и сладости любви мужа принадлежать многим мужчинам и быть ничьей женой? Как могла предать ты честного доброго верного благородного мужа, не чаявшего в тебе души? У тебя нет сердца? Ты не понимала, какую боль причиняешь своей изменой тому, кому измена чужда? Ты сама-то понимаешь, на что променяла хорошего достойного мужа, что разрушила? Неужели тебе не жаль этой потери?

   Нана удивлённо взглянула на подругу:

   — Что это на тебя нашло вдруг, что ты подняла эту тему? Прежде тебя никогда не волновали мои прошлые отношения с Гефестом.

   — А теперь волнует. Я хочу понять, с кем я дружу. Ты ответишь на мой вопрос, почему ты предала его? — Эрешкигаль снова смяла салфетку и вытащила из вазочки сразу три других.

   — Он лишал меня внимания.

   — Это не повод для супружеской измены. Мужчина обязан чего-то добиваться, чтобы быть достойным своей жены и для этого покидать её время от времени. Или что-то в их отношениях не так… Это не решается прелюбодейством! И вообще, как это Гефест так всё спустил с рук, а не отомстил за неверность?!

   — Как же не отомстил, он опозорил меня и Ареса на весь Олимп, набросив тогда на нас ту сеть, которую невозможно порвать, и созвав чуть ли не всех богов, чтобы они созерцали нас — нагими и жалкими. Да ещё и по его требованию мы были в изгнании. Пусть недолго, но были.

    — Но этого мало! — Эрешкигаль остервенело швырнула мятые салфетки об стол. — Как это он не кинулся расправиться с вам своими руками, хотя бы на тебя, потому что бОльшая вина всё-таки на жене, потому что соперник только жаждет чужую жену, а жена ещё и предаёт мужа! Почему он не сбросил тебя в Тартар, перед этим замотав в эту сеть, что невозможно порвать, чтобы ты не могла выбраться!

   — Да кто б ему это позволил. И вообще, Кигаль, ты сейчас рассуждаешь прямо как мужчины, это у них во всём и всегда жёны виноваты. А ты знаешь, что в разрушенных отношениях всегда виноваты двое?

   — Да в чём мог быть виноват этот несчастный, любивший тебя до беспамятства?!

   — Да с чего ты решила, что он меня любил?! — потеряв терпение, закричала в ответ Нана. Несколько человек, сидевших за соседними столиками, оглянулись на неё.

   — А что же, он мог не любить тебя — такую? Сливки со сливочным маслом. А может, тебе всё казалось мало, сколько тебя ни люби? Мало было внимания, ласк, нежности?

   — Конечно, мало. Если твой муж днём и ночью пропадает то в кузнице, то в обществе других, а ты видишь его раз в несколько суток и то не надолго, конечно мало. И так длилось все годы нашего брака. Можно высчитать часы его внимания ко мне.

   Эрешкигаль оторопело посмотрела Нане в глаза.

   — Как это — несколько суток? — пробормотала она. — Разве он не скучал по тебе, покидая тебя на такое длительное время?

   — Конечно, не скучал. У него была главная цель. Он был обделён когда-то, отвергнут своей матерью Герой. И он хоть с виду и простил её, но, видимо, стремился во что бы то ни стало доказать ей, как она была неправа тогда, отказавшись от него только за то, что он был некрасив. Он был одержим идеей убедить её в том, что он лучший из сыновей и из богов. Как известно, мы, боги, способны материализовать что угодно из вещей, но он избрал кузнечное ремесло, чтобы создавать вещи лучше, чем другие боги, чтобы никто не мог быть в этом равным ему. И почти всё время он проводил за созиданием этих вещей — для других богов, чтобы завоевать их расположение и любовь, чтобы каждый из них считал неправой Геру и при случае ткнул ей это в нос.


   — Но, может, он делал это для того, чтобы прославиться и быть достойным тебя? — неуверенно пробормотала Эрешкигаль.

   — Нет, ради признания в обществе, это было для него самым главным. Он сам мне об этом сказал однажды.

   — Странно, неужели ты, богиня любви, не могла возбудить в его сердце такую любовь, чтобы он больше внимания тебе уделял?

   — Я не хотела. Я богиня любви, я очень сильная богиня любви. Мне ничего не стоило применить свою силу, чтобы заставить Гефеста меня полюбить. Но... Мне хотелось, чтобы он любил меня просто так, без приложенных мной усилий. Только этого не произошло.

   — Не потому ли это происходило, что ты ждала от него любви, а сама его не любила? Наверно, он не хотел страдать от безответной любви.

   — Ты не поверишь, Кигаль, но поначалу он понравился мне. Как ты верно заметила, он был верный, честный, добрый и благородный. Меня восхищала его сила воли, его преданность обществу и стремление сделать жизнь на Олимпе ещё счастливее и надёжнее, его умение всех мирить, его доброжелательность. Я была в восторге от его правильности и хорошести, у меня приятно сосало под ложечкой от этого. Когда он попросил Зевса посватать меня за него в награду за то, что он простил свою мать Геру и Зевс исполнил его просьбу, я подумала: «А почему бы и нет? Да, он некрасив, в отличие от других богов, но у кого же ещё такая золотая душа! Моя жизнь с таким мужем будет хороша. А то, что он некрасив, не беда. Я же всё-таки богиня красоты, с годами я сделаю его красивым. Дело это не лёгкое и не скорое, но что с того, времени у бессмертных сколько угодно.» А после свадьбы я поняла, что он не даст мне самого главного, чего я жаждала — любви.

   — Но в таком случае не честнее ли было бы развестись, а не искать утешения в других мужчинах?

   — Я должна была отомстить, — глаза Наны сделались холодными. — Он использовал мою красоту, чтобы потешить свои амбиции, что он, отвергнутый и некрасивый, взял себе в жёны самую красивую, добыл, как трофей. А я хотела любви, а не служить утешительным призом за его ущербность. Он меня разочаровал, а меня нельзя разочаровывать! — Нана сжала пальцы в кулак и стукнула по столу. — Я не прощаю разочарований. Он в прах развеял того Гефеста, придуманного мной Гефеста, которого я была готова любить. Со мной шутки плохи и он должен был это понять. Поэтому я и унизила его изменой, а не просто развелась.

   — Разве ты решилась бы так мстить, если бы тебе в мужья достался не этот миролюбивый кузнец, а грозный муж? Решилась бы ты так мстить грозному мужу?

   — Я сама могу быть грозной.

   — Даааа, твоя внешность на самом деле очень, очень обманчива! Ты кажешься слабой и беззащитной.

   — Вот именно. Меня не так просто было бы запеленать в сеть и сбросить в Тартар. Я же не Гера, которую Зевс в наказание мог подвесить за руки между небом и землёй, привязав к ногам наковальни и драть её хлыстом наотмашь.

   Глаза Эрешкигаль округлились от удивления и негодования.

   — Как? — пробормотала она. — Это просто немыслимо! Что за пантеон у вас, что допускается так жестоко и страшно поступить с женщиной! Бог подвесил богиню за руки, привязал к ногам наковальни и принялся бить хлыстом?.. Ваши боги просто дикари!

   — Да ладно, можно подумать, что твой Нергал никогда не рукоприкладствовал с тобой, кроме того раза, когда он за волосы стащил тебя с трона и едва не отрубил тебе голову! — с досадой отмахнулась Нана. — Поколачивал он тебя, демоны трубили об этом даже до Верхнего Мира.

   — Ещё не легче… Месопотамский пантеон так же дик, как олимпийский…

   — И это рассуждает та, кто недавно только предполагала, что меня можно завернуть в сеть и швырнуть в Тартар! — ехидно прищурилась Нана.

   — Ну это же из ревности…

   - И что с того? Опять ты, Кигаль, как мужик рассуждаешь. Хотя сама колочена. Не могла ты справиться с Нергалом, признай. А я другое дело. Вот Гефест, привыкший иметь дело с огнём, даже не подозревал тогда, что я опаснее огня. Если он хотел жену вроде красивой статуэтки в доме, то он ошибся в выборе. Но он настолько выдавал желаемое за действительное, что не видел очевидного. Я ещё была его женой, когда родила от Ареса сыновей-близнецов, которые были копией Ареса внешне, да и тянуло их к играм в войну, а не в кузницу. Я надеялась, что Гефест обо всём догадается и тогда я выскажу ему, что он сам меня до этого довёл. А он настолько был погружён в дела, что не замечал и этого, а когда ему намекали, отвечал, что Арес его брат и племянники вполне могут смахивать на дядю. И, признаться, это ранило меня ещё сильнее.



   - Хорошо, я принимаю то, что ты могла обидеться на мужа за его невнимание и противление любви. Но почему после того, как вы расстались с Гефестом, ты не нашла себе другого мужа, одного, постоянного, на века, чтобы быть верной ему одному?



   Нана вздохнула и, поставив локоть на стол, положила щеку на ладонь:



   - Я именно и пыталась это сделать. Но знаешь... Считается, что моему могуществу любви не подвластны только три женщины: Афина, Артемида и Гестия. Они недоступны для любви. На самом деле есть ещё одна женщина, над сердцем которой я не властна. Это я сама. Я не могу приказывать своему сердцу. Я пыталась искать свою любовь, найти того мужчину, которого я бы сделала своим вечным спутником, с которым разделила бы судьбу, он был бы моим единственным. Да, да, я хотела быть верна только одному мужчине, я хотела любить без всяких сомнений, чтобы даже глаза мои не искали других мужчин. Но, видимо, это не входило в сценарий судьбы. Я использовала Ареса для мести, он был неплох в постели до тех пор, пока не раскрывал рот, не начинал пересказывать подробности какой-нибудь кровавой бойни, где он успел поучаствовать или не начинал веселиться и грохотать таким смехом, что закладывало уши. Гермес... Мне нравилось его мальчишеское озорство, жаль, этого озорства было слишком много. Иногда надо быть серьёзнее. Всему должна быть мера. С Дионисом никогда не было скучно, многих очаровывала его напористость и смелость в ухаживании за женщинами, да и жизнь с ним была сплошным праздником. Жаль, в нём было комплексов не меньше, чем в Гефесте, хоть и других. Его ранили успехи женщин-богинь, которые превосходили его собственные успехи. Он никогда бы не простил женщине божественный статус, которой превышал бы статус его, мужчины. А у меня было именно так. Дионис даже выбрал себе жену из смертных, чтобы у неё был слишком маленький шанс превзойти его в могуществе. У нас не могло бы ничего получиться. Посейдон восхищал меня своей грозностью, грозный муж, как ты, Кигаль, сказала, - Нана засмеялась, - но не мне бояться грозных мужей. Жаль, в нём также не было ничего интересного, кроме грозности. К тому же, я бы не смогла так поступить с его женой Амфитритой - лишить её мужа и статуса морской царицы.



   - Я вижу, ты можешь мыслить и благородно...



   - Да, иногда могу.



   - А что же ваш царь, Зевс? Не заслужил твоего внимания?



   - Нет. Ни любви, ни внимания, ни даже уважения. Я, как все, отдавала ему почести, как царю, но как мужчину даже не уважала. Тебя шокировало, Кигаль, то, как он мог наказывать свою жену. Кроме того, никто так не изменял своей жене, как он. Вся ещё жизнь до сумерек богов была сплошным страданием, гневом, муками ревности и преследованием других женщин, с которыми он ей изменял. Можно ли уважать мужчину, одержимого бесконечной похотью?



   - А разве эта похоть его не твоих рук дело, богиня любви?



   Нана снисходительно улыбнулась:



   - Вся похоть Зевса была частью его натуры. Он вожделел то титанид, то смертных женщин и быстро забывал их, мало заботясь о их судьбе. Он забывал их всех, загораясь снова и снова. Я не вмешивалась в это. Но если бы вмешалась, то будь уверена, Кигаль, на олимпийский престол могла бы воссесть и смертная женщина, ставшая богиней, потому что Зевс не мыслил бы дальнейшей жизни без неё под вилянием моей силы. Иногда меня так и подмывало сделать это из-за поступков Геры... Только, видно, это не входило в сценарий судьбы. А мне самой Зевс был не нужен.



   - Как так? Всё-таки престижно было бы стать женой царя богов, воссесть с ним на престол.



   - Меня интересовало не это. Я богиня любви. И мне нужна была любовь. Я ждала, когда я полюблю. Для меня было не важно, то это будет. Пусть бы это был простой смертный. Если бы я полюбила смертного, я бы сделала его бессмертным и добилась бы для него вечной молодости. Зевс согласился бы на это, какой он ни есть, но врагом любви он не был никогда. Правда, это было бы нелегко. Зевс не раздавал бессмертие направо и налево кому попало, а только тем, кто выдерживал испытание любовью. Вот, например, когда богиня Эос полюбила смертного, Зевс согласился дать ему бессмертие, но не вечную юность. И Эос не выдержала испытание любовью. Когда её муж превратился в бессмертного старика, вечно кашляющего и кряхтящего, она не могла на него смотреть. И беднягу превратили тогда в светлячка... А я хотела бы выдержать такое испытание. Я бы хотела так полюбить, что даже старость возлюбленного не оттолкнула меня от него! Или вот тот же Дионис. Ему понравилась одна девушка из смертных. И он попросил меня вызвать у него к ней настоящую сильную любовь и чтобы девушка тоже полюбила его. " - Но ты же понимаешь, сколько проблем создаст эта любовь, - сказала я тогда ему. - Что если она умрёт?" - "Как богиня любви, ты лучше всех знаешь, что тот, кто не любил, тот не жил и не дышал, - ответил Дионис. - Пусть будут тяжёлые испытания, только бы мне испытать это чувство." Я выполнила его просьбу. И что же? Через некоторое время Ариадна на самом деле умерла, в расцвете лет, от болезни. Я предложила Дионису избавить его от чувств к умершей девушке, но он отказался. Как знал, что проходит испытание любви. Он так изменился! Он перестал смеяться и пить вино, он стал невероятно печальным, как сама печаль, как будто не был Дионисом. И ни в какую не желал избавляться от изнурявшего его любви к умершей. Тогда Зевс понял, что его сын достоин любви. Ариадну воскресили и сделали богиней. А я тогда думала: вот бы и мне и жить, и дышать, вот так сильно полюбив и выдержав любое испытание! Пусть страдание, пусть мучения, только бы жить и дышать.



   Нана подняла глаза на Эрешкигаль и от удивления уронила руку на стол: подруга смотрела на неё странно, как-то умильно-восхищённо. Уже не осталось и следа от осуждения и укора в лице.



   - Ты так хотела бы любить? - сладко промурлыкала она. - Даже не побоялась бы полюбить и простого смертного, не пугали тебя самые серьёзные испытания? Нет, всё-таки не зря ты выглядишь такой нежной и милой. Если бы ты была коварной и хитрой, это бы отразилось на твоём лице и в нём хотя бы появлялось что-то отталкивающее. Ты гораздо чище в своих помыслах, хоть и поступки твои вводят в заблуждение.




   Нана усмехнулась и в глазах её появились озорные огоньки:



   - Мне можно грешить. Мне вообще всё можно - никакая грязь ко мне не пристаёт, я в любом случае останусь чистой.



   - Вот это неожиданное заявление! - засмеялась Эрешкигаль.



   - Но ты же знаешь меня лучше всех, сколько пакостей на моём счету. И вот поди ж ты, всё равно я белая и пушистая.



   - Это была воля судьбы. Наверняка, если бы у тебя был выбор, ты поступала бы по другому. Тот, кто готов любить сам, а не только позволять любить себя, не может быть негодяем.



   Нана хмыкнула и, наконец, принялась за полурастаевшее мороженое в вазочке. Эрешкигаль продолжала молча смотреть на неё странным ласкающим взглядом. И снова заговорила:



   - Наверно, когда ты после изгнания вернулась на Олимп, тяжело Гефесту пришлось на бывшую жену смотреть, что она вот здесь, рядом, но уже ему не принадлежит. Наверно, был готов волосы на себе рвать, что ошибся и не удержал такую женщину, ненавидел себя за ошибки.



   - Нет, как бы не так. Рассказывали, что уже на второй день после моего изгнания с Олимпа он уже добивался, чтобы его женой стала Афина. Быстро же он был готов меня заменить. Ну, я тогда поняла, что быстро смогу вернуться на Олимп. Чтобы добиться согласия на это у обиженного Гефеста я подсунула ему в жёны одну из своих харит, так как Афина отказалась быть его женой наотрез. Это была очень амбициозная харита, она спала и видела, чтобы стать женой какого-нибудь бога из высшей ступени иерархии. Кроме того, я добавила ей красоты к её внешности и она стала красивее других харит. Гефест был доволен новой женой. Мы помирились и стали очень хорошими друзьями.



   - Да, видимо, этот бог совершенно не подходит тебе в мужья. И всё же я никак не пойму, как это Гефест мог отказывать тебе в любви и внимании. Что он мог ответить, когда ты просила это у него?



   - Отвечал, что у него срочные дела. А когда я не выдерживала и упрекала его, он предлагал мне поискать себе какое-нибудь занятие, полезную физическую работу, кроме моих обязанностей богини любви и красоты.



   - То есть, поработать ручками? - проворковала Эрешкигаль. Её собственные пухлые розовые ручки поползли по столу, поймали маленькую хрупкую руку Наны и слегка сжали её. - Чем же ты могла бы заняться?



   - Ничем. Я пыталась попробовать ткать, как Афина, но получился только скандал на весь Олимп, Афина не могла мне этого простить.



   - Тебе нужен совершенно другой муж, - голос Эрешкигаль сделался грудным. - Который дал бы тебе много нежности и ласки и одновременно мог бы присматривать за тобой, даже занимаясь своими необходимыми делами. Кто мог бы тебе помочь. Ты считаешь себя грозной и сильной, но тебе необходима защита. Ты такая нежная... - губы Эрешкигаль припали к руке Наны и обожгли их горячим поцелуем.



   - Да что сегодня на тебя нашло, Эрешкигаль! - заволновалась Нана, высвобождая руку. - Опять твои причуды. Знаешь, это перебор. Всему есть мера!



   - Прости... Прости... - забормотала Эрешкигаль и поспешно начала прощаться и как-то быстро выскочила из-за столика и стремительно умчалась прочь.
Нана, нахмурившись, смотрела ей вслед. Затем, расплатившись, она покинула летнее кафе и, спрятавшись за пальму, в мгновение ока переместилась в своё жилище в пансионе. Она уже собралась упасть на кровать, чтобы передохнуть, как вдруг увидела спящую Эрешкигаль, от которой разило спиртным. " - Вот так так! - удивилась Нана. - Да когда же она успела меня опередить, да ещё и заложить за воротник? Вот ведь шустрая. И кто бы мог подумать, что она женолюбка! Фу, как отвратительно. Мне вовсе не улыбается то, что она и дальше будет домогаться меня."
Встав рядом со спящей, Нана занесла над ней ладони и проговорила:



   - Блокирую в тебе всё, что противно женскому естеству, что является блудом. Блокирую в тебе всякое желание любить женщину, кто бы она ни было. Отныне твоё влечение будет законным - влечение к мужчине и только к мужчине!

   Окончив сеанс «излечения» Эрешкигаль от «лесбийского влечения», Нана присела на ковёр рядом с кроватью. Недавняя беседа с «подругой» разворошила в ней воспоминания о временах, когда ей не надо было думать о грядущей смерти. А затем ей пришло в голову, что всё происходящее лишь страшный сон. Иначе и быть просто не может. Это всё проделки Гипноса. Это он усыпил её и послал кошмарный сон про то, как Метида, которая на самом деле тихонько дремлет в кишках Зевса в образе капли воды, захватила власть и все боги оказались в Тартаре. Он же и заставил её, Афродиту, созерцать тяжёлые путаные сновидения якобы на дне Тартара. И теперь ей снится и вовсе что-то несусветное, как она живёт среди смертных, в ужасе, что сама когда-нибудь станет смертной… Но с чего бы Гипносу такое творить с ней? Они никогда не были врагами. Ах, да. Это могло быть так: Гипносу приглянулась какая-нибудь лесная нимфа, он возжелал её и стал просить, чтобы Афродита пособила в этом. Но заговорил он с ней об этом на пьяной пирушке, своим вечно сонным голосом и невнятной слипшейся речью, а потом, не доведя своих слов до конца, задремал и захрапел. А поскольку богиня любви уже изрядно захмелела, то не могла ничего понять. И Гипнос решил, что она не хочет ему помочь и отомстил таким подлым образом. Но ничего. Она на Олимпе фигура видная, её скоро хватятся и избавят от кошмара. А этому гадёнышу, богу сна она отомстит. Она женит его на свинье. И сделает посмешищем всех трёх миров.
   Думать про это было приятно, но сомнения, что это всё не сон, а правда, были сильнее придуманной утешительной сказочки.
   Однако, она изо всех сил старалась поверить в миф о сновидении, который придумала сама. " — Интересно, почему мне не снятся другие боги? — рассуждала она. — Не входит в задумку Гипноса? Вот только Эрешкигаль появилось, но это только подтверждает, что это всё сон. Слишком бредово это: Эрешкигаль — моя лучшая и единственная подруга! Ну, точно, такой бред можно увидеть только во сне.»
   А через некоторое время в её жизни объявилось ещё одно божество из прошлого. Это случилось, когда она в очередной раз переместилась в необитаемую часть планеты, чтобы побыть в одиночестве и искупаться в океане.
   Она собиралась выбраться из воды на округлый скальный камень, но вдруг прямо перед её глазами возникла пара мужских ног. И каких ног! Это были стройные длинные ноги, с великолепным мускульным рельефом, покрытые ровным золотым загаром и умеренным оволосением — кучерявыми золотистыми волосками. Такие ноги были величайшей редкостью. Многие мужчины в южном городке, где обитала Нана, ходили в шортах, но вид их безобразных ного просто заставлял глаза тошнить. А эти ноги… Откуда они могли взяться здесь, в диких местах планеты?
   Нана подняла глаза и буря эмоций поднялась в ней. Перед ней предстал тот самый бог Аполлон, далеко разящий и сребролукий. Это был высокий мужчина, идеально сложенный, с прекрасными точёными чертами лица. Как многие потомки Урана он был голубоглаз и у него были светлые кудри, может, всего на пол-тона темнее, чем у Афродиты.

   — Приветствую тебя, Урания, златая Афродита! — проговорил он, протягивая ей руку.

   — Привет и тебе, сын Латоны, Феб-Аполлон! — ответила она, подавая ему руку и с его помощью выбираясь на скальный камень. — Рада видеть тебя!

   — И я тоже. Мы все рады были бы видеть тебя.

   Нана удивилась:

   — Вы все? Неужели боги Олимпа отыскали друг друга? Как вы это сумели?

   — Всё очень просто: нас всех сбросили в Тартар одновременно, — промолвил он, присаживаясь на поверхность камня, — так что когда мы пробудились, нам стоило только воспользоваться способностью видеть в темноте, чтобы обнаружить друг друга. Зевса, Геру, мою мать и сестру, Афину, Гефеста, Диониса, в общем, высших и низших богов. Не нашли только тебя.

   — И что вы подумали? — насупилась Нана, опускаясь рядом с Аполлоном и не сводя с него подозревающего взгляда исподлобья. — Кое-кто, наверно, заметил, что Метида не позволила громилам схватить меня и, вероятно, вы решили, что я вообще не побывала в Тартаре, потому что предала всех и перешла на сторону врагов?

   — Нет, это не так…

   — Да, это не так. Я тоже пробыла в Тартаре. Мне предлагали служить этому невидимому богу… Но мне тошно об этом вспоминать. Результат был таков: я очутилась в Тартаре, но не в тех местах, куда упали вы. И вот, у меня никого нет в этом мире, кроме одной подруги, бывшей когда-то моим злейшим врагом. А как вы узнали о моём существовании?

   — Гелиос по-прежнему способен многое высмотреть через энергию солнца.

   — О да, припоминаю его вездесущность! — усмехнулась Нана.

   — Так как же ты поживаешь в компании бывшего врага?

   Через несколько секунд Нана и Аполлон уже переместились в её съемное жилище. Аполлон оглядел обшарпанные панельные стены, мутные окна с хлипкими рамами, одно из которых было с расколоченным стеклом, потолок с облетевшей штукатуркой, и брезгливо сморщил нос.

   — Не могу поверить! — произнёс он. — Златая Афродита поселилась в бомжатнике! Это жилище для свиней, а не для богини с высокой ступени олимпийского пантеона.

   — А какой смысл городить дворцы, если у нас больше не будет возможности жить в них вечно? Или Молящиеся ещё не принесли вам самую страшную весть?

   — Принесли. Довелось беседовать с ними. Но мы всё ещё боги, а у бога должно быть всё самое лучшее.

   — Боги ли мы? Наши храмы разрушены, либо превращены в музеи. Нам не молятся и не приносят жертв. Не хочешь ли присесть в кресло, Аполлон, если не брезгуешь?

   Аполлон критически взглянул на кресло, созданное Афродитой. Оно было мягкое, удобно устроенное, оббитое красным бархатом и с подлокотниками из настоящего золота. Бог-стреловержец счёл его достойным его персоны и опустился в него. Нана заняла кресло напротив.

   — В наши планы входит вернуть себе власть над этим миром. То, что смертные теперь имеют возможность летать даже в космос и перемещаться по миру в железных коробках быстрее, чем на колеснице, запряжённой конями, не значит, что они стали богами. Ничто и никогда не сделает их равными нам, что бы не изобрёл их разум, испорченный Прометеем им же во вред. Их прогресс ведёт к гибели всё живое. Но мы, боги, всё исправим, когда снова соберёмся вместе, как прежде.

   — Ещё не все боги обнаружены? Что мой отец-Небо, Уран?

   — Никто не знает, где он. Ты же помнишь, он и раньше редко бывал на наших пирах, всё больше обитал в месопотамском пантеоне, где у него ещё была верховная власть. А сейчас даже лучи Гелиоса не могут обнаружить его местонахождение.

   " — Наверно, не очень-то искали, — подумала Нана. — Его всегда недооценивали. Как недооценивают воздух, которым дышат, но не смогут прожить без него больше нескольких минут. А небо и есть воздух, атмосфера вокруг планеты. О боги, боги Олимпа, узнаю вас в вашей неверной расстановке приоритетов!»

   — Мы не знаем, где сейчас подземные боги, а также Посейдон, Амфитрита, Океан и другие значительные божества водной стихии, — продолжал Аполлон, — поэтому нам сложно начать действовать сейчас. Без властителя загробного царства для смертных и без хозяев воды это сложно. Но у нас уже есть собственная цитадель. Мы обустроили её в одном диком местечке, куда сложно добраться смертным. И покрыли невидимым облаком, чтобы смертные не заметили ничего, допустим, с вертолёта. Мы материализовали дворец из голубого мрамора, отделанный золотом и лазуритом, в нём множество покоев для каждого из нас и для тех, кто ещё вернётся в пантеон. Так что милости просим, Афродита, обратно в семью.


   " — В семью? — в сердце Наны появился холодок. — Ну уж нет, в этом вашем диком местечке, во дворце из голубого мрамора вполне может находиться самая опасная ловушка. Наверняка, они сочли, что я предала их, перейдя на сторону Невидимки. А я-то знаю, как олимпийцы «обожают» предателей, история с Прометеем незабываема. И поди докажи им, что я тоже отлёживалась на дне Тартара. Можно клясться водами Стикса, но кто знает, возможно, они пересохли и боги знают об этом? Наверняка эта сука Гера настроила всех против меня. Зевс, конечно, не из тех, кто живёт бабьим умом, но я-то знаю, как эта стерва умеет зудеть ему в уши и наводить его на определённые мысли. Нет, боги Олимпа, придётся мне пока отказаться от вашей милой компании.»

   — Благодарю, Аполлон, — промолвила она. — Я подумаю.

   — Подумаешь? — удивился он. — Разве ты не намерена, как и все мы, участвовать в возвращении власти богам?

   — Власть не вернёт нам бессмертия, поэтому она больше не прельщает меня. Мне больше ничего не нужно.

   — Но то, что отпущено нам, может продлиться ещё века. Почему бы хоть это время не побыть богами?

   — Дважды не входят в одну и ту же реку.

   — Я тебя не понимаю, богиня.

   — Наверно, потому, что я больше не ощущаю себя богиней.

   За дверью послышалась возня.

   — По-моему, нас подслушивают, — послал Аполлон телепатическую мыслеформу.

   — Да, здесь любят подслушивать, — также мысленно ответила Нана. — Кажется, эти смертные меня совершенно не понимают. Иногда я от скуки читаю их мысли и слушаю их разговоры. Хозяйка этого гадюшника довольна мной, что я вовремя и полностью плачу за жильё, но её смущает, что я не пользуюсь ни горячей, ни холодной водой и счётчики на нулях, но при этом от меня не смердит потом и у меня чистые волосы и лицо. Кажется, это её пугает. Про меня слишком много говорят и слишком много ушей часто прижимается к этим дверям. Они жаждут разгадать мою тайну. Но не разгадают никогда. Ведь скажи им, кто я, они сочтут меня либо безумицей, либо шутницей, а дай я им чудо во знамение — решат, что я либо фокусница, либо гипнотизёр.

   — Дааа, смертным сейчас трудно что-либо доказать, — согласился Аполлон. — Нелегко нам будет заставить их поверить, что мы боги. Возможно, придётся возвращать себе власть жёсткими мерами и не исключён метод отбора и отделения верующих от неверующих. По-хорошему ведь не захотят. Может, начать с твоих любопытных соседок и показать им чудеса, вытянув им уши за их жажду подслушивать?

   — Не возражаю, но это будет неоригинально с твой стороны, Аполлон, — засмеялась Нана, — это уже когда-то было. К тому же, длинные уши могут им понравится — удобнее будет подслушивать, а ведь в этом их смысл жизни.

Аполлон также засмеялся.

   — Да, таким дурам длинные уши станут причиной гордости, а не позора, — ответил он. — Пожалуй, пришлось бы придумать что-то посерьёзнее, чтобы сделать их нашими адептами и заставить восстанавливать наши храмы.