Иван Полоник. Контра. Айя

 

 





                ИВАН   ПОЛОНИК


                Из сериала рассказов " ЖИЗНЬ - КАК ЕСТЬ"



                СОДЕРЖАНИЕ

                КОНТРА …………………………. 3

                АЙЯ …………………………. 36









                КОНТРА
               
                Охранник, находившийся на одной из угловых вышек периметра пролегающей КСП вокруг лагеря, согревался  шагами - два метра от одной стенки и обратно. С вышки было видно горение электролампочек по периметру ограждения лагерных построек  ограниченного двумя рядами колючей проволоки от бесконечной тундры.  Время подходило к смене караула. Заканчивалась поздняя осень, в свои права вступали  долгая полярная ночь и снежная зима. Снег выпал уже давно  в этом проклятом людьми и наверное  Богом уголке земли хотя его было не так много. Толщина его  не доходила до колена человеку.  Недалеко, от сжатого колючкой лагеря, находился город Воркута.
      Воркута,  Воркута... – Сколько ты перемолола  в себе людей и виновных в чём-то и невиновных? Сколько похоронено вокруг тебя людей и осуждённых и не осуждённых? Да и сама ты наверно стоишь на людских костях.  Так и лежат  они до сих пор в сохранности вечной мерзлоты ожидая часа  когда прозвучат трубы архангелов для пробуждения всех мёртвых на Суд Божий. Как говорится в Святом Писании – «…и станет тесно  на сея земле  от поднявшихся людей из-под неё по велению Бога, на  Суд  его…». 
          Название город  получил   Бог знает когда, наверно со времён его обоснования или с высадкой   первой партии заключённых в этом крае?  Означало оно с перевода русского языка на  украинский  – «Воривський Кут».  Слово  «вор» - ясно.  А  «кут», в переводе на русский с украинского языка, будет – «угол». Итого - Воровской угол.  Воровской кут, куток, куточек… ВОРКУТА.
   Сегодня края обитания воров в законе новые, как новые и их законы и сами госказнокрады.  Нет, не тех воров, которыми ранее удобряли и таяли вечную мерзлоту Севера. И не те  чисто воровкие законы, которые слагались ворами по всем мыслимым и немыслимым точкам России: и в холодной тундре, в глубоких шахтах, в дремучей тайге  и у гремящей драги. Как говорят – вечная им память, земля пухом!..  Трогать их не будем.
    Сегодня, если оперировать словами  Фемиды, разными жаргонами, государственные воры, это стоящие у власти лица. И закон у них тоже свой, «карманно-государственный». И находятся они не в суровых краях, как когда-то честные воры, а  как говорят,  по мегаполисам. И едят они и пьют  не баланду занюханную и воду снеговую, а яства дивные и вина заморские. Срок тоже не «мотают», не живут в лагерях и не спят на «шконках», а живут на поселениях, (нет  не в лагерных поселениях), в местах чудных и в высоких теремах, где стоят в  них  писсуары, унитазы и ванны золоченные. А по окончании труда-службы в Стольном граде - летом «каникулы». Проводят они их на водах лечебных чужестранных, под деревьями диковинными – пальмами. «Цвинькать» наущаются по-аглицки и по-голштински, чему и чада свои пытаются наущать. И ничего. Батогами не бьют их сегодня на площадях за казнокрадство, (а впору бы), и ноздри не рвут клещами  за такие дела. Главное, не выжигают тавро на их лбах – «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВОР». Правильнее выразиться – ГОСУДАРЕВЫ ВОРЫ.  Вот была бы картина маслом – сидят в Думе достопочтенные мужья, а на их лбах выжжено слово.  Как не посмотрят друг на друга, так и вспомнят – кто они все? Даже тростью  не бьют их президент с премьером, как когда-то бивал всех, даже Меньшикова, Пётр Великий. А дарят им в награду  за оные деяния, шубы соболиные и медали на цепях золоченые, «кареты» дорогие, да вотчины жалуют. Времена тяжкие, для народа русского. СМУТА!.. Нет сегодня на Руси  Минина и Пожарского, и Вече рухнуло в 90-х годах.  Да  и Синод, как говорят, – Федот, да  не тот.    О-хо-хо!..   
      Хотя охранник  был одетый тепло, но сама почти  недвижимость человека на вышке способствовала его охлаждению. Охранник, занятый мыслью о будущей зиме и своей дальнейшей службе,  посмотрел в сторону, где должно будет скоро показать свои холодные, скользящие по вершине земного шара  лучи Солнца. Только лучи. Брезжил несмелый  рассвет. Раскинувшаяся вокруг лагеря белоснежная тундра, давала возможность на своей белизне заметить малейшую тёмную точку на большом расстоянии от лагеря. Сам лагерь был расположен за полосой   на которой постепенно заканчивалась таёжная растительность всех видов деревьев. Правда, не так далеко, за увалами сопок в сторону Юга, была низкорослая и редкая поросль ели и берёзы, похожая на искорюченный морозами и ветрами  пьяный лес.  Намного дальше отсюда, эта искорюченная поросль поднималась выше и где-то уже южнее, превращалась во что-то похоже на лес. Словом –          Полярный круг.      
       Оторвал временно свой взгляд  от КСП, при передвижении в ограниченном пространстве, охранник вдруг замер, рассматривая появившуюся внезапно далеко в тундре оленью упряжку. Она явилась словно привидение, еле-еле просматривалась  глазами  человека. Сначала находилась на одном месте, потом, начала быстро передвигаться в направлении лагеря, но как бы немного минуя его. Странно, но видны были только олени. Они передвигались так, как могут двигаться только впряженные в нарты. Ни нарт, ни погоныча не было  видно. А далеко, на сопке, краснел  то ли костёр, то ли небольшой газовый факел. Охранник  замечал его  уже несколько раз в свою смену. Забыл обо всём, напряг  зрение  глаз до выступивших  слез, он увидел, как условная упряжка остановилась и возле неё, внезапно возникла крошечная фигура человека в черном одеянии. Было такое понимание действительности, что человек до этого был в белом маскхалате, а потом скинул его из себя или появился из-под снега, но снега было ещё мало  для того, чтобы в  нём  смог спрятаться человек. На нартах, которые чуть-чуть проявились  при приближении упряжки к лагерю, больше никого не было. Человек сел в нарты и упряжка помчалась прочь от лагеря в сторону увалов и мелкой растительности на Юго-Запад.  Вытирая выступившие слёзы из глаз от напряжения, охранник  немедленно    доложил в караульное помещение начальнику  караула   о случившемся. Мгновенно, в лагере, включилась воющая сирена тревоги, в квадрате зоны вспыхнул дополнительный свет электролампочек. В несколько минут произошла досрочная смена охранника на вышке  и он уже стоял в кабинете начальника зоны  полковника Журова Владимира  Францевича.
        По  виду полковника было заметно, что он явился в свой кабинет после крепкого сна и хорошей дозы принятого вчера вечером спиртного. Кто не пьёт в этих местах? Все пьют, даже женщины с охраны и обслуживающего персонала лагеря. Да что там лагерь? Вся Россия пьёт.  Кого и как эти женщины  обслуживают, бог знает? Но     точно, жизни без них в этих краях была бы не та. А без спиртного – жить вообще  здесь нельзя. Без «разрядки», с ума можно сойти. Но, как говорят на Руси, - «…не оскудеет сосуд пьющего…». И сегодня  правительство вновь   заключает новые договора на поставку «чернила» в Россию… Пейте! Забодай вас бычара!..
        Рядом на стульях сидели;  его заместитель подполковник Филимонов Сергей Исаевич, чуть дальше, оперативный состав лагеря. У края длинного стола стоял охранник которого сменили на вышке. Он-то и был главным гвоздём поднятой тревоги в лагере.
      – Ну, рассказывайте сержант Мордасов, что там произошло в тундре возле лагеря, что видели? – спросил его, казалось  сонным голосом, полковник Журов. Вид полковника был обманчивый. На самом деле, этот человек был совсем другим. Что касается службы, как говорят – дока. По своему характеру  был справедливый, выдержанный.  К своим всем сотрудникам относился ровно, где можно – попускал бразды, где нужно - взнуздывал. Даже к заключенным относился, как они сами говорят  о нём – «по понятиям». Это было потому, что полковник понимал то, что многие сегодня плохо понимают – «зэк - лишенный свободы передвижения человек» и только. Никакую отсебятину он не добавлял. А его служба должна обеспечить: охрану, быт, работу, питание, а на сегодня, даже отпуск заключенным.  Перевоспитанием зэков не занимался, знал одно - … горбатого  могила исправит или и без воспитания  выправятся. Нисколько не бравируя мог зайти один за колючку, в период мелких бунтов, к зэкам без оружия. Его понятия были таковы – раз он «хозяин», значит ему нет запретных углов в его «хозяйстве». Правда, в этом лагере работает не так давно.    
    Стоявший в конце стола  охранник  Мордасов Геннадий Николаевич был уроженец Мордовии. Небольшого роста, крепко сбитый кряжистый мужчина отслуживший в разных лагерях более двадцати лет. Срок немалый и сам по своему складу характера, был малый не дурак. Имея образование всего восемь классов, попал на зону по рекомендации, понял: лучше стоять здесь с карабином или автоматом в руках до самой пенсии, чем пахать землю пусть даже в Сочи.  Правда, вот семьёй он не обзавелся – к чему? Раньше караулил  в женских лагерях, хватало «мяса», как он выражался по поводу женской плоти. Потом один раз всего «спалился» на этом «мясе» и понял, нужно бросать мясное и переходить в состояние поста. И  всё – таки, его откинули от женского лагеря, как грудного младенца-переростка от  материнской  груди. Помогли избавиться ему от «скоромного», но в личное дело не вписали все его похождения о том, как ревели некоторые женщины-заключённые от его «любви»,  конечно те, которые не желая такой связи. И руки накладывали на себя и на колючку бросались под пули. Бросались от отчаяния  куда угодно, но только не под него. Ну, как говорят, чего не бывает. Не все такие морально-устойчивые и преданные своим мужьям… Большинство - «милостивых», «подающих»…  Чего скрывать правду, даже желающих таких связей. Сегодня проще. Для таких дел есть разные «подсобные» хозяйства, в которых молодых девочек – море! Приедет кто-то  с верху  проверять, тут тебе всё, сами женщины  аж бегут, только кликни… Так и дослуживал он здесь под Воркутой более десяти лет до долгожданной пенсии. Конечно привычку свою, как холостяк,  совсем не забросил. Хотя, педерастом он не был и с мужиками в постели замеченный не бывал. После 90-х годов ему хватало  «местных» женщин,  гражданского и вольнонаёмного персонала. Редкие ненасытные  женщины, невзирая на свои ранги и должности мужей, узнавали одна по одной от подруг о силе Гены по «бабьему делу» и кто-то, из интереса, кто-то, из  «голодухи» по сильному и устойчивому телу мужскому,  пробовали  частенько,  какие гены у Гены?  Экзотика! Но он, никогда не трогал жён высоких рангов по лагерю мужей. Хотя, некоторые пытались залезть  к нему в штаны, знал  – если он охраняет сейчас кого-то, то после – будут охранять его.
    Взглянув на полковника Журова, Мордасов  подробно объяснил увиденное им в тундре. Докладывать он умел так, чтобы угодить начальству, предупредить его вопросы. Журов почесал свой полный подбородок, что-то промычал,  посмотрел на оперативников и своего зама – подполковника Филимонова Сергея Исаевича, задал всем вопрос, - привидение?..  Или как?
       Стоявший у стола  Мордасов, тут же поддержал полковника, - вот- вот товарищ полковник, самих нарт и человека у оленей не было видно, но олени-то серые, их было чуть заметно  в сумерках. Но кто-то ими управлял по тундре? Сначала стояли, потом стали передвигаться то в одну, то в другую стороны…
        Так может это дикие олени? – вставил свои слова зам Журова.
       Мордасов округлил свои и без того большие глаза, замигал тёмными ресницами за которые и любили его женщины, быстро заговорил, - нет, нет! По бегу оленей было видно, они находились рядом друг с другом, как и положено в упряжке.
       Один из оперов задал ему вопрос, - сколько было оленей?
       Мордасов прикрыл свои глаза словно создавая картину им виденного ночью в своей памяти, потом резко открыл их и выдохнул – наверно четыре. И добавил, - если бы не проявился хорошо на снегу человек в тёмной одежде возле них, то я,...- помявшись он добавил, - подумал бы, что всё это показалось мне. Как вы говорите товарищ полковник – привидение…
          Зам Журова вновь задал ему вопрос, - так он что в снегу лежал зарытый, этот человек, пока не подъехала к нему упряжка, или как? Мордасов молчал.
         Всё доложили? - спросил его Журов. Мордасов закивал быстро утвердительно головою, потом словно вспомнил перед кем он стоит, громко произнёс, - так точно товарищ полковник!.. После чего  весь передёрнулся и добавил,-  не знаю,.. есть ли связь с этим случаем, но в свою смену я несколько раз замечал, далеко на сопке, в той же стороне, иногда виднелся небольшой мерцающий огонёк костра или газового факела.  Мордасов замолчал.  Полковник Журов постучал карандашом по полировке стола, который был в его пальцах, посмотрел на старшего лейтенанта Агеева. Его взгляд означал – думай Агеев, думай!.. Потом посмотрел на Мордасова, произнёс,-  «… на окошке у девушки всё горел огонёк…», - добавил, - вы свободные сержант Мордасов, если у других товарищей  нет к вам вопросов. Тот постоял какие-то секунды, потом четко повернулся и вышел из кабинета.
      Ответов  не много. Сошлись на том, что немедленно, пока нет пурги, проверить рассказ  охранника посредством действий. Время прошло от случившегося немного, всего исчисляется в минутах. Дело срочной раскрутки показаний поручили старшему лейтенанту Агееву. Состав вышел из  кабинета начальника, остался только зам Журова. Начальник поднял на своего зама глаза, приказал: - проверить наличие заключенных, осмотреть КСП на пример её пересечения и наличие личного состава службы. Есть ли кто отсутствующий без предупреждения своего начальства?
      В считанные минуты в сторону указанную часовым тронулись две оленьи упряжки. На нартах было четыре человека с оружием. На выяснение положения дела выехал сам старший лейтенант Агеев, с ним сидел младший лейтенант Хватов. На другой упряжке находились:  сержанты Куваев и Мордасов. Немного петляя по тундре они быстро продвигались вперёд к точке указанной Мордасовым. Уже довольно далеко от лагеря наткнулись на след человека, который по всему видимо, тянулся цепочкой от лагеря. Так как снега было немного и наста не было, следы были хорошо заметными. Мордасов толкнул кулаком Куваева в плечо, попросил его остановить упряжку. К ним подъехали Агеев и Хватов. Подъезжая к первой упряжке Агеев спросил, - что тут у вас? Почему остановились? Мордасов молча указал им рукою на свежий след человека. Я же говорил ва-а-м, –  протянул он.  На что Агеев быстро среагировал, - вперёд! Он не уйдёт от нас. И уже на ходу добавил, - ищите след упряжки!  Агеева сразу озадачил вопрос – если это зэк, где он  взял упряжку? Значит, упряжкой кто-то управлял? Мордасов прав. Выходит, заключённого ждали в тундре. А огонёк или как сказал Мордасов - факел, был сигналом. Возможно так. Главное догнать упряжку, там разберёмся  кто ею управляет. Сейчас как, на вертолётах «выдёргивают» зэков из зоны, а упряжка, это не ново,.. дедовский способ.
         Олени бежали не так быстро, как обычно в мороз по насту, они  напрягаясь выдыхали  из ноздрей лёгкий парок отводя немного вниз головы.
      Давай!.. Давай!.. Гони быстрее оленей «колун», - подталкивал в спину Куваева Мордасов. Куваев, погоняя длинным шестом оленей, проворчал, - пригай тундра, беги за нарта,.. будет бистро… Жир гонять нужно на баба и он с азиатским фальцетом рассмеялся. Ну, ты,.. «кувалда» в мазуте, поговори мне ещё! – пригрозил ему Мордасов. Куваев не заставил себя долго ждать, тут же ехидно произнёс, - «морда»!  Такое  погоняло было за Мордасовым  на зоне.  Доволен своим ответом Мордасову, он чуть-чуть наклонился  вправо с нарт и жирно сплюнул со слюной зелёные остатки жевательного табака  на снег. Он не курил, но сосал табак который был у него до этого за нижней губой. Так делали многие бабаи у него на родине. Это богатство ему высылали из дому с далёкой Азии.  Через секунды послышался голос Хватова со следующей за ними упряжки, - Куваев! Перестань плевать зеленью, следы заплюёшь и рассмеявшись  добавил, - нарты заносит на плевках… Тут же добавил и Мордасов,- «верблюд»!  На что Куваев уже не обращал внимания. Он знал, что ещё пару лет и он уедет на родину. Знал потому, что при аттестации состава, начальник лагеря спросил его, как не очень пригодного к работе в лагере,
         - Куваев, может рассчитаешься, хватит зэков охранять? Наверно ты нужен и на малой родине? Будешь персики, цветы выращивать. А?.. Как думаешь?
        Но Азия, есть – Азия. Величайшим витиеватым умением прошения обладают  не только послы и разные посланники этих стран, но и простой народ. Этому трудно научиться в университетах. Это умение передаётся с кровью.
       В ответ, Куваев сложил свои ладони в восточной просьбе у своей груди, жалостно попросил Журова, - товарис полковник, можно Куваев немного заработает таньга и черес два год  домой? Таньга нужен… Дом строит,.. калым за невеста платить… Шибко нужна  таньга… Комиссия молчала, смотря на этого казалось покорного солдата. Да и нареканий на него не было. Пить – не пил, работал в церковные праздники. Разве, что один раз была жалоба начальству от одной беременной женщины с городка, по поводу его плевков зеленью, истошнило её бедную у этого плевка. Долго она блевала на одном месте. Ей бы родименькой отойти шагов на несколько, а она не могла, как посмотрит на зелень и ну её опять выворачивать. Чуть и плод не вырвала на том месте. После предупреждения, он стал далеко отходить на обочину в траву, где и выплёвывал «отработанный» табак. Ну, молился он своему Аллаху на коврике или так, где заставал его час молитвы, по возможности. Так это никому не мешало. Да и зам по хозчасти  начальника лагеря  майор  Сыроватов, несмело закинул за него слово, - уважаемая комиссия! На Куваеве держится несколько пар оленей в нашем хозяйстве. Транспорт, он, есть транспорт. В то же время,  кто-то из комиссии серьёзно, лаконично докончил его мысль, - «…а оленя  лучше…». Так и оставили его после аттестации ещё на два года службы. Погоняла были его в лагере: «кувалда», «верблюд», «оленевод», «мазута», а вот к удивлению, «чуркой», почти никто не обзывал.  На это были причины, даже зэки так его почти не называли.  Дело в том, что Куваев, по своему характеру был таков, что редко у кого в лагере повернулся бы на это язык. Он был справедливый в силу своего понятия правды. Потом, человеком религиозным по Закону шариата. С заключенными находил общий язык. Не говоря о персонале лагеря. Словом – «пластырь» и всем был нужен: кому – откидать снег от крыльца, кому - принести быстро с магазина хлеб, бутылку водки, передать газету, письмо в дальний уголок посёлка и прочее такое. Но в своём понятии самой жизни, учении Аллаха – был кремень. Так что  многие в лагере недооценивали  его в характере.
       Две пары нарт продвинувшись еще немного, вновь остановились. Четыре человека с оружием стали рассматривать типичный след нарт аборигенов. В упряжке было четыре оленя. Тут же сходились следы человека со следами нарт. Других следов не было. Куваев рассматривая следы от копыт животных произнёс, - сильный олень, быстро ходит.  Потом, потыкал следы от полозьев нарт пальцем, и поцмокивая языком, дополнил, - на нарта был один человек, или ещё мал-мал человек. Два душа… Быстро уходить будут… Ничего Куваев,- ответил ему Хватов,- я остановлю их,- и он смеясь, похлопал по прикладу своего карабина с оптическим прицелом, добавил, - мы будем оленей отстреливать у них,  так сказать – цилиндры, или оленьи силы убирать. Главное увидеть их на выстрел. Куваев вновь повторил, обращаясь к Агееву, - уйдут, товарис старший лейтенант… Нужно перепрячь наш олени в один нарта, сильный олень.
       Все четверо быстро посовещавшись решили, спарить самых сильных оленей в одну упряжку и ею продолжить преследование беглеца. На дальнейшее преследование  зэка, как они все думали, Агеев приказал пойти  Хватову, как снайперу и Куваеву, как хорошему погонычу оленей в упряжке.  Он и Мордасов, возвратятся в лагерь по следу беглого, чтобы узнать, откуда и как он выбрался из лагеря? Агеев  приказал, Хватову, - без беглого не возвращайся в лагерь. Или добей его там, песцам на завтрак.  Куваев, слушая приказ Агеева, отвернулся в сторону упряжки. Потом, резко повернувшись  к нему лицом, спросил,- а если на нарта, не наш человек,  не зэк?.. На что Агеев ответил,- у лагеря, Куваев, не наших, не бывает, понял? Аборигены объезжают  стороной эти места. И тут же приказал продолжить преследование.
   Хватов, прикрывая ладонью оптический прицел,  карабина, сел в нарты. В то же время, Куваев почти на ходу свалился в нарты впереди Хватова, ухнул на своём языке на оленей, и упряжка  двинулась, увеличивая скорость. Агеев и Мордасов, постояли немного дымя сигаретами, после чего, развернули упряжку и направились по следам беглеца к лагерю, который виднелся вдалеке, куря трубами котельной.
            Перевалил пару увалов лежащих с Запада на Восток, отдалившись километров на пятнадцать от лагеря, преследователи  продолжали погоню за беглым по следу. Хватов, просматривал  иногда впереди тундру, водя оптическим прицелом из стороны в сторону. В период очередного просмотра тундры, он вдруг толкнул рукою Куваева, весело произнёс, - «кувалда», вон упряжка! - и он показал рукою вправо, от оси следов перед ними. Куваев, посмотрел в сторону, куда указывал Хватов – ответил,- моя не видел…
Смотри, там упряжка, сопку огибает! – заёрзал на месте Хватов, толкая Куваева в плечо. Давай наперерез, напрямую, выиграем километра два, три. На что Куваев, поправляя на шее автомат, ответил, - можно наехать на болото, как тогда? Оленя не пойдёт… Но всё же спустя несколько минут езды, направил упряжку в том направлении, куда указал Хватов. Уже позже он заметил, всё-таки, упряжку далеко, впереди, от них, спросил Хватова, - убивать будешь, или в лагерь повезёшь?    Видно будет,- ответил тот, не отрывая взгляда от уходящей от них упряжки. После минутного молчания, как бы советуясь с Куваевым, произнёс, - давай напрямую, через увал, можно? Напрямую, мы сократим расстояние между нами в несколько километров.  Куваев помолчал, потом спросил его, - на сопка, бежать будешь?  Олень быстро не пойдёт, тяжело. Буду, буду, - ответил ему Хватов.
        Куваев направил оленей прямо на сопку. Доехал к подножью сопки, оба спрыгнули с нарт,  придерживая оружие одной рукой, держась за нарты другой, побежали на угор. Когда достигли вершины, остановились. Внизу, отдаляясь от них, мчалась упряжка с двумя человеками. Хватов, от удивления вскрикнул, - кувалда, их двое! Он быстро упал на снег и приложился к карабину. Найдя в оптику упряжку, перевёл линзу на нарты. Ну, «кувалда», там женщина или девка, в белом маскхалате, потому мы её не видели, - радостно воскликнул он. Потом, с какой-то  злобой добавил, - догоним, порадуемся. Тут же прицелился и выстрелил. Стрелок он был хороший, за годы службы наломал руку. Выстрелов он произвёл  несколько.  Уходящая упряжка замедлила немного ход, сидящие на ней люди, завозились, потом вновь добавила скорости, взяла направление на далеко видневшийся в тундре  ржавеющий паровоз, из хозяйства УЖД. Этот памятник олицетворял времена Берии (Какаберии), Ежова их помощников и сегодняшних последователей. Куда он катился раньше, точно никто не может сегодня сказать; то ли от Воркуты до лагеря, то ли от лагеря к лагерю, а может на нём хотели  перевезти хантов, ненцев и других аборигенов от Ледовитого океана в коммунизм? Хрен его знает!    
   Но, факт – фактом. Эта груда железа застыла здесь и ржавеет наверно с тридцатых  или пятидесятых годов двадцатого века. Рельсы вросли в тундровую поросль, которая добиралась уже до половины колёсных пар. Железо, что тоньше, превратилось в ситовину. Его направления движения должен бы знать  сегодня Зюганов, как бывший «стрелочник» на пути к коммунизму. Вот так  и живём, умрёт человек, и никто не узнает - почему этот паровоз здесь? Зачем заключенные люди России прокладывали в этих краях когда-то узкоколейку? Ну, за Павку Корчагина – ясно. Здесь – «Х».
      Куваев сел в нарты, крикнув Хватову, - прыгай на сопка, останешься! Хватов, полулёжа боком погрузил своё тело на лёгкие нарты и упряжка на косую понеслась с увала вниз. Олени, надсадно выдыхая воздух из лёгких, спешили убежать от нарт, которые неслись по снегу под уклон сами.  Хватов, опираясь на локоть о нарты в раздумье произнёс, -  знаешь Куваев, а они, там, на нартах, зашевелились недаром, я наверно попал в кого-нибудь из них. Куваев молчал. Он, глубоко в своей душе, ненавидел младшего лейтенанта Хватова, как его называли все в лагере – «вечный младший лейтенант», или «оловянный солдатик».  На такую глубокую ненависть сослуживца, была у него причина. Её-то и напомнил ему сейчас этот стареющий, ржавый паровоз. И он подумал,- опять Аллах связал меня с ним  в этом же месте. Но, дело в том, что Куваев ухаживал за  оленями на зоне, потому и попадал в погони на оленях в зимнее время, особенно в осень, если таковы случались. Не от того, что в лагере было маловато техники. Просто, оленьи упряжки были более проходимые по заболоченной тундре, двигались без звука,  да и тяжелой техникой запрещалось движение до наста по тундре особым приказом, чтобы, не нарушать тундровый дёрн.  Он вновь вернулся в мыслях к паровозу, и в прошлые времена.
       Случилось это, очень давно, более десятка лет назад, а может и больше. Тогда и сам Куваев и Хватов были более молоды. Хватов,  носил ещё лычки сержанта, и страх, как хотел выслужиться в офицерский чин. Он и во снах видел, как он, Мордасов, возвратится в офицерском чине в свою деревню Пищухино, пусть и младшим лейтенантом, но…  К службе относился рьяно, лез на глаза начальству, как говорят – «рыл носом землю».
      И вот, случился в лагере побег в период короткого тундрового  лета.  Зону, охраняли хорошо, но, как и везде в лагерях, побеги случались. Да поставь ты лагерь, хотя на льдине в океане и то, найдутся такие зэки, что  и с неё устроят побег. А их лагерь, всё же на земле стоит, пусть и мёрзлая, но земля. Зимой – тишина, кто побегит  в тундру на верную смерть? Все жмутся ближе на работе  к теплушке, а в бараке ближе к печке да нарам. Хотя старые охранники рассказывали молодым о единичных случаях побегов зимою. У «зимних бегунков», или «жмуриков», так окрестили их охранники потому, что заключённый, ушедший из лагеря зимою, считай мертвец.  Было всего два варианта: первый - умереть в тундре и его кости разнесут по тундре полярные волки или песцы; второй – наткнуться на оленеводов, то есть, на аборигенов, если они примут их. Куваев и сам лично встречал иногда, при общении с местными кочевниками мужчин, не похожих на ненцев или хантов. Это были русские, молдаване, украинцы. Они избегали всяких разговоров с посторонними и вели себя замкнуто. Кто они были, сам Бог знает.
         Мысли Куваева прервал  вопросом Хватов,- а помнишь «кувалда», как мы накрыли двоих беглых летом у этого паровоза? Куваев вернулся к действительности, ухнул на оленей, толкнул одного из них шестом, прислушался к шипящему звуку полозьев нарт. Поднял голову и посмотрел вперёд, отыскивая глазами упряжку беглых. Она была почти на таком же расстоянии, как и раньше. Хватов понимал, что стрелять с такого расстояния, даже с оптикой, на ходу, бесполезно. Останавливать упряжку не хотел, за то время, пока он готовиться к выстрелу и прочее, беглецы отмахнут ещё с километр, что будет в их пользу.  И он вновь обратился уже по фамилии к товарищу по службе,
   - а ты, Куваев, наложил тогда в штаны и  он засмеялся. Эх ты, нукер!.. Куваев в злобе подумал, - за это, тебя резать нужно самого, посмотрел бы я тогда, как бы ты блеял и он сплюнул зеленью табака на снег. Табак, он заложил за губу тайком от Хватова. С бегом оленей, приближался и видневшийся вдали,  паровоз-памятник.  Куваев взглянул в сторону  солнца, которое только показало свои пурпурные лучи и зарево, осветило край тундры, вспомнил:
        Те дни, о  которых ему напомнил Хватов, словно врезались в его память. Была весна. В тундру прилетели гуси, утки и другая болотная живность. Полным ходом пернатые клали яйца в свои гнёзда. А это означало, могут начаться побеги из лагеря. В это время года, бежать из лагеря, есть резон. Пусть тундра  на вид и пустынная, но, сколько птичьих гнёзд? Идя по тундре, не заметивши, можно раздавить десятки гнёзд разной мелкой птицы, а уже заметные для глаз, гнёзда гусей, уток, куропаток, турухтанчиков и так далее и есть корм для беглых. Главное, соли больше в запас. А  когда пойдут птенцы, ну просто жировка для беглых. Куропатки не пуганные, человека идущего мимо их, подпускают метров на пятнадцать, есть возможность убить при помощи палки. Местами появляются и первые зеленцы ягод. Попадаются и грибы. Самое неприятное, это комары, тучи…Зэки совершившие побег, продвигались быстро, зная на своей практике о коротком в тундре лете. Для того, чтобы быть незаметным в тундре, где негде запрятаться, беглые вязали для себя из разнотравья, что-то в виде маскировочных халатов-покрывал. И, в случае поиска их из воздуха, они быстро ложились на землю и покрывались этим маскировочным одеянием. Конечно, по разному заканчивались все эти дерзкие побеги, словно игра в «русскую рулетку», но в побеги ходили  дерзкие зэки. Они понимали, по единственной железной дороге проложенной ими же когда-то до Воркуты, не уйти. Там их быстро отлавливали. А вот, те, кто покрепче, шли напрямую вдоль Обской губы к  Салехарду. Они и достигали иногда своих целей. По пути  им помогали иногда и аборигены.
      В один из таких дней, в лагере сыграли тревогу, бежало двое заключенных: Галимов и Орлов. Характерно то, что оба они были в годах, но за время отбывания срока, им прибавлялись года несколько раз за предыдущие побеги. Далеко опять не ушли, но пять суток искали. Служебные собаки путались в следу, так как тундра в это время, почти сплошная топь. Хватов, был в паре с Куваевым. Беглецы, словно провалились под землю.  Всё же,  их обнаружили случайно, в топке, ржавеющего паровоза.  А подошли они к нему, только из любопытства. После чего, присутствие беглых, почуяла  служебная  собака.  Помнит Куваев эти жестокие минуты, проведённые, как и сейчас вдвоём с сержантом, теперь младшим лейтенантом Хватовым. Помнит… Такое, не забывается быстро. Да и вообще, забывается ли?
        Под команду преследователей, вылезли беглые из топки паровоза, измазанные старым нагаром, поставил их Хватов у тендера паровоза и говорит, - что суки, хотели паровозом уехать? И тут же пропел, - «… По тундр-е-е,.. по  железной дороге-е-е,.. где мчится курьерский – « Ленинград – Воркута-а-а…».  А сам стоит метров в пяти от них с карабином и смеётся. Указывая  пальцем на Галимова, и говорит Орлову,- он-то «чурка», ему и место в топке, а ты чего туда полез? Ты же  Орлов, орёл!  И подаёт команду Галимову, - марш в топку опять! Тот, очевидно душою почуял нехорошее, не идёт. Тут Хватов и давай травить его овчаркой с поводка.  Лезь сука! Иначе овчаркой стравлю! - кричит он, оттесняя Галимова к лесенке по которой поднимались когда-то машинисты на своё рабочее место.
     Аллах! – прошептал про себя Куваев, умертви его…- подумал он о Хватове. Между тем, Хватов с помощью овчарки загнал Галимова в топку паровоза. Закрыл на задвижку дверку, и спустился вниз, где стоял Орлов и карауливший его Куваев. Спрыгнул с последней подножки на траву, обойдя  вокруг паровоза,  позвал Орлова к себе. Орлов и Куваев  подошли к нему. Ну- ка, посмотри, что в бочке? - приказал Орлову Хватов. Тот подошёл к металлической поржавевшей от времени бочке, открыл в ней горловину, в которой торчала  незатейливая деревянная затычка с тряпкой на её конце, рукою шевельнул  край бочки. Где-то на самом её дне, тихо всплеснулась жидкость. И тут, Орлов понял;  Хватов, решил сжечь Галимова в топке паровоза и проделать это его руками. Тем временем, Хватов оттеснил его от бочки. Сам заглянул в её горловину, произнёс, - Орлов, возьми вон ту шабалку,- и он показал рукою на объёмную в размерах  маслёнку с длинным носиком, стоящую на паровозной тележке, всю измазанную густой смесью какой-то смазки, - и наливай в неё то, что имеется в бочке. Орлов, посмотрел сначала на Куваева, потом на Хватова и тихо произнёс, - я не буду этого делать. Куваев наклонил вниз голову, стараясь не встречаться ни с кем из них глазами. Затею Хватова он понял сразу, как тот загнал насильно Галимова в топку паровоза. О, Аллах! – взмолился в мыслях Куваев, в какой-то мере ему было жаль соплеменника-зэка.
      Ты что, контра, пошел в «отказную»? – Да я, тебя, размажу здесь! И твоим жиром смажу этот паровоз, чтобы он, не ржавел. Чтобы его увидели  твои дети, и внуки. Какие пророческие слова бросил Орлову в злобе Хватов и сам того не зная?..  Он, неся свою службу, жил одной «заповедью», которую только и усвоил из Караульного Устава, за годы службы в лагерях:  « Заключенный – враг №1 для охранника!».  Отойдя  немного от заключенного, поднял карабин и направил ствол на него. – Живо исполняй приказание! – в злобе прокричал он. В то время, Галимов, находясь в топке старого паровоза, стал выкрикивать на своём языке какие-то слова. Куваев, слыша его крик, понял, что он просит передать его родным то, что с ним произойдёт здесь. А если он кричит на родном языке, то это, только для него. Орлов и Хватов не знали языка, на котором кричал Галимов.
        – Что он мычит там? – спросил у Куваева Хватов. Тот ответил кратко, – молится Аллаху. А сам, мысленно повторял адрес, который выкрикнул Галимов.
      - Держи этого под прицелом,- приказал Хватов Куваеву. Сам положил карабин  на кустарник, подошел вплотную к Орлову, приказал ему поднять руки в верх и выдернул у него кусок верёвки из брючных петель, которая служила заключенному вместо ремня. Подвёл к поручням  у входа в паровоз Орлова и продел его одну руку за поручень, крепко связал его обе кисти рук. Таким образом, Орлов оказался лицом к ним, со связанными над головою руками. Он, как-то безучастно, стоял и смотрел в небо над горизонтом, словно всё, что происходило здесь, его не касалось. Он понимал то, что возможно это его последние минуты жизни и этот путь он избрал сам.  При побегах зэков, при поимке их могли убить охранники, могли оставить в живых. Все смертные случаи списывались на сопротивление, и не подчинение беглых при поимке. Словом, списывались зэки, как мыло в банный день. Продолжая смотреть далеко в тундру, он вспомнил юную студентку из факультета иностранных языков Леночку, их чистую дружбу. Студенческую свадьбу. Потом, ставшую ему  женой  Леночкой  Орловой.  Вспомнил маленького сына Семёна, Сеню. -  Как они там? – подумал он о них. Сколько лет прошло? Он не знал  о том, что жена Леночка была арестована сразу же после него, его же товарищами чекистами, с которыми он служил, как  понимал он тогда – Родине.               
    Не знал он и того, что его Леночка, будучи уже на женской зоне, бросилась на колючую проволоку КСП, чтобы покончить с  жизнью. Покончить раз и навсегда, но не превратиться в  «мясо», для похотливого охранника, по кличке - «морда». Там её и пристрелил часовой, как при попытке к бегству. Находясь в лагере, без права переписки с родными, он не знал и того, что его сын Семён Орлов жил в детском доме для «врагов» Родины, конечно, это клеймо было секретным, но старшие, по возрасту воспитанники, всё это знали.
     Многого не знал, этот уже  поседевший бывший честный чекист. Знал то, что его дело было «сфабриковано», как «за чрезмерное сочувствие, мягкотелость к врагам народа», к которому добавили всего-навсего – «американский шпион».  Кто-кто, а он хорошо знал, сколько примерно «американских шпионов» находится сегодня в лагерях.               
     И многое отдал бы сейчас за то, чтобы сейчас, в эту минуту, хотя бы что-то узнать о своей семье.
      Его мысли нарушил Хватов, он подошел к нему и злорадно произнёс, - сейчас я поставлю на тебе клеймо, чтобы все знали, - кто ты?  Он достал из кармана большой перочинный нож, открыл его лезвия с глухим щелчком и левой рукою принялся разрывать на Орлове одежду от воротника вниз, помогая лезвием ножа. Оголил полностью его грудь и приставил острие ножа к правой части груди, спросил его, - будешь наливать мазут в шабалку и носить в топку паровоза? Орлов всё так же молчал, не отрывая глаз от тундры.  Куваев, увидел, как из-под лезвия ножа выступила кровь и несколько её капель скатились вниз на висящую клочками одежду Орлова.  Тот, лишь проглотил слюну, всё так же, молчал, продолжал смотреть  вдаль по верху головы Хватова. Смотря на Орлова, Хватов начал водить ножом по его груди вырезая не глубоко буквы. Орлов закусил зубами свою нижнюю губу, молчал. По его вымазанному в копоть лбу, выступила испарина. Куваев, стоял метров семь от них, как загипнотизированный смотрел на всё происходящее. При виде всего этого, у него, дрожали; правое  колено на ноге, и обе руки. Его нервы не выдержали такого издевательства над человеком, пусть даже зэком. Собрал все силы в себе, чтобы не полоснуть из автомата очередью по «художнику» кровью, он выкрикнул, - Хват!.. Ты что, с ума сошел?! В это время, Хватов, очевидно «дописал» задуманное им слово, которое ранее назвал клеймом и громко прочитал, - «контра». После чего, поставил кровавую точку концом ножа. Кровь тоненькими стёжками сочилась из порезов на теле Орлова и пряталась ниже в обрывках одежды заключенного. Посмотрев на лицо Орлова, Куваев увидел, как из-под закушенной зубами нижней губы Орлова, таким же ручейком спускалась на подбородок  капля крови. Куваев сделал несколько шагов к ним и прикладом автомата  сильно оттолкнул Хватова от Орлова, произнёс, - ты – шакал, Хват! Челавек режет баран и то молится Аллаху.  Ты, зверь! Лижи его кровь! И он опять отошел немного от них. Хватов, посмотрел  с удивлением  и осторожностью на Куваева, подобрал карабин и произнёс, - не кричи «кувалда», я его сейчас полечу. Он достал из кармана брюк небольшую плоскую фляжку с водкой, подобрал вымазанную в мазут тряпку от пробки бочки, полил немного её водкой подошел к Орлову и начал прикладывать её к порезам на его груди. Не успел он это проделать несколько раз, как Орлов, вдруг нанёс сокрушительный удар своим лбом в переносицу Хватова. Тот, как подкошенный упал на землю, роняя из рук карабин, обливаясь своей кровью, которая обильно текла из его носа и рта. Он пытался дважды подняться на ноги и тут же вновь валился на землю, как куль. После чего, добрался на корячках к карабину, передёрнул затвор и мгновенно выстрелил в Орлова. Куваев успел отметить, что пуля попала, где-то в области сердца, точно в точку, поставленную Хватовым в конце вырезанного слова на груди Орлова.  Орлов, безжизненно повис на поручнях паровоза. На его груди было вырезанное слово – «КОНТРА».
           Больше не думая ни о чем, Куваев отвязал овчарку от паровоза и пошел по тундре, сверяя по компасу направление в лагерь. Он знал, что в округе лагеря действовало ещё несколько групп поиска беглых.  За его спиною, послышалось  три выстрела, крик человека, но он, не оборачиваясь, шел по тундре, пока его и догнал Хватов. Поравнявшись с ним, он взял Куваева за плечо, повернул его лицом к себе, прошипел, - смотри «кувалда», в лагере - ни слова, иначе… Он не досказал угрозы, хотя Куваев понял и так всё. Позже, на подходе к лагерю, Хватов произнёс, - всё равно Куваев, тех, кто носит 58 статью, их постепенно уничтожат. Начальству доложим, пристрелили при сопротивлении. Понял?               
        С тех пор, Куваев   возненавидел этого человека, и может быть, даже побаивался его.  Оторвавшись от страшных воспоминаний, навеянных ржавеющим паровозом, посмотрел вперёд, но не обнаружил упряжки беглецов. Их, очевидно, заслоняла груда металла паровоза. Ничего, подъедем к нему, вновь увидим их, - подумал он, понукая оленей шестом. Потом, словно он и не был охранником, дополнил свою мысль, - лучше бы их не увидели…
                *****
      - Сеня!..  - Орлов!.. Звучно позвала кого-то на волейбольной площадке белокурая девушка, спортивного вида. От группы стоящих парней отделился молодой человек и направился к ней. Подойдя, чуть больше чем вплотную к ней, произнёс, - чего кричишь, милая? Говори. На вид ему было примерно  лет за двадцать.  Орлов был студент и один из лучших спортсменов института. Попал в институт по «заповеди» - «…СЫН, ЗА ОТЦА НЕ ОТВЕЧАЕТ…». Хотя, «недремлющее око» не выпускало его из поля своего зрения,  с самого дня ареста его родителей.   
        Белокурая красавица, к которой он подошел, была организатор спорт  группы. Звали её Зоя или «групповик», «групповуха», кто как.   Семён, посмотрел ей в голубые бездонные глаза, улыбаясь, тихо спросил, - что тебе нужно от меня «белокурая бестия»? Её, так никто не называл,  она, в глубокой тайне, разрешала эту выходку только ему. И вообще, в тайне, она разрешала  своему Сенечке, как она думала о нём, очень многое, даже излишне. Но – се-ля-ви! Никуда от неё, (жизни), не денешься. Она, опустила к земле свои голубые, прикрыв их чуть выгоревшими на солнце длинными и пушистыми ресницами,  тихо спросила его, - ты, когда  придёшь ко мне вечером?   И ещё тише добавила, - соскучилась…  Мама, всю неделю во вторую смену…Отец, как всегда в командировке…  Сногсшибательной любви между ними не было, просто, как взрослые, они сблизились на обоюдном условии – только вдвоём!.. Разные болезни пугали их, потому они и сложили этот «меморандум» между собою. Хотя, Зоечка, которая была «беспредельщица» в период полового акта, боялась не меньше болезней, как она выражалась - «залететь». Семён, положил свою руку на её  плечо,  улыбаясь, спросил двусмысленно, - очень соскучилась? Зоя, отвернувшись в сторону, громко ответила, - очень! И больше ничего не говоря ему, направилась к корпусу института, гордо неся  голову на прекрасной, словно выточенной шее, и всей своей фигуре.
        Она, не была избалованной девчонкой, её родители работали в разных секретных ведомствах и строго смотрели за своей единственной дочерью. Тем более, отец работал в «недремлющем оке». Мать, в одном из «почтовых ящиков». Жизнь в их семье проходила,  как и  во многих семьях, и вдруг, оказалось, дочь повзрослела.  И её мама, прозевала этот момент повзросления дочери.  Тут-то и «подкатился» один «мазурик», к бочку Зои. К тому же – очень крутых  родителей. Так вышло.  Ну бывает же со многими девушками так, когда они «досрочно» становятся женщинами.  Не успела она ахнуть, как потеряла к выпускному вечеру, ещё в школьных стенах то, что называют - девственностью. Мать, узнала об этом от Зои. Благоразумно.   Соответственно проверились, приняли на всякий случай  контрмеры. Не дай бог  чего, отец узнает!.. И всё бы было нормально, но Зоечка, мамина дочка, стала теперь женщиной, ещё какой?! Уже, будучи студенткой, как женщина прощупывала своими голубыми глазами молодых мужчин преподавателей, а идя домой, часто садилась в парке на скамью и провожала взглядом молодых мужчин. И вдруг её «поиски» увенчались успехом. В одной из групп, увидела на спортивной  площадке полураздетого Семёна Орлова. После этого она грезила им. Ложась дома в постель, она закрывала глаза и вспоминала каждую мышцу Орлова, гладила рукою нежно подушку. После нескольких неудач, она всё же добилась своего.  Видя нервозность Зои, уже, когда она училась в институте, её мать решила взять «бразды правления»  досугом дочери  в свои руки. Она стала контролировать  буквально всё: от  учебы, жениха и определённых дней в жизни дочери в каждом  месяце, данных женщине природой. Всё пошло нормально: - учеба, жизнь и здоровье Зоечки. Будучи  более опытной  в таких делах, мать думала, - лучше так, чем всё полетит  вверх тормашками. Она очень боялась за учебу дочери в институте.  А потом, может и замуж выйдет быстрее? А вот с отцом  дело обстояло хуже… Отец – гроза и молнии, но он часто бывал в командировках, полностью доверяя воспитание дочери  жене. Конечно, Сенечка ничего об этом не знал, что её мама, идя с работы, всегда посматривала на окно спальни дочери и наручные свои часики. И это «режим», установленный мамой, Зоечка соблюдала строго. Даже, в запале страсти, находясь под Сенечкой, она всё – таки, иногда схватывала глазами большой циферблат домашних часов. Не знал он и о том, что их отношения с «бестией», были не что иное, как хорошо продуманные поставленные сети на поимку мужа для  дочери её мамой. Ах! Женщины…Кому, кому, как не вам, дано знать то, что всегда рвётся там, где тонко или плотно.  С Зоечкой, случилось то же, что случается с миллионами женщин на земле, от времён случая встречи со Змеем Евы в Раю. Раз, только «прорвалось», а во втором случае - «заклеилось».    А как всё шло хорошо!  Казалось: и волки сыты и овцы целы. Стал вопрос: - Аборт – или рожать?.. Сообщать жениху и отцу о такой «радости» в семье, или нет?  «Бестия», была за аборт, чтобы скрыть свою оплошность от родителя,  мать – против. С криком, - кому всё мы это наживали?!.. – набросилась на дочь. А если, после аборта, больше не будет у тебя детей, а у нас с отцом внуков?  Всё же пришли к одному выводу: - сообщать отцу и жениху. Потому Зоя и позвала Семёна «досрочно» к себе домой. С мамой, всё было разработано, как план «Барбароссы».
       Придя, по просьбе, к Зое домой вечером, Сеня не почувствовал подвоха - капкана и всё пошло, как и раньше. Только «бестия», почему-то, затащила его в постель, сразу, без «прелюдий», она и вправду соскучилась по Сене. Понимала и то, а как будет послезавтра? Чем закончится разговор с Семёном?  Хотя хорошо знала,- «бананов, впредь не наешься». Это - фрукт нежный, его можно  кушать и через день, что и  рекомендуют врачи молоденьким женщинам, с условием, чтобы не было чрезмерно. Чтобы, поедающая этот плод женщина,  не пополнела боком, или какой-нибудь «диатез» не подхватила.
      Находясь в постели с Зоечкой, Семён, впервые  почувствовал  неуютность в этой богатой квартире, хотя «бестия», выдала всё, даже сверх «программы». Говоря о разных студенческих мелочах,  находясь в постели, Семён уловил на слух шаги в смежной комнате со спальней, где они находились. Открылась без стука дверь и на пороге появилась вторая «бестия», только немного старше Зои. Как они похожи? - только и промелькнула у Семёна мысль. И, как обухом по темечку – мать! 
       Нет, никакого крика… Мать, подошла к дивану, на котором расположились, жених и невеста, то есть – дочь и будущий зять, присела у их ног и спокойно произнесла, - хороши,  а что дальше? – этот вопрос всего больше был поставлен перед Семёном.  Спокойствие обеих «бестий», пришлось тем лекарством для  Семёна, что он тоже сразу успокоился и тут же понял – капкан, почти захлопнулся.  И в чужой спальне, много не поспоришь. Тем более с тёщей у ног и её голенькой дочерью  под своим боком, без штампа в паспорте. Это сейчас, мамы выходят с двенадцатилетними беременными девочками-женщинами, на телевидение, к «дяде» Малахову. Подешевел этот «товар» на сегодня. А тогда было – стой!.. «…Письмецо в конверте, погоди, не рви, не везёт мне в смерти,.. повезёт в любви…». Как видим, в любви, не повезло Семёну…
       Да стоило только «шепнуть» бы Зоеньке и её маменьке прокурору, мол, так и так – насильно.  И,.. «…Бродяга к Байкалу подходит…». Восемь лет лагерей  за изнасилование. Общественность заклеймит, не только карьеру, но и человека. Но, мать Зоеньки, грамотная. Зачем шум, позор?.. Да и будущий «зять» ей, очень уж приглянулся.  Такой,.. с таким,.. и она на секунду прикрыла свои глаза ресницами с возникшей мыслю… Дочь – губа не дура…
      Семён, тоже понял, нужно временное отступление, для перегруппировки сил. Не знал он бедняга, как далеко и долго он будет отступать и перегруппировываться?   Закончилось тем, что Семён, тихо промычал – согласен.  Думая, в своей голове, совсем  о другом.
      По приезду из командировки крутого отца Зои домой,  мама доложила «вышестоящему» о сложившейся обстановке дома в его отсутствие. Выслушал жену, багровея лицом, спросил,-  Кто он?! И перевёл взгляд на дочь. За неё, всё доложила мать. Зоя, молчала.  Главный «стратег» ходил нервно вздрагивая по комнате, где перед ним стояли две «бестии». Дочь Зоя и  мама Зои - его жена, которая пискнула – рожать… Отец и муж, генерал – лейтенант Кобозев Серафим Гершкович (везде произносили – Григорьевич) рявкнул на жену так, как произносит это слово только М. Галкин – Ду-у-ра-а-а!!! Ей институт закончить нужно, а ты?.. Пелёнки!!!  Раздвинули свои ……, Ты-то куда смотрела?!.. Туда, да оттуда.  После чего он подошел к дочери, та упала на колени, тихо произнесла, - папа!.. Жена, птицей кинулась на железную  от орденов и разных висюлек, грудь мужа со словами, - Серафим, подумай, а если после «этого», у Зои не будет детей?!  Отец поднял на ноги дочь, потом сел на стул, вымолвил, - коньяк!.. Немного расслабился налитым женой спиртным, произнёс для обеих женщин,- дайте мне три дня времени. Как там у вас, ещё можно потерпеть? Жена, радуясь такому лёгкому исходу дела, произнесла, - да, да, да… Видя, что гром и молнии отступили немного вдаль.
    В течение трёх дней, с помощью товарищей по службе, Кобозев  узнал: Орлов Семён Александрович – сын его бывшего товарища по службе, Орлова Александра Ивановича, которого он с товарищами  предали  давно, ещё в молодости, будучи  офицерами – Яйцеедовым Н. С., Журовым В. Ф. и  Шумовым Я. О. Жертвуя им для «очистки» рядов органов от «шпионов», «троцкистов» и так далее. Вот это да! – подумал он. Что это – КАРМА? Вот это да!- ещё раз пронеслась птицей в его голове мысль.
       Будучи на рабочем месте, Кобозев, не поднимаясь с удобного кресла, словно опасаясь  за то, что его выдернут из-под него, дотянулся рукою к телефону, набрал номер генерала - майора Шумова Я. О. В трубке телефона раздался знакомый голос и Кобозев спросил,- как ты поживаешь? После краткого общения с товарищем, произнёс,- Как ты смотришь Ян Олегович, не поехать ли нам в выходные на рыбалку? Говорят, клёв сейчас хороший.  Слово «рыбалка», было условным знаком для их встречи в  сквере, недалеко от Лубянки, ровно через два часа после звонка. Остальные, два его товарища, проходили службу чуть дальше от Москвы. Хотя, какие там товарищи? Все, они, помня иудины творения с Орловым, встречались очень редко, в основном на совещаниях у «хозяина» страны. Но, иногда позванивали друг другу, словно желая убедиться, не умер кто - либо из них? Ибо понимали, чем выше… - свидетели были не нужны. И в тайне, они желали скорой смерти друг другу.
    Встретившись в сквере с Шумовым, Кобозев подробно рассказал  ему всё о семейной драме. Тот выслушал его внимательно и пожевал губами, ответил, - Ты, Серафим, не вздрагивай, как банный лист, тобою  ещё не парятся. Посмотри на себя, лица на тебе нет. А тебе ещё нужно жить, внуков дождаться. Тут же поперхнулся, понимая товарища, что слово «внуки» сейчас употребил неуместно. И потом, давай условимся: не вызывай меня на встречи, по каждой сломанной целке в городе, пусть даже  и у твоей  дочери. Ты же, старый лис и должен понимать, пусть Никита Хрущев  когда-то и сделал «потепление», но это только в Москве, а в Воркуте, на Соловках,  Колыме и в других местах не столь отдалённых – по-прежнему, холодно. А то вдруг, «наши люди», заинтересуются нашей «рыбалкой» и пришьют нам такое... А? Тогда полетят наши погоны, семьи и мы с тобою, Тогда, не до целок нам  будет.  Ну, а как уладить дело с сыном Орлова? Не мне тебя учить,- очевидно, намекнул на погоны Кобозева, - думай, тебя коснулось. Отправь его туда, где холодно. Будет знать, на кого лазить. При этом, глубоко, в его голове промелькнуло, - а если и меня вдруг коснётся всё это, какой-либо стороной? Поговорил ещё немного, на том и разошлись.
      Придя домой, Серафим Кобозев собрал в зал свой «тыловой женский батальон», достал из бара бутылку коньяка и одну рюмку. Поставил всё это на   стол, взглянул на «бестий», Без всяких вступлений, сообщил:
    - Первое – дочь, будет рожать, и учиться дальше. Ты сядешь ухаживать за новорожденным, и он посмотрел на жену.
    - Второе – после родов, если всё благополучно, внук или внучка, получит фамилию – Кобозев или Кобозева. Отчество – Серафимович или Серафимовна.
    - Третье – с этой минуты, никогда и никем не будут произнесены  имя или фамилия Семёна Орлова, будь где, женой и дочерью.
     - Всё!- произнёс он, наливая себе рюмку коньяка. Дочь, очевидно, вспомнила сладкие минуты с Сенечкой, открыла рот… Отец, опрокинул рюмку в рот,  рявкнул на всю квартиру-сталинку, - Молчать! – Исполнять!!!  Налил ещё рюмку, хватил её залпом, поднялся со стула и позвал жену в свой обширный кабинет. Закрыл за неё дверь, он прошипел, - а ты, галоша, десятого размера, слушай и запоминай: Этого  Семёна Орлова отец, как ты помнишь, раньше служил со мной. Он, был осуждён как «враг народа», на сегодня, его нет в живых. Он убит, при попытке к бегству из лагеря. Ты что, хочешь, чтобы и с нашей семьёй было то же? Хочешь меня сгноить в лагерях?!  Хочешь сама зону топтать?! Хочешь, чтобы трахали тебя и дочь разные охранники, как пытались  вытрахать и жену Орлова? Вы-то, как понял я сегодня, на проволоку не полезете, как она, чтобы не ложиться перед кем-то… Сашке своему осталась верна до смерти.  А вы, вы!.. Сами постелетесь ковриками.  Смотри мне!!! При этом он погрозил ей указательным пальцем у её носа и вышел из кабинета, оставил жену переваривать им сказанное. Уже после «ЦУ» своим «бестиям», сидя в туалете  на унитазе, подумал,- теперь, всю жизнь, до конца своих дней, буду смотреть, как на свою совесть, на внука или внучку Орлова. У-у-у! Тихо, по-волчьи, взвыл он…
    Спустя некоторое время, Орлов Семён Александрович переступил порог Лубянки, а вышел уже из вагона - «столыпина», где -то на золотых приисках в Забайкалье, со старой  статьей 58,  как сын «врага народа».  Плюс, шпион, от капстран, пробравшийся в святое – святых Советской авиации – институт. «Посетил» он, и Колыму и Сахалин, но вот, кто-то побеспокоился, о его этапе в Воркуту. Срок в пятнадцать лет, немного «рассеивался», но конца его ещё не было видно. В период этапа, в Воркуту, он заболел крупозным воспалением лёгких. Его выгрузили в Воркуте, в приёмник «жмуриков», а этап, последовал  своим ходом  дальше в намеченный лагерь находящийся не  далеко  от Воркуты.

                ( Продолжение  следует)




               
                АЙЯ 

        Начальник, гражданского приёмника,  Шиманский  Самуил Викторович, при осмотре  больного заключенного Орлова Семёна, которого сняли в связи с болезнью с этапа, шепнул двум врачам и медсестре, – не больше трёх суток, «кранты» ему. Не стоит Галина Илларионовна и лекарство изводить на него… Четвёртая женщина, скорей всего девушка, убиравшая в палате, прекратила работу, чтобы не мешать им,  внимательно слушала их беседу. Она была в марлевой повязке-маске, из-за которой виднелись только  глаза, как у испуганной серны и полоски черных бровей. Когда завприёмника вышел вместе с врачами и медсестрой из палаты, она тихо подошла к койке, на которой лежал молодой мужчина. Впервые в своей жизни, глаза «серны», глядели на обнаженное тело мужчины атлетического сложения. Нет, ухаживая за больными, она видела всяких людей и во всяком виде. Но такого великолепия…  Его дыхание было похоже на загнанного оленя, краткое и хриплое. Глядя на него, она достала из кармана носовой платочек, промокнула выступивший пот на его лице и притронулась рукою к его плечу. Вслушиваясь в его дыхание, переместила свою ладонь на левую «плиту» его груди, наклонившись, приложилась ухом к его телу возле своей руки. Всё тело мужчины, содрогалось от хрипа, тело было, как в огне. Расправившись,  прикрыла больного серым одеялом и вышла из палаты.
       Она, была местной жительницей тундры, и жила, в метрах триста  от больницы, в маленькой квартирке, которую ей выделили с места работы. Работала санитаркой, почти всё время в ночь, так, как была не замужем. Училась в мединституте, по «стезе - дети Севера»,  и со стороны, казалось, была бессловесным существом. Её  родители кочевали в тундре дальше от Воркуты, за Байдарацкой губой, в направлении островов Шараповы Кошки, иногда передвигаясь вдоль залива ближе к Воркуте.  Тогда, в  Воркуте, её часто   навещала  мать, иногда с сестрой, иногда с братом, которые были постарше или младше её.
     В связи с тем, что однажды выступая на концерте, она, хорошо  в микрофон  сымитировала крик чаек и шум океана, отчего, её все стали звать – «чайка».  Для неё это слово было и фамилией и именем – «чайка» и всё. Русский язык она знала хорошо, училась в школе. В Воркуте, жила в интернате, где были дети разных национальностей. Будучи любознательной  ко всему, стремилась восполнить свои знания, как говорят  аборигены, в  русской медицине, в связи с тем, что её мать была известной знахаркой, почти всего   побережья Карского моря. Выслушав лежащего в бреду молодого мужчину, поняла:- нужна мать. По услышанным ею словом в палате, - «кранты», она, всеми своими мыслями кинулась к матери. Закончив дежурство, за период которого, она несколько раз, тайком осматривала  больного,  направилась домой.
       Придя утром домой с работы, сразу же достала в проёме дивана, разные травы, и, перебирая их, сложила в шесть тонких пучков, перевязала их нитками. Подойдя к шкафу, выдвинула ящик, выложила рядом с травой, большое многообразие кусочков шкур разных зверей. Достала из холодильника несколько баночек с жиром моржа, медведя, нерпы.  Всё приготовила на завтра.  После чего, раздевшись, пошла в ванную комнату, смежной с туалетом. Напустил в ванну тёплой воды, долго лежала в ней, после, стала на коврик перед зеркалом, и, вытираясь большим полотенцем, принялась  рассматривать  всю себя.
      У неё, были красивые стройные ноги, маленькие ступни, по- девичьи округлые бёдра, плечи и небольшие полненькие груди. Красивая шея, обрамлённая  золотой цепочкой и таким же крестиком.  Лицом, она больше походила на европейскую женщину, чем на жительницу холодного побережья Ледовитого океана. Крохотный ровный прямой носик, и красивые губы. Лишь разрез глаз, и чёрные как смоль очень длинные и густые волосы выдавали в ней кровосмешение её предков. Сами  глаза, придавал всему лицу какой-то шарм. Вообще, разные кровосмешения в жизни, на всей планете, порождали иногда женщин и мужчин необычайной красоты и наоборот. Бросив  свои волосы на грудь, часть за спину, она ещё раз осмотрела придирчиво всю себя перед зеркалом, накинула на плечи халат, после чего   поднесла тремя пальчиками к губам золотой крестик и поцеловала его несколько раз, положила на грудь. Она любила тайком рассматривать себя в зеркале, раньше, стоя у воды озёр, стремясь разгадать – кто она?.. Многие люди в стойбище, съезжаясь на праздник, или в интернате, школе, звали её - «русская». Сначала, она очень переживала такую, как ей казалось,  обиду сверстниками, пока однажды, её бабушка, рассказала ей, - почему её называют так? Потому, она часто и рассматривала себя всю тайком, стараясь найти в себе черты  русской прапрабабушки, о которой узнала в юном возрасте. Оказывается,  в жилы её рода влилась русская кровь издавна. Не только русская, но ещё, как оказалось,  и княжеская.
     Давно, когда в России полыхала Гражданская война, в которой,  «красные» одолели «белых». В этих глухих, холодных краях в тундре, однажды появилось несколько десятков упряжек нарт, на которых находились люди с глубин  Юга  России. Они бежали от Красной армии и чекистов, которые после установления власти Советов, постепенно, уже докатывались до современных территорий - Лабытнангов и Салехарда. Многие нарты были спаренные, К упряжкам были прихвачены  кожаными ремнями  свободные олени. Каждая упряжка, на которой не было людей, была чем-то загруженная и укрытая оленьими, волчьими и медвежьими шкурами. Группа людей, находившаяся на нартах, состояла из нескольких бородатых взрослых мужчин, и нескольких  взрослых красивых женщин.  С ними было около десяти подростков: мальчиков, и  девочек, разного возраста. Ни у одного чума, этот караван не останавливался. Весь этот караван  остановился   только на берегу Карского моря, у пролива между полуостровом  Ямал и островом Белый. Поставили несколько чумов, чужаки повели промысел на белых медведей, моржей и разного тундрового зверя. Рыбачили хорошими сетями. Только один раз, двое бородатых мужчин, подъехали в период весеннего праздника к собравшимся аборигенам и закупили у них около сотни оленей. Часть из них выменяли на спирт. Закупили и оленьи рога. Они, были вооружены винтовками иностранного производства. Собрав местных жителей, приезжие предупредили их, чтобы местные жители  не подъезжали к их чумам, на расстояние выстрела. Но нашлись  смелые  среди местного населения, которые нарушили этот запрет, и были убиты приезжими. После этого случая, больше никто не пытался посещать те края. Но, однажды, один молодой мужчина, из их  рода аборигенов, охотясь на гусей, в тундре встретил нарты с юной девушкой - красавицей русской, дочерью приезжих. Как всё произошло между ними, уже забыто, но спустя более  двух лет, к их чуму подъехали двое русских мужчин и молодая девушка из русских. Мужчины долго говорили с аборигенами, её прапрадедами и потом оставили свою девушку у них в чуме, при этом внесли в чум хорошее оружие, патронов и много разной одежды.  После чего, в то же лето, все они уплыли  американским пароходом, который контрабандой, приходил каждый год за мехами и жиром морских животных, к полуострову Ямал. Перед этим, разрешили их роду забрать всё, что было в чумах и сами чумы, только с условием - после их отплытия на пароходе.  Жилища  русских, были  построены совсем по-другому, так и остались там, стоять. Всё, что можно было перевезти из построек уехавших, унаследовал их род.
      Оказалось, что молодые люди встречались в тундре, на «нейтральной полосе», и девушка русских забеременела. Потому, упросила своих родителей, что бы разрешили ей остаться с её любимым человеком аборигеном в этих местах. Долго отговаривали её родители от этого решения. Но, когда она сообщила им о своей беременности, родители согласились.   Изучил язык местного населения, девушка рассказала, что она является, дочерью  княжеского рода, много рассказывала  о жизни людей в тёплых краях. Учила детей грамоте. Кроме охоты в тундре, и приготовлением пищи мужу и детям, ничем не занималась. А так,  мало чем отличалась от них. Разве только тем, что была очень красивая. Почти весь их род, научился читать и считать по привезённым ею нескольким книгам. Потом, было у них с мужем пятеро детей. И вот, через несколько поколений, в их роду появилась она, как «альбинос», красивая метиска. Ей и передала мать этот  крестик, который передавался из поколения в поколения женщинами  их рода, от умершей русской прапрабабушки.  Узнав от бабушки всю историю своих предков, она очень берегла этот крестик  и больше не обижалась, если кто-то, по привычке, называл её «русской».
   Вступив в комнатные тапочки, подойдя к  окну, где за стеклом хозяйствовала полярная ночь, и небольшая метель, подумала – будет пурга. Несколько минут занималась своими длинными волосами на голове, стараясь их просушить, потом, выключила свет в комнате и включила настольную лампу, легла на диван. Долго лежала, не ворочаясь, держа крестик  двумя пальцами, на котором, мелким шрифтом с обратной стороны, были выгравированы два слова, « Екатерине Долгоруковой». Так и уснула, не разбирая постели.
      Проснулась от стука в дверь. Открыв её, она увидела соседку по общему коридору, Розу Карловну, женщину, лет пятидесяти, с увядающей былой  красотой женщины. Та, уже открывая  дверь в свою комнату, произнесла, - иди, встречай свою маму,.. приехала,.. там, внизу, и закрыла за собою дверь. Они жили на первом этаже дома. Роза Карловна в своей комнатке появлялась редко, а со своим появлением вносила какую-то ауру веселья, радости  в эту барачного вида древнюю постройку, немного обновлённую ещё совковым ЖКХ, под «шик-модерн» того времени. Были установлены  почти двухметровые ванны, проведена канализация, отопление. Кому всё это готовилось, неизвестно. На сегодня в этом строении, жил «разношерстный» народ.
         Пока она одевалась, мать уже постучала в её дверь, войдя, тихо поздоровалась, поставив  мешок из оленьих шкур у порога. Дочь обняла её и поцеловала в прохладную щеку. Мать, смеясь, не связной русской речью, произнесла, - ты, оленёнок мой, совсем стала русской.  И запаха твоего тела я не уловлю. Дочь, весело смеясь, ответила, - мама, какой запах, я только что из ванной? Потом,  посидели за чаем, поговорили об отце, братьях и сёстрах, об оленях и кормах в тундре на сегодня, после чего мать ещё раз  вышла на улицу и внесла в квартиру оленьи деликатесы и несколько больших рыб, это были муксуны и цветной голец. Вместе, всё сложили на балконе, где было морозно. Мать всегда помнила, что её дочь очень любит строганину. Время было за полудень, в  ночь она должна идти на работу.  Айя, как её звали раньше в семье, принялась готовить с мамой национальную еду на кухне. В разговоре, мать спросила её, - кого лечишь травами? Она,  почуяла  их запах, как только вошла в квартиру с улицы.
      Что, белые кружочки не помогают людям?  Дочь, отмахнувшись рукою, ничего не ответила. Продолжая начатый разговор с дочерью на родном языке, мать твёрдо произнесла,- наш край, наши болезни, и наше лекарство: олень, морж, белый медведь, травы, шаман.  А потом, все болезни к нам занесли чужие пришлые люди. До них, наш край был чистым, во всех отношениях. От чего, сейчас - шаман, знахарь, тяжело лечить человека. Только холод и долгая ночь убивают болезни…Очень мало осталось людей в наших родах,.. мало оленя… Вот и ты, перешла жить в русский чум… Станешь, как твоя прапрабабушка Катя. Едут все сюда, едут. Огонь им нужен из-под земли нашей. А что будет потом? Айя, чтобы сменить тему разговора, неприятную матери, спросила её,- Где ночевала, в тундре? Мать ответила,- зачем тундра, лечила человека в чуме, там и ночевала три ночи, сильно болел человек…   
        А сейчас? – спросила  дочь о здоровье её пациента. Мать, улыбаясь, ответила,- водка пьёт, оленя кушает…Дочь подошла к ней, посмотрела ей в глаза,  замявшись, спросила,- мама, ты можешь посмотреть русского человека завтра в больнице? А что с ним?- спросила её мать.  Сильно болеет, воспаление лёгких,  может умереть, - ответила дочь. Мать посмотрела на неё, ответила, - но врачи не дадут мне его посмотреть и лечить, они говорят,- шаман и знахарь – плохо для человека. Хорошо мама, я завтра утром спрошу у врачей, как-то задумчиво ответила ей дочь. За разговором, прошло время, Айя, стала собираться на работу, мать оставалась дома на несколько дней погостить у дочери. Выйдя на улицу, Айя поспешила на работу, а мать, после ухода за оленями, привязанными недалеко у подъезда, вернулась в квартиру.
       Придя не работу, Айя занялась своим делом, желая, в душе, чтобы медперсонал быстрее  разошелся после смены по домам, тогда, она сможет в последнюю очередь протереть полы в  палате больного и посмотреть на него. А сейчас искала причину, как поговорить с завотделения Шиманским.  Попросить  Самуила Викторовича, чтобы этого красивого больного мужчину, осмотрела и полечила её мама - знахарка. Она понимала, промедление в лечении, принесёт смерть этому человеку. Пока она убирала одну из палат, Шиманский ушел домой. Опечаленная Айя, решила наведаться к больному.
       В 21  00, она открыла палату, где лежал вчера больной, и от неожиданности замерла с ведром и шваброй на пороге палаты.  В палате никого не было, постель была свеже- заправлена. Позже, от медсестры, узнала - больной заключенный умер. Оставив всё, она вышла из корпуса отделения, подошла к маленькому домику-моргу, как его называли все – «палата  жмуриков». Постояв немного у двери морга, она собралась уходить, как вдруг услышала за дверью, какое-то царапанье. Подойдя вплотную к двери, спросила, - кто там?.. Оттуда раздался еле слышимый голос, - помогите!.. Не теряя времени, вернулась на своё место работы, незаметно взяла ключи от морга и сквозь начинающуюся пургу, вернулась вновь к моргу. Не раздумывая, открыла дверь. У самой двери,  увидела мужчину, лежавшего на полу, у её ног, которого она рассматривала вчера в палате. В глубине морга просматривались несколько трупов. Наклонившись, она тронула его за плечо, мужчина издал стон. Оставив дверь незакрытой на замок, кинулась домой. Отвязала у крыльца оленью упряжку, на которой приехала  мать, подогнала её к моргу.  Уложив кое-как мужчину на нарты, закрыла на замок дверь морга, и увезла его домой. У крыльца её ждала мать, она видела в окно, сквозь начинающуюся пургу, как дочь уехала куда-то на упряжке. Остановившись у самого крыльца подъезда, где стояла мать, попросила, - помоги! Вместе с ней внесли больного в квартиру.      
        -Кто он? - спросила её мать. Дочь, ответила, - больной, о котором я просила тебя... Осмотри его, пока я утром вернусь с работы. Мать, не глядя на больного, спросила её, - а если умрёт? – Похороним, в тундре по нашему обычаю,-  ответила ей дочь.
       Так же, как и приехала, в одном белом халате, с повязкой на лице, возвратилась на место работы. Незаметно положила ключи от морга на место. По тундре и городу набирала силу пурга. Она накатывалась закрученными валами, как приходит летний туман с океана на полуостров  Ямал, скрывая в своей белой мгле: чумы, города, технику, людей, оленей.
       Выполнив свою сменную работу, Айя, прилегла на свободную кушетку в дежурной комнате  и под сильный храп ночной медсестры, стала перебирать в мыслях всё сделанное сегодня за смену. Больше всего, она ждала с нетерпением  утра.  Потом, стараясь отвлечься от больного, которого оставила дома, вспомнила, как в осень, к ним в больницу привезли молодого водителя. Диагноза не могли установить, срочно стали собирать анализы, но явно, его сжигала высокая температура. Собравшиеся врачи, только пожимали плечами.
        И тут, в палату вошел старик, по национальности ненец. Он посмотрел на больного и не зная хорошо  русского языка, с помощью Айи, спросил у водителя, - по пути, не проезжали мимо кладбища ненцев? Тот кивнул головою в знак согласия. Трогали ли какие там вещи?- опять спросил старик. Пересиливая слабость, больной ответил, -  взял маленький колокольчик, он висит в кабине моей машины.
     Старик ответил Айе, - если до утра не отвезёт кто-нибудь колокольчик на место, он умрёт, потому, что шаман сделал так,  на месте умершего человека. И брать с места захоронения, ничего нельзя. После сказанного, удалился в свою палату.  Айя упросила несколько водителей отвезти на место злополучную вещь сейчас. После того, как колокольчик был повешен на место, больной к утру поправился. Хотя ещё пять дней отлеживался в больнице под наблюдением врачей. Сильны заклинания шаманов и знахарей на их земле, - подумала она, засыпая на полчаса  тревожным сном.   
       Утром, передав смену, она кинулась домой, на ходу накидывая на плечи меховую шубку,  зависть всего медперсонала. Мех на шубку, подарил ей брат. Подойдя к крыльцу дома, посмотрела на лежащих оленей, засыпанных снегом. Пурга продолжалась.  Перешагнув порог своей квартиры, увидела,  на разостланном, по полу матраце, лежал больной, завёрнутый в шкуру белого медведя, крепко связанный передними и задними лапами. В комнате пахло моржовым и тюленьим жиром. Возле  него, в четырёх чашках на полу, тлели кусочки шкур и ещё какого-то снадобья. Мать, сидела в положении лотоса и читала тихо, монотонно, что-то похожее на мантры. Чтобы, не мешать ей, она ушла на кухню.
      За чаем, она вспомнила статью, прочитанную когда-то ею  в газете. В статье говорилось о Хамбо-лама Итигэлове, как бессмертном ламе в Бурятии, который более 85 лет находится в недвижимом состоянии живым. Она верила в это, зная силу шаманов. Понимала и то, что пока, все народы, не смогут понять феномен Итигэлова. Пока им это не дано. Но, если будет эта тайна разгадана, то современная  медицина ступит в новый высочайший этап своего развития. Потому, наряду с научной медициной, она старалась перенять и медицину своего народа, которой владела её мать.
     Выйдя из кухни в комнату, она открыла форточку в окне, выпуская наружу лёгкое облачко дыма от благовоний в чашках. Только к вечеру, мать закончила чтение и уснула на полу у больного. Пять суток, её мать, лечила Семёна Орлова. Теперь, Айя знала многое о нём, узнал  кое – что на месте работы.  Приезжали к ним военные люди, расспрашивали весь персонал больницы –  куда делся из морга Орлов? На заданный вопрос Шиманскому – где? - он предъявил им Акт о смерти Орлова, подписанный им и ещё тремя  врачами. Всем им грозили  тюрьмою, сроком, как у Орлова.  Трясли всех. Спрашивали и Айю, но она только смотрела на людей и молчала. Её отпустили сразу, посчитав, как  непричастную  к этому происшествию. Пурга замела все следы.
      Мать Айи, после того, как Орлов открыл глаза и тихо заговорил, уехала в тундру. Перед уездом, они с дочерью открыли шкуру, в которой находился Семён несколько дней, покрытый обилием жира. Айя, не смущаясь наготы тела Семёна, перенесла его, вместе  с  матерю,  в ванну. Тщательно отмывая жир на теле Семёна, она радовалась выздоровлению этого человека, стройному и красивому, хотя очень ослабленному болезнью. Ей казалось, такому же молчаливому, как и она. Вымыв его в ванной, перенесли на постель.
        После всего, рассматривая жировые разводы на мездре шкуры, мать сказала ей на родном языке,- пять детей будет от него и у тебя. Как у русской Кати, давно.  Смотря на мездру, хотела сообщить ей ещё что-то, но сдержалась, нахмуря свои брови.  Потом свернула плотно шкуру, произнесла, - скрести шкуру, в тундра нужно,.. ехать надо…   Дочь задала ей вопрос, - как появилась здесь у неё медвежья шкура. Мать рассказала, что шкура белого медведя находится постоянно при ней на нартах. Потому, что  по пути, она иногда лечит людей в тундре,  как лечила недавно мужчину в одном из чумов. И мало где придётся ночевать среди снегов.  Но, после каждого человека, которого она лечит, нужно тщательно шкуру скрести, чтобы не передавалась болезнь от человека к человеку. Это следует  делать в тундре.  Рассказала ей, какими травами и сколько времени поить Семёна отваром из них. Чем окуривать Семёна два раза в сутки. Напоследок,  пообещала скоро проведать больного. Уже, будучи у упряжки оленей, она словно предупредила дочь, - Уколов не делай ему, он молодой и скоро поправиться. А то могут догадаться люди, что ты кого-то лечишь по покупке лекарств.  На шестые сутки, днём, её упряжка растворилась во мгле тундры, в направлении Байдарацкой губы.
     Айя, как и прежде, работала в ночь, убирая помещения и ухаживая за тяжелобольными. Ни единым движением или словом стараясь не выдать своей радости, что спасла с матерью Семёна. Часто, будучи днём дома,  она  тайком рассматривала его, когда он начал передвигаться по квартире. Ей казалось, что она ещё ни разу за свою короткую жизнь, не видела такого красивого мужчину.  Уходя на работу, просила  его меньше двигаться по квартире, пока её нет дома, так, как Роза Карловна иногда бывала дома и могла заинтересоваться малейшим шумом в её комнате. А так, большинство времени она проводила где-то в квартире одинокого, как и она мужчины. Иногда, по выходным, Роза Карловна чуть «брала на грудь» коньяка и просила Айю придать её голове «приличный вид». Она помогала Розе Карловне помыть голову, иногда мыла ей спину, после этого, тут же, в её  комнате, делала ей прическу. По окончанию работы, Роза Карловна, неизменно доставала новую бутылочку коньяка, большую плитку шоколада  и непременно два яблока или апельсина. Айя не пила спиртного, лишь пригубляла рюмку и кушала шоколад. Так, они часами могли сидеть за журнальным столиком и беседовать на разные темы. Из бесед ранее, она узнала, что Роза Карловна, давно была осуждена на пятнадцать лет лагерей за участие в ограблении  одного из филиалов банка в Ленинграде. Их, была целая группа мужчин и одна женщина – она. Некоторым - «вышка», некоторым дали по 25 лет лагерей, ей – 15 лет лагерей. Здесь она доживала свои годы, хотя, по её виду, до смерти ей было ещё  очень далеко. Мужчины заглядывали к ней редко.
      Однажды, беседуя, сидя за столиком после укладки волос, Айя заметила у неё между распахнувшимися полами дорогого халата, на внутренних сторонах её обнаженных ног, выше колен, надпись по вертикали синего цвета крупными буквами. Наколки она видела и раньше у разных женщин Воркуты в банях, летом на улице, в поезде, такие «узоры» ей не удивление, особенно сегодня, но помогая мыться Розе Карловне, не замечала раньше этого, так как она всё время находилась в воде, где плавала густая пена шампуни. Сейчас, Роза Карловна, находилась немного под «парами» коньяка, а пила  неизменно только его.  Заметила то, что Айя пристально посмотрела ей между ног, она, не стесняясь её, откинула полы халата  в стороны, раздвинув  пошире ноги произнесла,- читай! Айя, мгновенно про себя прочитала  татуировку, там было написано: на одной стороне одной ноги - « шире не», на другой ноге -  «раздвинешь». Роза Карловна,  улыбаясь, поправила халат, допила стопку и произнесла,- всё было в молодости! Погулять бы ещё так, как в  те года и умирать можно!.. Потом, окинула Айю всю глазами, словно впервые её увидела,  спросила, - а ты, наверно, ещё никогда не раздвигала ноги перед мужчиной? Что-то я парней возле тебя не вижу… Видная девочка, ничего из себя. А раз красивая – должна уметь и жить красиво. Почему живёшь затворницей?  Её слова Айя поняла сразу, ей и мать часто рассказывала, посещая её, об обычаях, и неписаных законах своего народа. Но она хотела жить так, как жила её прапрабабушка Катя – один муж. От слов Розы Карловны, Айя покраснела и начала собираться домой. Роза Карловна, продолжая смеяться, видя её смущение, кинула ей  вслед, - а ты попробуй!.. Будешь пьяная без коньяка… До полного головокружения…
      Сейчас, она ходила реже к ней, зато дома,  натянула тёмную  ширму, за которой стоял диван. Ширма  разгораживала её квартиру. Сама спала на раскладушке, которую прятала в кладовку, уходя на работу. Сеня, как его она нежно называла про себя, спал за ширмой на диване. Хотя, Роза Карловна, почти никогда не заходила к ней, всё же Айя опасалась её глаз. И как раньше,  все вопросы решались в коридоре  или в комнате Розы Карловны.
   Теперь, она старалась нигде не задерживаться после работы, попутно закупая продукты в магазине, спешила домой. Готовила кушать, кормила Семёна и ложилась спать днём. В ночь, на работу. Проходили дни, месяцы…Больной окреп.  Пришел март месяц. По дороге с работы, она купила несколько  цветов, поздравила Розу Карловну с праздником 8-го Марта и прошла в свою комнату.
     Ей шел двадцатый год. С парнями она не дружила, хотя иногда ходила на дискотеку. Танцуя со сверстниками, ей казалось, что один - сильно прижимает её к себе. Второй – шепчет что-то вульгарное на её ушко, щекоча шею. У третьего – потеют руки. Так и уходила домой с дискотеки, не разрешая кому-нибудь из парней  проводить себя домой. 
       Приготовив  праздничную еду, они позавтракали вместе, долго разговаривали  тихо за столом. Семён рассказывал  ей много о себе, о его родственниках. Поздравил Айю с праздником 8-го Марта. На завтра у неё, был выходной день. Посмотрел немного черно-белый телевизор, выключил освещение, легли спать. Спустя несколько минут, она поднялась с раскладушки, прошла за ширму, сняла из себя всё бельё, села на диван к Сене. Всё произошло просто. Она, нежно целовала его губы, щеки, потом легла рядом  с ним под одеяло. Утром, долго находились в постели, лаская друг друга. Семён очень жалел, что не может ей подарить в этот день, большой букет цветов, повести её в театр. Слушая его сожаления, Айя, прижавшись к нему всем своим телом,  прошептала  на ухо,- Сеня, ты вчера и сегодня и так подарил мне много радости и надежд. И она вспомнила слова Розы Карловны:  «…будешь пьяная без коньяка…». Хотя она и не была никогда пьяная от спиртного, но став женщиной, ей было очень приятно ощущать возле себя Сеню… А иногда от их близости,  проваливаясь в небытие, как ей казалось, она улетала очень высоко, от этого,  ещё крепче прижимала своего Сенечку к себе. Из самого начала их отношений поняла, «летать», со своим Сенечкой, намного лучше, чем пригублять горький коньяк. А вот шоколад?..  Подумала  немного, всё же отдала предпочтение Сенечке.   
      Так шли дни общей их подпольной  жизни. Семён понимал – долго в квартире Айи не просидишь. Уехать отсюда вместе с ней - нельзя, у него нет документов. Прожив некоторое время с ней, он понял, это чудо тундры, он никогда не оставит. Как мужчина, понял и другое, все  московские «бестии», не годятся Айе и в подмётки. Хотя, «выступают» здорово. В один из дней, Семён задал ей вопрос, - а если всё это, как-то провалиться, и меня заберут в лагерь? Айя вздрогнула, она была уже в положении, хотя Семён этого не знал, тихо ответила, - я тебя не оставлю. Я выкраду тебя из лагеря. Он, нежно погладил её по обнаженной округлой  груди, целуя это творение бога, улыбнулся, спросил, - как? А ты убежишь, а я на оленях увезу тебя к родителям в тундру, если нужно будет, до самого острова Белый, где жила моя прабабушка Катя.  А нет, так уедем на Юг  к хантам в тайгу, там, у мамы есть родственники. И она, растянула в улыбке свои красивые губки,  сузив глаза с черными зрачками, утопая головою в своих черных волосах, прошептала, - « …увезу тебя я в тундру…».
        Как ты узнаешь, когда я убегу, и удастся ли мне это сделать?  Мне знать не нужно, я, по приезду в тундру к лагерю, буду разжигать маленький костёр на увале, и ты увидишь, куда, и когда бежать. Семён засмеялся, произнёс, - а если вместо меня, приедут охранники? Я ускачу на оленях от них, - ответила серьёзно она. На этом и закончилась их печальная шутка.
      Всё же, роковой час пришел. Говорят же люди, - не делай заранее для себя гроб и крест – жить будешь долго. А если и заготовил гроб, то засыпь в него рожь и пусть будет он постоянно занятым этим злаком. Рожь, ещё на Киевской Руси, в те времена и сейчас, носила и носит название – ЖИТО. Жить, ЖИЗНЬ. Но от своей судьбы, никуда не денешься. Судьбу – конём не обскачешь. Так, вышло и с Орловым Семёном.  Поздно в ночь, когда Айя была на работе, он вышел в первый раз на улицу, после нескольких месяцев «заточения», хотя и сладкого, в квартире Айи. Нужно выйти на улицу, посмотреть небо. Какое оно здесь? – подумал Семён. Над тундрою стояли солнечные дни, был,  нескончаемый, казалось  вечный полярный день. К концу дня, солнце скатывалось ближе к  горизонту, и вновь не заходя, поднималось вверх. Выскользнув незаметно на улицу, он, неспеша,  пошел по узкому тротуару. Пройдя несколько кварталов, услышал, как рядом, у тротуара затормозила машина. Просмотрел в её сторону, понял – всё! Приехали.  Из остановившегося милицейского УАЗика, вышел человек в милицейской форме и позвал его. Семён остановился. Милиционер подошел к нему, представился и потребовал документы. Всё случилось так быстро, что он не мог  что-то сказать.  Потом ответил,- у меня нет документов. К ним подошел водитель.
       Что Палыч, заминка вышла? – спросил он у напарника. Да вот, человек в четыре часа ночи прогуливается один и без документов. Оно-то хотя и светло сейчас, да у нас, сам знаешь, город «колючий», вокруг лагеря. Потом прервал речь, спросил у Семёна, - живёшь где?  Адрес? Видя, что тот замялся с ответом, он положил ладонь на кобуру с пистолетом, приказал, - пройдёмте в машину! Вы задержаны до выяснения личности, и обратился к водителю,- Гриша, открой со стороны «ограды» дверь. Семён сел в машину, дверь захлопнулась, щелкнул замок. «Воронок», покатил в участок. Семён, словно в последний раз на свободе, взглянул на небо, видневшееся в окошко машины, подумал,- а небо-то всё в «клеточку».  В машине, на окошках крепилась защитная из металла сетка в клетку.
       Долго выясняли органы, кто он? За это время он потерял два зуба, и получил перелом ребра. Молчал. Орлов назвался другими ФИО, сказал, что он приехал только что в Воркуту, документы украли. Дознание, велось с пристрастием. Органы – есть органы. На то они и проверяют на крепость людские органы. В милиции, сообразили – молчит, значить срок за ним – беглый…
     Срочно его фотографии полетели во все лагеря, вплоть до Лабытнангов, Салехарда и других не столь отдалённых мест. Пришла «весточка» и в лагерь, где был начальником полковник  Журов Владимир Францевич. Его «хозяйство» располагалось почти рядом с Воркутой.
  Утром, как всегда, секретарь положила почту на его стол. Просматривая бумаги, полковник Журов раскрыл, как он всегда думал только в мыслях, одну из «шняг», объёмный конверт. И на него, из серой бумажной ксеры  смотрел – Орлов Александр Иванович. Мистика!.. Тут его глаза пробежали по приложению к фотографии… «НЕИЗВЕСТНЫЙ» Господи! Наверно сын Сашки, бывшего его товарища по службе в прошлые, далёкие дни. Так походил на Сашку Орлова человек на фотографии.  Быть может это просто поразительное сходство людей?  Бывает и такое…
      Когда его повысили в звании и предоставили «вотчину» под Воркутой, он, конечно, не возрадовался такому назначению, но третья звезда на погоне, сгладила «неудобства».  Знал, не век вековать здесь. Это, так сказать, неудобная перекладина в служебной лестнице. Сколько таких, как он, шагали по ней к погонам генералов?  Потом, у него хорошие связи в Москве, помогут. Читая  короткое, сообщение на предмет опознания человека,  как он думал, Орлова - младшего, про себя, прикинул - никому ни слова. Поручу  разобраться во  всём  старшему лейтенанту Агееву, пусть и молодой он, зато – «могила».  Со своим замом, подполковником Филимоновым, мыслями откровенно делиться не стоит. Зам – есть зам, матёрый и вдруг чего, опасен. А вот Агеев -  щенок, и пока ещё будет долго ластиться у его ног, повизгивая. И вообще, нужно вести это дело  так, как ничего и никого не знаю.
      Тем временем один из врачей, который  принимал участие в подписке заключительного  акта о смерти  Орлова - младшего, опознал, по везде расклеенным в городе фотографиям, человека, которого врачебная  комиссия посчитала ошибочно умершим. Боясь того, что было с ними, при расследовании пропажи  «мёртвого» из морга, он «стукнул» в милицию – кто есть этот человек? Так, постепенно, спадала маска с лица Орлова. Милиция сообщила в лагерь Журову. По его указанию, Агеев срочно выехал в Воркуту  и по приезду  обратно, всё доложил. От его доклада, у полковника Журова, полезли глаза на лоб.  ……… твою мать! - воскликнула его душа. Сдали,.. «забыли»,... конвой,.. Шиманский,.. «пропажа» трупа. Был этапирован  в его лагерь… Отсутствие Акта о погребении.  Почему не доложили ему?! Нажав кнопку, он  затребовал бумаги, последних этапов, с подборкой о заключенном Орлове. Потом, читая, он обнаружил  приписку о «потере» заключенных в период этапа по причине смерти. Орлов  Семён Александрович,.. статья,.. «скончался», Акт о смерти… Причина смерти - крупозное воспаление лёгких.  Ну, и сука, Шиманский! Освободил!»… Сколько «огрёб»?  От кого? Вторично просмотрели бумаги вместе с Агеевым, чтобы лишний раз не вводить его в курс дела. Точно, Орлов - младший. Этап из Забайкалья,.. статья,.. болезнь,.. скончался в Воркуте,.. Акт о его смерти…Подписи… Ну,..  Шиманский!..  Удружил… Придурок! Это ему не прошлые времена, когда умерших зэков, в период этапов, складывали штабелями вдоль железнодорожного полотна на Воркуту. И то, обязательно, на большом пальце ноги, бирка с номером зэка. А когда тундра оттаивала, их хоронили. Вновь наливаясь кровью, подумал, - Придурок! Потом, по размышлении, у него родилась новая мысль о Шиманском, - а может, и нет… А вдруг это приказ чей-то?.. Нужно быть осторожным и ещё раз осторожным…  Да…
       После просмотра документов, Журов, спокойно, с безразличием в голосе, произнёс,- Ты,.. товарищ старший лейтенант, как-то аккуратно забери у ментов этого зэка и приконвоируй его в  наше «заведение». Без приказа. Гм,.. человек-то он «наш», заключенный, потом решим, что к чему? А тебе ведь скоро, очередное звание… Журову что-то подсказывало, - этапируй Орлова- младшего в лагерь! И тут же думал,- на каком основании брать «мертвеца»? Он до нас не дошёл… Вопрос…Был бы это не Орлов, было бы проще. Выявили  халатность, и пусть разбираются. Как в песне,- «…разбирайтесь черти сами, как хотите…».
       В  милиции, передали им Орлова, покрутили немного голову. Но, наверно, «свыше» помогли, - передать без «бумаг». Кто там, вверху?.. Журов почувствовал,… кто-то есть. Хотя, уж очень, сказочная смерть Орлова, потом его исчезновение, опять появление. Наверно провал в чем-то вышел, а милиция случайно подобрала? Всё же  некоторые «отпечатки» от их лагеря остались в милиции. Агеев и два человека охраны привезли Орлова в «больничку» к Шиманскому. Один из конвоя, увидя Орлова, замер на месте, с открытым ртом, словно увидел пред собою приведение, это был конвоир Хватов. И пока Агеев ходил с зэком в «больничку», он долго соображал, что к чему.
      Агеев, был в гражданской одежде, выйдя из машины с Орловым, вместе  направились  в «заведение» Шиманского, конвою приказал – носа, не показывать. Идя к Шиманскому в кабинет с Орловым, Агеев предупредил его, похлопал ладонью по карману брюк – если что – кончу здесь, на месте. Второй раз, похороним точно. Сам знаешь – дважды, мимо могилы, не проходят. Войдя в коридор помещения, Орлов наткнулся на Айю. Как он боялся этой встречи.  И вот, прямо у порога…Та, увидя его, выронила из рук ведро и швабру, хотела что-то спросить его, но Семён спокойно наклонился, подобрал инструмент труда, передавая ей, словно незнакомой женщине, так выразительно посмотрел на неё при этом, что та, всё поняла. Особенно, когда услышала голос идущего следом за ним человека,  - «Не останавливаться! Иди прямо!». И они проследовали в кабинет Самуила Викторовича. Айя, прошла в подсобное помещение, там выпила холодной воды, поняла точно – её Сеня, арестован. Как? Что? Где? Не знала. В тот день, она как обычно радостная пришла с работы,  не обнаружив Сени в квартире, вся похолодела, не знала, что и подумать. Заговорила с Розой Карловной о хозяйственных делах. Ничего подозрительного. Где он? А позже,  увидела его фотографию, приклеенную у входа в магазин, с просьбой органов ВД города, к населению, помочь  опознать человека. Сначала она хотела побежать в органы, защитить ей дорогого человека. Тут же себя спросила – как?! Успокоившись, пришла к мысли – главное не навредить ему.  Прошла неделя, вторая, в милицию она не обращалась. И вот…Встреча. Даже обнять нельзя.
    Войдя в кабинет Шиманского, Орлов остановился, вошедший за ним Агеев приказал ему – садись! Шиманский сдвинул на нос очки, посмотрел бегло на них, проронил обычные для врачей всей территории бывшего СССР, слова, - товарищи, я занят… Агеев, сразу, беря «быка за рога», отозвался,- ничего, Самуил Викторович, придётся, оторваться от дел насущных, и может быть на долгие годы.  После пробного словесного шара, он кратко изложил цель своего визита. Когда Шиманский выслушал его, он почувствовал себя, как мышь, загнанная котом в угол, в котором нет спасительной норки. А рыть её, как говорят – поздно.  Вызвали врачей, которые подписывали Акт о смерти Орлова. Опознание произошло тут же с  положительным исходом. Орлов молчал, глядя в кабинетное окно, словно всё это происходило не с ним. У него и сейчас перед глазами стояла его Айя, испуганная, растерянная и,.. такая красивая, близкая. Молчали и врачи, понимая, какая угроза нависла над ними за  так называемый, легко выражаясь, «пробел» в работе. Лагеря совсем рядом…
      Агеев положил Акт опознания в папку, поднялся, произнёс, - до скорого свидания!.. Вывел заключенного в коридор. Орлов попросился в туалет. Агеев, вместе с ним, проверил туалетную комнату, на предмет возможности побега, состоящую из двух помещений: туалета и умывальной прихожки,  вышел в коридор и стал у двери. В это время, к двери туалета, подошла женщина с ведром,  и шваброй в руках, она взялась за ручку двери, но Агеев остановил её, - нельзя! Занято! Женщина тихо попросила, - я только возьму пол-ведра воды, полы нужно мыть… Он, поколебавшись, разрешил, впустил её и закрыл за ней дверь. Послышался шум проточной воды. Женщина стала ближе к двери туалета и четко проговорила, - Сеня, я буду ждать тебя осенью у лагеря, как мы договаривались. Это была Айя. Конечно, она не знала, где будет он завтра, но по расследованию пропажи Орлова из морга, врачи говорили между собою, куда направился дальше тот этап, от которого и отстал по болезни Семён.   Закончив ночную смену, собралась идти домой и вдруг увидела Семёна с неизвестным человеком. Проследила за кабинетом заведующего, до тех пор, пока не вывели Семёна. Тот заметил её и  потому попросился у Агеева в туалет. Немедля ни секунды, Айя взяла ведро в подсобном помещении и направилась к туалетной двери. Агеев, понимал, что он находится не в лагере, и здесь не осуждённые, потому пропустил женщину набрать воды, но всё же, потом открыл дверь в умывальник. Женщина с повязкой на лице напустила в ведро немного воды и удалилась восвояси. 
     Возвратившись в лагерь, Агеев, подробно изложил Журову  свои действия в Воркуте. Журов спросил, - где Орлов? На что Агеев ответил, - в изоляторе, на санобработке.  Ты вот что,- обратился к Агееву Журов,- позови мне подполковника Филимонова.  Ты свободен.  И Агеев покинул кабинет.     Полковник остался один на один со своими мыслями. Итак, Орлов - младший нейтрализован. Главным вопросом стал: Кто стоит за Шиманским? Кто дал ему добро на «списание» Орлова?  Как он попал на свободу? Вопрос, как попал в  милицию Орлов?  Ясно. «Подобрали» ночью. Отсюда следует, Орлов находился с периода его «смерти» по то время, как его «выловили»,  в Воркуте.  Где? Кто лечил?   Целая абракадабра.  Вопросов возникло много, как бы, не поскользнуться. Встречаться с заключенным Орловым, он пока не хотел. Может быть больше от стыда за своё мерзкое прошлое, когда они посадили по навету его отца – Орлова - старшего.   Ему и в голову не приходило то, что в этой истории много стечений обстоятельств. Ближе всего, в голове, стояла мысль, – без Кобозева и двоих его «товарищей», здесь не обошлось. Всё-таки, этап из Забайкалья Орлову, кто-то наверно «прописал».  Чья рука? Насколько она крепка? Зачем было нужно этапировать простого зэка на такое расстояние?  И он решил, пока не «грубить» с Орловым. Вдруг он, как бы прозрел; а может Орлов - младший «копнул» об отце, и кто-то решил моими руками убрать  его? Пользуясь, тем, что он для меня опасен. Значит, этот «кто-то», знает, что он опасен мне? В таком случае – хрена!  Достаточно, старшего - Орлова. Хрена вам! Сейчас не те времена, можно и покаяться при «хозяине» страны. Да, загадка… Срочно нужно как-то связаться с Кобозевым. Он, всё-таки там и Журов  непроизвольно посмотрел на потолок. В дверь постучали, вошел его зам – подполковник Филимонов. Подойдя к столу, спросил, - вызывали товарищ полковник? Присаживайтесь,- пригласил его Журов, кивнул головою в сторону ряда стульев. Филимонов присел на стул и посмотрел на начальника.
      Я, вот что хотел сказать, тут Агеев проконвоировал бывшего «умершего» заключённого, который был направлен к нам этапом из Дальнего Востока. «Умер» он в Воркуте, у Шиманского, потом, его «труп» куда-то пропал.  И вот, недавно, его «стреножила» милиция, опознали. Оказалось, он жив. Фамилия его Орлов. Прошу, проконтролировать  его распределение на работу. Чтобы  его, ну,..  определили на «вакантное» место, временно, пока разберёмся – что и как? Понимаете, Сергей Исаевич,  за ним стоит много загадок. Подполковник ответил, - хорошо Владимир Францевич, - всё? Да,- ответил  Журов.
       Выйдя из кабинета начальника лагеря, подполковник подумал, - что-то не так. Он знал этот случай с «мертвецом», ему мельком уже «шепнули». Это было несколько месяцев назад, а так, как зэк не пришел к ним по этапу, его это не волновало. Но, почему Журов доверил этот случай вести Агееву, минуя его, не понимал?.. Может быть, не доверяет мне? Нет, тут что-то не так. Кто он этот Орлов? И тут ему на память пришла мысль. Орлов, Орлов… Он служил здесь более пятнадцати лет, «вырос» до подполковника… Да, был здесь один Орлов… Пристрелили при побеге, и ещё одного заключенного, который был с ним… Так, так… Как же фамилия этого узбека или таджика? Ну, ладно, нужно узнать, что и как произошло? Тогда он хорошо запомнил, что преследовали беглых – Хватов - сейчас младший лейтенант и с ним - «оленевод», так культурно звали в лагере Куваева. Да, да,.. «Кувалда»…  Помнит, помнит он их доклад. Тогда, «хозяин» был ещё старый, до Журова… Нужно побеседовать, осторожно с Хватовым, решил он. Не зная пока  того, что спустя несколько дней, он получит секретное указание из Москвы генерал-майора  Шумова.
        На другой день, Журов, побывал в Воркуте. Связался с Кобозевым, сообщил, что позарез нужно встретиться с ним. И спустя, немного более чем через неделю, уже сидел за столом в квартире Кобозева. Уютная «сталинка», шикарная кожаная обстановка, жена, дочь и внук. Стоп! Внук Кобозева, казалось ему, был похожим на Орлова - старшего. Черт возьми! Мне уже кажется… Нервы,   нервы, полковник, приказал он себе. Все дети очень походят друг на друга, и он вновь взглянул пристально на внука Серафима, хотя, – Орлов!.. Сидя за столом, в этакой идиллии, он и в мыслях не представлял себе, как это всё представляется Кобозеву в его личной жизни. А это было так - возьми и застрелись! Но, Серафим успокаивал себя тем, что сразу же переключался в мыслях,  на – «черт с ним!». Родила-то моя дочь. Но тут же, дальше, сама по себе следовала мысль,- а дочь – моя ли?.. После чего, чертыхаясь, уходил от внука. Ад!!.. Конечно, Журов этого пока не знал.
     Жена Серафима, сменяя на столе блюда, приветно повторяла,- попробуйте вот это, сама готовила… Журов, как гость привез ей несколько песцовых шкур, для Серафима, шкурки утробных оленят – «пыжик». Ну, ещё там, рыбы, икорки и кое- что другое. Всё передали ему друзья, которые «отоварились»  на Тазовском.  «Доскакал» он в Москву  на военном вертолёте.  Взяли. Куда они денутся? Сегодня как; сидишь в кресле в кабинете, или в вертолёте, а завтра – у меня, на нарах.  С аэродрома, взял его сам Кобозев служебной машиной. Сидя рядом с Кобозевым, он рассматривал Москву, новые появившиеся строения, иногда поглядывал на погоны генерал-лейтенанта на плечах седеющего Серафима. После сытного обеда, вышли покурить на лестничную клетку. Только Журов открыл рот, как Кобозев приложил палец у своих губ, что означало – молчи! Покурив досыта, отправились на сон. В кабинете, Кобозев шепнул - всё завтра…
       Утром, к нему в спальню, вошел Кобозев и кратко произнёс, к десяти, за тобою заедет мой водитель.  Потом, подмигнул ему и уехал на работу. Точно, в десять, в квартиру вошел мужчина в гражданской одежде и… - Товарищ полковник…, Журов остановил его речь рукою, быстро оделся, привёл себя в порядок, после чего оба спустились лифтом вниз, сели в авто и вскоре остановились у сквера, недалеко от Лубянки. Это место Журов знал с тех времён, когда ещё работал здесь. Шевельнулось и заныло сердце.  На него, нахлынули воспоминания о молодости.  Сколько лет прошло?! «ХОЗЯЕВА» меняются, а мы всё те же, только седеем, да звёзды тяжелеют на наших плечах.  А ответственности, как вроде того, меньше  стало, - подумал он.
     Водитель проводил его прямо в руки Кобозева. О!  Рядом с Кобозевым, стоял Шумов Ян Олегович – генерал-майор.
       Ну, здравствуй!.. Здравствуй, Владимир Францевич! Сколько лет?.. Сколько погон сменилось у нас на плечах?- пожимая крепко его руку, воскликнул высокопарными выражениями  Ян Олегович. Ещё пару горячих лобзаний Иуд…Похлопывание генерала по его спине, как-то непроизвольно вызвали у Журова мысль, подумал, - он-то может меня хлопать, а вот мне его – нельзя…Генерал…
       Ну, к делу,- произнёс Кобозев,- время не терпит. Да, не терпит, - поддержал его Журов. И он рассказал им всё о том, почему приехал к Кобозеву.  В конце рассказа, Ян Олегович словно посоветовал,- ну, и чего думать, к ногтю его и всё. Кто-то не довёл дело до конца, так доведи ты…
      Как? – даже с  удивлением, спросил его Журов. Он, не ожидал такой краткой и наглой  развязки дела, со стороны своих «повелителей»…
      Ну, так, похорони его и делу конец.  Акт о его смерти  давно есть, - дополнил Ян. Тебе осталось только составить Акт о его захоронении и приобщить эту бумажку к делу. И всего-то…
       Журов, посмотрел поочерёдно на них и понял, Кобозев, тоже даёт ему добро на убийство Орлова - младшего. Кровь бросилась Журову в голову, и он хрипло ответил, - а хрена не хотите?!  Вы здесь, а моими руками там?  Не-е-ет! Вместе делали, так вместе и доделывать нужно, он умолк, потом добавил, - не убивать его, а как-то иначе решить этот вопрос.  Шумов, посмотрел на Журова, и как-то сожалеюще, произнёс, - Дурак ты Владимир! Потому и в полковниках ходишь  до сих пор. Может ему справку выписать в Москве о его освобождении  из лагеря?  Этот укол Журов не смог выдержать.
     Ян, я не убивал Сашку Орлова,  мы все только подписались! И руки мои не в крови. А ты,.. сейчас…
     Его речь прервал Кобозев. Он, с простотой в голосе произнёс, - как сказать?.. Как сказать?.. Наступила тишина. Сейчас, каждый из них, словно окунулся в тот период жизни, когда ещё служили вместе с Орловым Александром. Это был способный, честный и принципиальный чекист. Но, чуть выше его, кто-то этим был не доволен и «рекомендовал» всем им подписать  «липовое дело», заведённое  на Орлова, что они втроём и сделали. 
      Кобозев,  уже примиряясь, добавил,- у генералов всегда руки в крови, то ли на войне они, то ли в кабинете. Одна наша подпись, уже кровью будет начертана. Понял?
     Журов тут же ему ответил,- Серафим, я - не генерал…
    Вот потому ты и не генерал, что боишься крови,- вновь высказался Ян. Да пойми ты,- продолжил он, - уже всё есть – человек, Акт о его смерти, осталось только, - и  он замолчал. Журов интуитивно почувствовал опасность и холодок  от Шумова. Вот кто переправил этапом Орлова-младшего ко мне… Ну-ну-у… Точно он! Такая нахрапистость, наглость. А он, хотя и был полковником, как его сейчас упрекнули здесь, но  думающим аналитиком и более честным, чем они. Ишь ты, - «…осталось только…»  Конечно, в молодости «подковали» его порядком на Орлове - старшем. На всю жизнь. Теперь, он не подписывался на такие дела, и не подписался бы сейчас за любые погоны. И как-то, само собою, ему, в этом месте, между двумя генералами, может и некстати, на ум пришел анекдот:
           Упали в охотничью яму - западню; медведь, волк и лось. Сидят в западне сутки, трое, шестые – жрать хочется - страх! Волк  «снюхнулся» с медведем тайком и говорит лосю,- ты, рогач, травоядное животное, а мы – мясоеды. Давай мы тебя съедим, а то всем троим, будет каюк здесь. Смотришь, потом, может как-то мы с медведем и спасёмся. Лось, прикинул: в западне не развернуться ему, шибко тесно. И говорит им, - я согласен. Только вы исполните мою последнюю, предсмертную  просьбу. Дело в том,  когда я родился, мне мама что-то написала, на моей заднице. До сих пор, я не могу прочитать. Так что, прошу, прочитайте мне пред смертью. Те, хором, – конечно, сохатый! И оба к заднице лося. Только свои морды туда, тут лось как даст им обеими копытами задних ног и… Волка насмерть, а медведь хватился за голову и умирая произнёс, -  ИДИОТ! ЗАЧЕМ Я  СУНУЛСЯ  К ЗАДНИЦЕ? Я – ТО, И ЧИТАТЬ НЕ УМЕЮ! И, издох тут же.
      Да, - подумал он о «сотоварищах - подельниках». Точно, как в западне. Только вот четвёртого из нас не хватает – Яйцеедова Кольки, сидит где-то, яйца парит, говорили, под Новороссийском где-то.
        Не о такой встрече с Кобозевым  мечтал Журов собравшись ехать в Москву. А они, сейчас, оба подводят его к новому убийству. Нет!.. Так дело не пойдёт,  его руками… Пусть, не прямо его руками, но… И он, после их слов,  словно рубанул им, - а вы хотя знаете, кто за Орловым-младшим  стоит? Кто его этапировал в Воркуту?  Зачем? - Олухи! Корчите из себя умников. А вы не думаете, что завтра или чуть позже, можете оказаться у меня в лагере?  Конечно, не в качестве гостей, а в качестве зэков. И я, вместе с вами.  И знайте, пусть я лишусь и полковника, но Сашкиного сына, убивать не стану. С меня достаточно прошлого… Я, сегодня, не могу посмотреть ему в глаза, хотя он и в моём лагере. Вы, хотя сегодня, понимаете то, что его отец не виновен ни в чем? Ведь мы уничтожили семью нашего сотрудника,.. товарища!.. И тот, кто рассчитывает моими руками это убийство провернуть  сегодня, пусть не надеется на это. Просчитался!.. Можете, как вы говорили и справку об освобождении выписывать ему, с красной печатью…
       Ян спокойно спросил,- а куда ты денешь его, если справку не выпишем? Журов с ненавистью взглянул на него, он твёрдо понимал то, что сейчас Ян творит «погоду», а Кобозев, следует его словам. Конечно, Журов понимал и то, что мочиться против ветра прямо сейчас, в этом сквере, плохо. Можно, пусть и полковничьи брюки, но обрызгать. И ответил своим «друзьям»,- приеду в лагерь, видно будет. А вам скажу, коль вы такие умные, а ум я ваш знаю ещё с того времени, когда мы были лейтенантами, смотрите здесь не обложитесь.  Потом посмотрел на Кобозева, попросил,- Серафим, прикажи водителю отвезти меня  к тебе домой за вещами и на вокзал. Всё…  Он, не прощаясь, повернулся и пошагал к машине. Шумов пристально посмотрел ему вслед и после его слов, – «…кто его этапировал?..», подумал, - много хочешь знать полковник, умрёшь быстро…
       Того дня, Журов так и не уехал в Воркуту, уговорил его Кобозев остаться  у него ещё на пару дней. Ему импонировал этот прямой, справедливый и дельный  полковник, не то, что Шумов. Потому, Журов и был сегодня ещё только полковником. Как говорят: - он не был «мылом». И если честно, то на сегодня, он, Кобозев, с превеликим удовольствием распрощался бы со всеми своими «удобствами» и с погонами генерал – лейтенанта.  Уехал бы в ту же Воркуту полковником или ещё куда-нибудь, хотя к чёрту на кулички, чтобы только не видеть всего  этого в Стольном - граде и не решать какие-то  «кровяные» вопросы. И жена с дочерью, пусть хотя бы один раз за свою жизнь, посидели над «очком» в холодном туалете. Может, приморозило бы им кое-что, и на мужиков бы меньше прыгали.  Но, наверное, им и это не поможет. И он, с тоски, рассказал Журову всё, как на духу,  об Орлове Семёне, о своей дочери и их с женой внуке. Тот, выслушал его «исповедь» молча, потом спросил его,- Серафим, как же ты мог так расправиться с отцом своего внука? Вы, хотя понимаете с Яном – что  натворили? Ну, Ян,..ладно - а ты?!.. После чего добавил,- озверели вы все тут, в Москве, особенно в последнее время. Шлёте этапами к нам и виновных и невиновных.  Потом замолчал, смотря прямо в глаза Кобозеву. Неожиданно спросил у Серафима, - а вдруг так выйдет, что «они», верха возьмут в Москве? Займут наши места в кабинетах?.. Ну, пусть нас к тому времени  уже может и не будет, а дети, внуки наши?.. Тогда что? Опять будем петь, - «… раздайте патроны поручик Голицын…». Серафим молчал. Не дождавшись от него ответа, полковник произнёс, -  Ладно…  Я завтра уеду в Воркуту, и что-то решу на месте. Но, вы тут, вдруг чего, «крышуйте» меня там. И скажу тебе Серафим, на всякий случай, как говорила монашка монаху,…….. –бережённого бог бережёт ….., имей заранее готовую справку об освобождении Орлова-младшего. Кобозев, не понял шутки полковника, но с благодарностью посмотрел на него. Хотя Журов и сказал, что,  « решу на месте», но он, уже знал твёрдо, свои руки он больше не замарает кровью Орловых. Да и не только  их… Что стоит расправиться с одним человеком в лагере, как говорят – нет проблем! Только шепни и «перо» в бок…  Главное то, никто не хочет  марать свои руки в кровь, даже косвенно, каждый стремиться сделать это чужими руками. Кровь – то, она как? Возьмёт и проявиться на погоне, в любое время службы… Особенно, в неподходящий момент. Прощаясь с семьёй Кобозева, Журов посмотрел на внука Серафима, - копия Сашка Орлов,- вновь подумал он. И чего только не бывает в жизни.  А вот интересно, Орлов-младший знает о существующем его сыне?   
                *****
       По возврату из Москвы,  Журов, пошел в простую домашнюю русскую баню. Парился крепко и долго, словно желая быстрее смыть с себя московскую грязь. Вечером,  заложил немного  за «воротник», лёг в постель, где уже находилась его жена. Он обнял её и поцеловал в губы. Сколько лет прошло, как они поженились?.. Но он, любит, как и прежде свою жену Раду, молчаливую и преданную ему во всём. Простую женщину, дочь простого деревенского мужика из дебрей Костромской области.  А сколько в ней жизненной силы, благородства?..  У них был только один сын - Юрий. Учился в Ленинграде. Как он там? Эх! - современная молодёжь, - подумал он.
      Потом, стал нежно ласкать жену и после жаркого исполнения своего супружеского долга, покрывая пропущенные дни командировки, уткнулся своим  лицом в чистые и пахнущие какими-то травами волосы жены, сливающихся с запахом чистоты  женских подмышек,  уснул. Уже утопая в благодатный сон, подумал, - всё же, Бог правильно сделал, что создал Еву.  Пусть и грехов от её потомства на Земле много, но…
        Рано утром и разбудил его звонок телефона, связанный с событиями в тундре, возле лагеря. Буквально в короткое время после совещания, когда он выслал Агеева с охранниками в тундру всё там расследовать, ему доложил его зам Филимонов - бежал заключенный Орлов. Журов, как-то безучастно, и без злобы, впервые за свою службу, подумал, - в таком случае,  помогай ему бог! У меня ведь тоже есть сын… и я, сам, пусть только полковник, но грешен, -  Ещё как грешен?   
     К полудню, Журов выслушал доклад возвратившегося из тундры старшего лейтенанта Агеева с сержантом Мордасовым, из которого он узнал, что они проследили след бежавшего Орлова до самого лагеря. Что и подтвердило – Орлов ушел прямо через двухрядный периметр колючей проволоки. Утвердительно пониманию, он махнул головою, думая,- отчаянный, как и его отец.  Возвратились бы  ещё  Хватов с Куваевым.  Пусть уходит Орлов. Пусть там, в Москве, пошевелят своими задницами генералы, и шевельнут мозгами,- как меня прикрыть? Но, тут же изменил ход мыслей. Нет, не меня, а все наши творения в молодости. После всего, сходил домой пообедать. Уже за столом, допивая горячий кофе, подумал, - Нет! Не буду я здесь работать, любым путём. Пока ещё  не совсем  протух. КАКОЙ ВЕЗДЕ БАРДАК?! И вся эта гниль, как говорит старинная русская пословица: - «… рыба тухнет с головы…». Мудрый народ всё-таки, но терпеливый.  Вот и он, Журов, выходит,  протух. Гниль добирается от головы, до хвоста всей свиты президента. Хотя он знал, и президент, и премьер подчинённые «кукловодам», тем, что правят всей  Россией.  Всё-таки, большие они канальи, все там, вверху! Сегодня, и  поговорку народа перефразировали, на передачи по телевидению – «Свобода и Справедливость». Этакий, юркий, с елейным голоском человечек, произнёс, - «…рыба тухнет из хвоста…». Ай-да и молодец!.. Теорему вывел – Пифагор хренов! Рот - то его и микрофон у него, ответить на его слова некак, да и некому. Все они, как черви, точат страну… Ведущий программы, правит «бал». Только кто-то, из выступающих чуть «отобьётся» в строну перед микрофоном, как он тут же, -  тю-тю-тю-тю. И вновь своё. Врут  народу,   без зазрения совести. И вполне серьёзно подумал, - России нужен путь новый, а руководитель - Чавес…
                *****            
      Пришла поздняя осень. Айя, уже, как месяц выезжала на упряжке оленей в тундру к лагерю, с разрывом, в два - три дня.  В сумерках полярной  темноты часового дня, на большом увале, она разжигала небольшой костёр из поленьев, которые покупала у сторожа дровяного склада, в городе, и ожидала Семёна. Упряжку  она попросила у матери в очередной её приезд, рассказала ей, всё как  есть.  Мать, взглянула на неё исхудавшую и молчаливую, покачала головой, спросила, - сильно любишь его?  Айя заплакала, и обняла мать. Та, успокаивая её, произнесла, - у нас, всё проще. У тебя, как у всех русских. Уехал в тундру к оленям, мать поручила всё брату Айи. Он приехал в Воркуту и ухаживал за оленями, пока Айя работала в смену. Брат хорошо выкрасил нарты в белый цвет, и как охотник, привёз ей свой белый маскхалат, в котором он охотился и старый короткий кавалерийский карабин с патронами к нему. Нарезное оружие ненцам разрешалось иметь во все времена и по сей день. Она приготовила комплект меховой одежды для Сени, еды, на несколько суток, охотничий нож.  Купила, в подарок матери и сестрам, большие полотенца, братьям, капроновые сети. Ко всему этому - несколько бутылок водки. Выезжая каждый раз к лагерю, всё это брала с собою, надеясь увезти Семёна в стойбище к родителям, находившимся сейчас у Байдарацкой губы. Если их постигнет удача в этом, она потом, вернётся в Воркуту к брату, а позже рассчитается на работе и будет жить в тундре, вместе со своим Сеней.     Мечты,..мечты… Бедное дитё Севера.  За короткую жизнь, ей была неведома несвобода человека. А уж за мерзкий закон в стране и говорить нечего. Но она знала твёрдо, нужно вернуть к себе Сенечку, увезти его подальше от этих людей. Слова матери, - «… пять детей будет от него у тебя,.. как у русской Кати…», давали ей силы. Боялась одного, - а что если Сеня где-то в другом лагере? Удастся ли ему бежать? А если вдруг провалится побег и его…? Дальше она старалась не думать. Во всём этом, превалировало то, - а если он убегит из лагеря, а её не будет там, куда он уйдёт в тундре?  Уставая от работы в ночную смену и от поездок в тундру, она пару дней отсыпалась дома, просила на работе менять ей иногда смены - ночь на день, и всё начиналось вновь.  И вот, в один из серо-темноватых  тундровых дней, сидя на нартах, чтобы в любую секунду, уехать в случай опасности. Она заметила, круглую черную точку, которая колебалась из стороны в сторону над снегом, и приближалась к ней. Он! Всё вздрогнуло  в ней. Сердце ускорило биение, под ним шевельнулся её и Сени ребёнок. Несмотря на большой срок её беременности, она всё-таки выезжала в тундру. Понимая одно – потом, будет поздно. В то же время думала и о том, а может он в другом месте находится? И его нет в этом лагере. Но чувство женщины говорило ей – здесь он! Не думая об опасности, погнала упряжку навстречу чернеющей точке. Подъехал ближе, увидела, ей навстречу, преодолевая снег, шел по тундре Семён. Он был в каком-то белом балахоне, лишь одно его лицо виднелось на белом фоне снега. Круто развернув упряжку, Айя крикнула, - садись быстрее! Семён сбросил неудобный для него белый балахон, скомкал его и повалился на нарты. Гони!-  устало произнёс он, и они начали удаляться от лагеря. Ехали, не разговаривая, лишь один раз, повернувшись лицом к нему, Айя охватила одной рукой его шею, и крепко поцеловала его в горячие  губы.
     Миновав несколько тундровых увалов,  под шипение полозьев нарт, Семён мысленно возвратился в лагерь, где  он пробыл несколько месяцев. После «подъёма» с изолятора в лагерь, его определили на работу в прачечную.  Зная раздел «тёплых» мест в лагерях, сразу мелькнула мысль, - за что такие радости? Чтобы вызвать неприязнь к нему заключенных?  По сути выполнения работ, чувствовал, он был, на этом месте, лишним. Никто, ни о чем его не спрашивал. Зная правила в лагерях Дальнего Востока, он в разговоры не вмешивался. Никому ничего о себе не рассказывал. Однажды, им поинтересовался «смотрящий» лагеря. Задал несколько, казалось  незначительных вопросов, отошел от него. Семён почувствовал, что был у заключенных  на подозрении, так как, общего этапа в лагерь не было, а он появился здесь как?  Сергей знал и то, «смотрящие», просто так вопросов не задают прибывшим в лагерь зэкам. Впервые дни  работы и нахождения в лагере, он незаметно для окружающих осмотрел окрестную местность вокруг лагеря.
       С трёх сторон лагеря, была белая равнина, и только с одной его стороны, виднелся вдалеке увал. Кажется, он и был его надеждой. Конечно, в побег он верил мало, но надежда в лагере – вторая жена заключенных. Будь в чём, иначе дела будут плохие. Так создан человек, без надежды - «сварится». Строя план побега, понимал - в первую очередь – молчать, ничего ни у кого не спрашивать, чтобы не «стукнули». Во всём положиться на самого себя. Не глупая поговорка гуляет в лагерях, « не спрашивай – не проси».  А если в тундре зажгётся сигнальный огонёк на увале, и он осуществит каким-либо способом удачный побег, то ему запаса еды не нужно, его заберёт Айя. Потому, что приготовление запаса еды впрок, уже говорит о том, что заключенный готовится к побегу. Отпадание этого вопроса упрощает его цель.  Ему пригодился бы, белый,  маскировочный халат, потому, что в тундре можно далеко заметить человека в черной спецодежде, особенно с угловых вышек по периметру лагеря. Самым главным вопросом, в его мыслях о побеге, был - каким путём осуществить его?  Будучи в разных лагерях  Дальнего Востока, где пришлось ему «помыть» ноги в легендарной  реке Витим, и в водах Татарского пролива, там он слышал много разных рассказов и легенд о побегах заключенных из лагерей, можно сказать – мыслимых и немыслимых. Но, слышать - это одно, а осуществить самому побег, совсем другое дело. Ночами обдумывал план побега, на работе ощупывал глазами колючую  проволоку периметра и все подходы к ней. Запоминал все строения, каждый бугорок,  которые были расположены ближе к ней. День и ночь, его мозги обкатывали один вопрос - как? 
         И вот, однажды, будучи на работе в прачечной и выйдя из неё по работе, он увидел  в сумерках далёкий  мерцающий одинокий огонёк на увале. Она!.. Милая!.. Теперь, ежедневно,  в разное время смотрел на далёкий увал. Отсчитал дни. Примерно, через двое суток загорался огонь на сопке. Он, осторожно, в бельевой комнате, сшил для себя, что-то в  виде маскхалата  и два коротких «торбаса» на ноги. Сделал, как говорят, «на живую нитку». Простыни выбрал самые белые, не думая о том, что с него спросят за них.   Сшитый им маскхалат, или подобное что-то на маскхалат,  задвинул за комплекты стопок нового белья.  В наблюдении, в период работы, он пропустил без действия два сигнала Айи. Как покинуть лагерь? Его мысли работали и днём и ночью. Как???  Потом, случилось всё спонтанно.
      Подъехала машина к прачечной со сменой белья. Выгружая и загружая его, Семён заметил вновь далеко мерцающий огонёк, огонёк надежды. В период выгрузки и загрузки белья, водитель машины, всё время рылся под капотом со стартером. После очередной выгрузки стопки белья, он вышел из прачечной. Водитель поднял из-за капота голову, обратился к Семёну, попросил его,- возьми фонарик и присвети мне. Освещая место поломки, Семён заметил лежащие массивные плоскогубцы с кусачими прорезями на боках. Вот оно! Час настал! Всё сходилось – Приезд Айи, маскхалат и кусачки…Но, как их незаметно стащить? Водитель, прикрутил на место проводок,  спрыгнул от капота на снег, сел в кабину, нажал на стартер. Мотор заработал.  Семён быстро сунул кусачки в карман и начал, в виде помощи, собирать инструмент в небольшой ящик из металла. Собрал инструмент и закрыл ящик,  подал его водителю. Тот положил его за спинку сидения, поблагодарил Семёна, потом оглянувшись вокруг, достал из кармана неполную пачку сигарет протянул её Семёну. Хотя он, как спортсмен, не курил, но не отказался. Машина, урча, прогревалась, а он возвратился в прачечную с последней поклажей белья. Перед входом в здание, посмотрел на увал в тундре, костёр горел красноватым огоньком. В прачечной, отдал сигареты напарнику, который тут же присел в уголке за столик и стал курить. Семён прошел к стопке белья, достал аккуратно сложенный стопкой маскхалат, и направился к выходу прачечной. Ты куда? - спросил его напарник, затягиваясь и кайфуя дымом с запахом свободы.  Да вот, забыл отдать ещё комплект белья, - ответил ему Семён.  Ну, ну,- промычал тот. Выйдя из прачечной, Семён огляделся вокруг и быстро направился от урчащей машины к трансформаторной постройке, которая стояла недалеко. Не медля ни секунды, облачился  рядом у стены в пошитый им белый балахон, достал плоскогубцы, лёг на снег и медленно пополз к колючке периметра. Лагерь не имел двух дополнительных заборов из дерева. Он был  построен,  наверно ещё в сталинские времена.  И так, как сооружался в тундре, где древесина была, как говорят – на вес золота, потому ограждение и состоял только из двух рядов колючей проволоки и дополнительных из витков путанки по земле.
      Раньше, как было?  Нужны люди в какой-то глухомани для выполнения определённых работ государственной важности. Отпускались на это тысячи квадратных метров брезента и определённый метраж колючей проволоки, инструмент, гвозди и всё. Везли зэков,  высаживали и обустраивайтесь - как хотите…Людей «находили» быстро, конвой, был всегда. Вся Россия была под конвоем, вот и сооружались такие «пансионаты» для трудового народа.  Это сейчас, то, да сё,… меморандумы.  Хотя, С. Магницкий, раз и умер… кто виноват? Бог!... Президент как сказал по телевидению? - «…всё бывает…».
    Подполз к первому ограждению, Семён приступил к работе, не спеша проделал проход, откладывая в сторону куски перекушенной колючки. Прополз под ней, зная, что лицо не закрыто белым материалом, он ни разу не посмотрел в сторону вышки. Сантиметр за сантиметром преодолел белую от снега контрольную полосу, подполз ко второму ограждению. Работал не торопясь, стараясь не обнаружить себя. Температура была градусов 3-5 ниже по Цельсию. Руки устали, от напряжения, по лицу выступил пот. Кусачки и его руки были сырые от попавшего на них снега. Проделал проход во втором ряду ограждения, приступил к виткам колючей проволоки, лежащим на земле, как дополнительная преграда. После всего, сантиметр за сантиметром пролез по прокушенному коридору на свободу, боясь зацепиться за колючку. Неспеша, пополз дальше, прочь от лагеря, почти не поднимая глаза, лишь изредка исподлобья  смотрел поверх снега на мерцающий вдали, на увале чуть слева его,  огонёк. Огонёк его любви, нежности, самой любимой его женщины на Земле. Будучи уже в лагере,  он казнил себя не одну ночь за то, что он, так бездумно, легко уничтожил всё, что она уже сделала для него в морге. Понимал и то, как она рисковала своей свободой, когда увезла его умирающего к себе домой. И вот, сейчас, он скрипнул зубами, проклиная самого себя.
        Полз долго, хватая сырой снег ртом, пока, как ему показалось, что его уже не заметят в тундре. Поднявшись, шатаясь от усталости, пошел прямо на огонёк костра, костра его спасения. До увала оставалось уже недалеко, как он услышал шум приближающейся упряжки. Потом увидел всё: упряжку, нарты и её, её голос. Он остановился, снял с себя неудобный  белый балахон,  повалился на нарты, произнёс, - гони!  Ехали, молча, но их мысли были слиты в одно целое, с названием – ЖИЗНЬ. Проходили часы, олени бежали ровным темпом, который они выбрали сами.   
      После поцелуя Айи, он оторвался от своих мыслей, посмотрел на тундру, подумал, - вот она какая свобода. Уставший от проделанной им работы и от нервного напряжения он задремал. Уже отъехали от лагеря далеко, и вдруг, при огибании короткого увала, он заметил следующую за ними упряжку с двумя человеками на ней. Кто они? И спокойно произнёс, - Айя, за нами следует упряжка. Она даже не оглянулась назад. Крикнула на оленей, взмахивая шестом, молчала, лишь подтянула к себе ближе карабин. Когда они объехали увал и стали удаляться от него, Айя услышала удар по левой ноге выше колена. Потом  далёкие, как треск сучьев, несколько  выстрелов. У неё пересохло во рту, нога стала горячей, и… в её животе, что-то сильно резануло. Острая боль сводила её тело, казалось пополам, позже, стали отходить воды. Мам-а-а!.. Хрипло выговорила  она,  повернувшись к нему, произнесла прерывисто слова, - Сеня,.. меня ранили,.. показывая место рукою на ноге. Потом, слабым голосом добавила, - буду рожать… Преждевременно…Семён, не останавливая упряжку, подтянул её ближе к середине нарт,  оголил её ногу и увидел рану вскользь ноги. Оторвал кусок ткани от своего маскхалата, перетянул ранку. Олени стишили бег. Семён гикнул на них, что бы ускорить ход нарт. Айя, разжав губы, произнесла – не гони их сильно, на дольше сил хватит оленям. В погоне выиграет тот, у кого сильнее олени. Семён оглянулся назад и увидел, как с увала, покрытого белым снегом, накосую быстро спускалась упряжка преследователей.               
   Он  положил  голову Айи себе на колени. Перехватил шест, в свои руки, и направил упряжку, на видневшееся,  сквозь полусумрак, далеко в тундре, больше тёмное пятно. Айя лежала молча. Бегство продолжалось. Расстояние, между упряжками не уменьшалось. Прошло время, вдруг Айя схватила Семёна за руку и пронзительно крикнула, - Сеня,.. помоги!.. Больно!.. Мамам-а-а-а!.. После чего попросила пить. Семён, на ходу зачерпнул горсть снега, поднёс к её губам. Она жадно, сухим, побелевшим языком, принялась слизывать сырой снег с его ладони. Упряжка мчалась дальше. Спустя, некоторое время, Айя стала ворочаться на нартах, вскрикивая от боли внизу живота. Семён умоляюще попросил её,- потерпи, скоро остановимся. Она, превозмогая боль в себе, отозвалась, - нет! Гони,.. на ходу,… буду,… рожать. До тёмного пятна становилось уже недалеко. Семён понял, ради её жизни и жизни их ребёнка, нужно остановиться. Вновь посмотрел вперёд и увидел  силуэт паровоза. Сначала он подумал – галлюцинация!.. Всё же, потом, будучи почти совсем рядом понял, он не ошибся. Айя подняла голову, произнесла, - здесь стоит старый паровоз, я эти место знаю.   Доехал к паровозу и завернул за него, Семён остановил оленей. Айя прошептала,- Сеня, поехали… Спрыгнул в снег, привязал оленей к кустарнику,  присел у нарт, на которых лежала Айя. Спросил, смотря на неё,- как чувствуешь себя? Айя, в ответ тихо  простонала, - Сеня! Рожаю!!! Он снял с неё нижнюю часть меховой одежды вместе с маскхалатом, потом всё остальное. Айя, выгнулась на нартах, прокричала,- Сеня!..  Помоги-и-и-и!  Начались роды… Не раздумывая, он развязал вещмешок, на который указала глазами Айя, убрал с нарт карабин, и вытряхнул всё из вещмешка на снег, увидел чистые полотенца, взял одно из них в руки. Подобрал одну бутылку водки, отвинтил пробку, полил на часть полотенца, приложил его к ране. Потом оторвал от своего маскхалата пошире полосу материала, забинтовал рану лучше. Обрабатывая ранку, он второй раз про себя отметил, пуля прошла вскользь по мышце ноги.  Молчание тундры, опять прервал крик Айи,- Сеня-я-я! Рожа-ю-ю!  Больно-о-о!.. Семён закатал свои рукава, промыл руки водкой и посмотрел на её тело ниже живота. Там было всё вздуто, и… между её ног показалась часть головы ребёнка. Он никогда не принимал роды и не видел, как это делается, но инстинкт, древний инстинкт человека, толкнул его на помощь своей любимой. Произнося ей нежные и успокаивающие слова, принялся принимать ребёнка. О погоне  уже не думал, только иногда прислушивался к дыханию Айи.
        О! Женщины. Как безграничны ваша любовь и ненависть к мужчинам. В какой страшной мести или в величайшей блогородности, они,  проявляются иногда в нашем жестоком мире?

                ******          

      Наконец   Хватов и  Куваев,  подъехали к поржавевшему паровозу, в  тундре, они ожидали увидеть за ним, уходящую от них упряжку оленей. Где-то, глубоко в мыслях, Куваев подумал – уйдут беглецы.  Олени сильные. Ну, и пусть…Не будет крови и он с омерзением посмотрел искоса на Хватова.  Силуэт паровоза, был словно в память грядущим годам  какой-то пятилетки СССР. Он стоял здесь не одно десятилетие и так может быть, что ещё простоит много лет, если не увезут его вертолётом сборщики металлолома. Куваев, направил упряжку круто вправо, и они, оба, увидели стоящих оленей у паровоза.  За ним, рос в полметра высоты искорёженный и подстриженный морозами тундровый кустарник, к которому были привязанные олени. Они стояли,  опустив головы, а  мужчина, находился на коленях и что-то делал у ног лежащей на нартах женщины. С оружием в руках,  преследователи  приблизились к нартам. Подойдя ближе, Хватов, громко приказал,- руки вверх!  Но человек, поравшийся у ног женщины, даже не посмотрел на них. Осторожно подойдя ближе к нартам, на которых находилась женщина, Куваев увидел, то, что никак не ожидал здесь увидеть.
      Было время,.. он видел здесь смерть. Страшную смерть, двух человек. Но такое. Оголённая снизу, с раскинутыми в стороны ногами, с поджатыми в коленях,  молодая женщина, лёжа на нартах, мучилась в родовых схватках.  Держась дрожащими руками за нарты, с напряжённым лицом, на котором выступила бисером испарина, она, всем своим телом, силилась освободиться от плода. Её полуоткрытый рот, с чуть обнаженными  белыми зубами издавал глухой протяжный  стон. Мужчина, с закатанными рукавами на руках, принимал ребёнка. Рядом, у нарт лежал раскрытый вещевой мешок,  карабин, рыбацкие сети, несколько полотенец и открытая бутылка водки.    
  На произнесённый приказ Хватовым, женщина открыла глаза, и дико вращая зрачками, прокричала,- не смотрите-е-е!.. Уйдите!.. Куваев, опустил глаза, держа в руках автомат, он впервые за свою службу не знал,- что ему делать? Мужчина, принимавший роды, был заключенным, о чем свидетельствовала «визитка» на его одежде в уровень груди. А вот  женщина, дело другое, свободная, при всём этом – роженица, к тому же, в данный момент, у неё происходят  роды. После крика, в ответ Хватову на его команду, женщина бессильно откинула голову на нарты, от чего меховой капюшон сполз с её головы, открыл густые черные волосы, которые распустились и их конец упал тёмным кольцом на снег. В это время, мужчина взял на руки вышедшего с утробы  матери  ребёнка и с мольбой в глазах посмотрел на Куваева, попросил,- помоги! Куваев повесил  автомат на буфер паровоза, подошёл к нему. Мужчина, показал глазами на лежащие у вещмешка  полотенца, произнёс,- возьми и прими ребёнка. Куваев, автоматически выполнил его просьбу. Он присел у нарт и принял на полотенца новорождённого, это был мальчик. От их движений, младенец заплакал, оглашая пустынную даль тундры своим голосом. Тем временем, молчавшая, изнеможённая родами в таких условиях женщина, провела рукою у своего пояса, достала охотничий нож, произнесла,- вяжите пуповину,..  режьте, - и протянула его Семёну. Тот взял из её рук короткий с широким лезвием охотничий нож левой рукой, правой достал половину  бутылки водки, плеснул на свои руки и на лезвие ножа, после чего, подтянул рыбацкую, новую сеть, быстро отрезал небольшой конец капроновой нити, у её края. Промыл нить водкой в своей ладони,  крепко перевязал ею пуповину у плачущего младенца,  острым ножом прервал связь маленького существа с организмом матери, Таким образом, пуская его в этот жестокий мир. Мир холода и неизвестности для него. После чего, достал все лежащие у мешка полотенца и окутал красноватое, маленькое тельце новорожденного. Быстро завернул крохотное плачущее существо  в меховую куртку, взятую из-под головы женщины,  положил его возле  матери, которая тотчас прижала его одной рукой к себе. Тут же, плеснул на свои руки и окровавленное полотенце водки, протёр  роженице ноги и  поправил перевязку на ране выше колена, быстро натянул на её нижнюю часть тела одежду. Куваев понял, женщину подстрелил Хватов, когда стрелял в угон уходящей вдаль упряжке с увала.
      Не успел он всё это осмыслить, как к ним приблизился, стоявший до этого в метрах пяти от них Хватов,  куривший  сигарету и наблюдавший за всем происходящим здесь. Он, затянулся последний раз сигаретой, после чего отбросил её двумя пальцами к паровозу, приказным голосом  произнёс, - хватит топтаться у неё!  И, уже с насмешкой кинул,- а то может ещё один ребёнок полезет, и опять будете возиться.
        При этом, Хватов вспомнил беседу в кабинете подполковника Филимонова,- «… ты, Хватов, присмотрись к этому прибывшему к нам зэку и убери его, как-нибудь при удобном случае…». После чего,  многообещающе добавил,- «…нам, с тобою,  ещё долго придётся служить, в этих  местах…Да и,.. в младших лейтенантах, как мне кажется, ты долго ходишь…». Напоследок беседы, подполковник открыл ему тайну,- «… этот зэк, сын чекиста Орлова Александра, которого ты очень давно пристрелил, в тундре, вместе с Галиевым, у паровоза.  Помнишь? А времена сейчас гнилые, в стране, всякая демократия и прочее…». Тут-то, Хватов понял,- вот откуда так знакомо лицо появившегося на зоне нового заключенного, а сейчас стоящего у нарт с женщиной. Он вспомнил, когда  увидел его впервые у «больнички» Шиманского с Агеевым. Не знал он и того, что подполковнику Филимонову, тайно, дал такое указание генерал-майор Шумов Ян Олегович из Москвы. Он-то и организовал этап Орлова – младшего, из   Забайкалья в Воркуту, для того, чтобы закончить это дело Орловых, при помощи Журова. Конечно, можно было и там, в Забайкалье, его кончить, таким способом обезопасить себя, не надеясь на  Кобозева и Яйцеедова. Но,  в случае чего, все ниточки потянутся к нему, и опять получится мина замедленного действия. А вот Журов, мог бы это сделать и без его приказа, он, заинтересован в исчезновении Орлова-младшего. И было бы всё шито-крыто.  Будет стоять перед глазами, напоминая ему прошлое, уберёт…  Старшего Орлова там «заныкали» и тихо. Только вот, с младшим, вышла небольшая заминка, в этом северном городе, в связи со «смертью», а потом и вовсе его исчезновением, в образе трупа. Да и Журов оказался не надёжен, как показала беседа в Москве вместе с Кобозевым.
        Лучшего случая, для выполнения тайного задания подполковника Филимонова и не придумаешь,- подумал Хватов. Здесь, у паровоза, который должен был сделать остановку где-то, в коммуне, о которой раньше пели песни в СССР… У которого, он  казнил давно отца этого молодого зэка.  Возник щекотливый вопрос,  - как поступить с появившейся этой женщиной, а теперь и  ребёнком? Убрать их тоже? А Куваев?.. свидетель… Что, и его?..  Орлов стоял на коленях около  лежавшей на нартах Айи и держал её за руку. Хватов обошел их, поднял у нарт со снега карабин Айи. Зачем-то передёрнул затвор и загнал патрон в патронник, осмотрел его и передал  в руки Куваеву, произнёс, - возьми, в то мало чего. Потом зашел со стороны спины Семёна, толкнул его ногою, приказал, - становись, недобитая «контра»,  вон туда, и он указал рукою на ржавые ступени паровоза. Куваев вспомнил всё прошлое, что произошло здесь, более десяти лет назад. Но Хватов, прервал ход его мыслей словами, обращенными к Семёну, - перед тем, как тебе умереть Орлов, я скажу тебе, вот на этом  месте, очень давно я расстрелял твоего отца, Орлова Александра и ещё одного «чурку». Сегодня, я расстреляю здесь тебя и уничтожу твоего сына, чтобы прервать ваш род навсегда. Здесь погибнет и твоя жена, или кто она тебе? Ясно? Становись вон там,- повторил Хватов, - у ступенек, там погиб и твой отец. Я вас,.. в одну кучу.  Услышал это, Айя, пробуя подняться с нарт, царапая пальцами снег, где лежал карабин, поднятый Хватовым,  прокричала, - Сеня!.. Стой здесь, умрём все вместе! Услышав эти слова  Куваев вздрогнул, по его спине пробежали мурашки. - Зверь! Зверь!!!- подумал он опять о Хватове. Потом, смотря на него, как-то тихо произнёс, - Хват,  эта женщина, не осуждённая и родившийся ребёнок тоже, они не виновные  вовсе, зачем ты их хочешь убить? Ты не сделаешь этого.
       Хватов, изменившись в лице, злобно посмотрел на него, потом, перевёл взгляд на висевший Куваева  автомат на буфере  паровоза и спросил,- это ты мне,.. «чурка», хочешь помешать всё это сделать? Да если хочешь, я тебя первого здесь кончу. Ты давно стоишь на моём пути, как этот ржавый паровоз, ещё из того времени, когда я прикончил здесь двух зэков. Сам-то ты хлюпик, слюнтяй! Тебе только баранов пасти и стеречь в горах и то не на крутых склонах! И он торопливо сдёрнул с плеча карабин, перехватывая его в обе руки. Куваев, как кошка, нырнул за раму и буфер паровоза в руках с карабином Айи. В то же время грянул выстрел, пуля ударила в буферную тарелку, осыпал мелкой ржавчиной лицо Куваева и словно майский жук, с жужжаньем, рикошетом улетела в сторону. В ту же секунду Куваев прицелился в Хватова,  раздался выстрел  из-за прицепной части паровоза. Хватов, как-то неестественно подпрыгнул,  роняя  из рук оружие,  завалился на спину, царапая пальцами левой руки одежду на своей груди, после чего  затих. Куваев вышел из-за паровоза, минуя нарты, где находились Айя с ребёнком и Семён, подошел к мёртвому Хватову. Тронул его тело ногою, произнёс,- шакал!.. Хуже шакал…
         Нет, Куваев  убил Хватова не из жалости к беглому заключенному. Он, убил его за то, что тот, грозил явно смертью ему самому и не успей он защититься, Хватов  убил бы его здесь.  Такие трущиеся отношения между ними возникли с того момента, когда Хватов давно, здесь, изрезал  буквами грудь Орлову - старшему, а потом и убил его и Галиева у этого паровоза. Это место, в тундре, казалось Куваеву, превратилось в кровавое место жертвоприношений, людьми, людей. Вот только кому?  Потом, мучившаяся здесь в родах женщина, и появившийся новорожденный ребёнок, не были в чём-то виноватые  перед ними. А, по Закону Шариата, нельзя этого делать. И сейчас, оставить эту женщину без Орлова, нельзя. Она непременно погибнет в тундре с новорожденным. Таков был религиозный расклад в мыслях Куваева. Аллах – превыше всех! Посмотрел в сторону где находились Семён и Айя с малышом, устало произнёс, - езжай Семён, жена умрёт,.. больница, шаман надо… Я никому ничего не расскажу… Только,.. запомни, был ты здесь один… - и убил Фата – ты,.. карабин… И оленя тоже… Тут же, он, прицелившись из карабина, выстрелил в одного из крайних оленей в своей упряжке. От выстрела, все олени сбились в кучу. Крайний олень слева повалился на снег. После чего, Куваев положил карабин у нарт Семёна   пошел к своей упряжке, которая стояла, метрах в пятнадцати от паровоза с убитым, только что им оленем. Вдруг, как бы вспомнив что-то, Куваев остановился, повернувшись к ним лицом сообщил, - А отца твоего, Сашку Орлова,  Хват убил точно здесь, у ступенек паровоза, и второго зэка там, в топке паровоза и он взмахнул  рукою в сторону груды ржавеющего металла. Я видел это…
        Семён, быстро собрал вещи в вещмешок, положил его вместе с карабином на нарты. Отвязал оленей,  направил их в  тундру. Айя, держа у груди ребёнка, протянула к нему руку, в которой был ручной компас. Семён спросил, - куда?  Айя, чуть слышно, произнесла, - в Воркуту.  Держись по компасу на запад,.. восемь увалов… Я, эту местность знаю,.. кочевали здесь,.. помогу.  По пути, сделали две короткие остановки по просьбе Айи. Решив все послеродовые  дела женщины и дали короткий отдых оленям. Здесь, среди просторов тундры, она впервые, как и её предки женщины, приложила к своей груди своего и Семёна ребёнка.
        В Воркуте заехали на квартиру Айи, и  вместе с её братом отправили её в больницу. Айя упросила уехать Семёна сейчас же из Воркуты, боясь нового ареста. Спустя два часа, Семён и брат уже ехали тундрой в стойбище к родителям Айи.  По их приезду, мать Айи отправилась в Воркуту к дочери. Семён с братом Айи, Всеволодом остались у стада оленей. Спустя месяц, мать привезла дочь из  больницы с новорожденным в чум. Встречая её, Семён, принимая на руки сына, спросил, - как  назвала? Похудевшая, но ставшая ещё красивее Айя, достала из карманчика вещмешка новенькое Метрическое свидетельство, и, улыбаясь, подала его ему в руки. Он открыл светло-зелёный документ,  прочитал – Орлов - Долгоруков  Александр Семёнович.    
                *****
       По уезду Семёна с Айей и ребёнком, Куваев, без стеснения, сплюнул изжеванную зелень табака на снег, потом заложил новую порцию за нижнюю губу и погрузил на нарты мёртвого Хватова с его карабином.  Подойдя к буферу,  снял с него свой автомат,  выстрелил короткими очередями в воздух, опорожняя почти весь магазин автомата. Освободил от упряжи убитого им оленя с карабина Айи,  направился в сторону лагеря по старым следам. Тундра, утопала, в седой кисее начавшего пролетать  снега. По приезду в лагерь Куваева, с мёртвым Хватовым, началось расследование по  случаю в тундре. Потом, вдруг,  в  короткий срок, был уволен со службы по «собственному» желанию сержант Куваев, который выехал на свою родину. Мордасов, ещё раз проскочил возле пламени огня, как мотылёк, перешел на положение  «постившегося». Оказалось, в лагерь, пришло сообщение из Москвы, в несколько слов: - « Прекратить расследование», за подписью: – Генерал – лейтенант Кобозев. Прочитал сообщение, Журов подумал: - « СВОИХ  НЕ СДАЮТ»… Хотя, вскоре, он был переведён на другое место работы, а  потом, сам уволившись, уехал со своей женой в Костромскую глубинку. Откуда и отправил письмо-признание на имя Президента России, в котором подробно описал всю правду о семье Орловых и просил спецкомиссию  реабилитировать, их как ни в чем не виновных. О себе написал:-  Всё изложенное мною - подтверждаю. Готов понести любое наказание. Только спустя три года была реабилитированная семья Орловых, снята «виновность» с отца, матери и  сына Орловых. Место  погребения жены Орлова и матери Семёна, Елены Орловой, так и осталось неизвестным, по принципу:- «…заключенным не ставят крестов…».  После перевода полковника Журова на другое место работы, начальником лагеря стал бывший подполковник Филимонов, который надёжно хранил тайну произошедшего в лагере. Он, уже носил три больших «гайки» на погоне.
    За совершенное злостное и лживое деяние над семьёй бывшего чекиста Александра Орлова, наказание никто не понёс, в связи со сроком давности и «справедливостью» Фемиды в РФ.  Московских генералов этот случай не коснулся никакой стороной. Зоя вышла замуж и растила сына Валерия Серафимовича Кобозева. Он же – Орлов Валерий Семёнович.
               
                ЭПИЛОГ

     Саша-а-а!..- позвала громко мальчика женщина, стоящая рядом с мужчиной среди тундры,  у коричневого от ржавчины паровоза. Она помахала мальчику рукою, призывая жестом  возвратиться к ним. Мальчик подбежал к ним, в его руке, было несколько сорванных им цветов  мамонтника.
        - Мама, я цветов нарвал дедушке!- громко сообщил он, показывая женщине и мужчине желтые, крупные пушистые цветы.  Подойди  сюда и поклади цветы здесь,- обратился к нему мужчина, и он указал на небольшой букет тундровых цветов, лежащий на мху у лестницы паровоза. Мальчик выполнил их просьбу и стал возле отца с матерью. Мальчик,  пока ещё не знал того, что в нескольких метрах от места, где лежат цветы в память его дедушке, он когда-то появился на этот свет.
      Наступила тишина. Рядом с ними, пощипывая ягель, продвигалось  большое стадо оленей, шумно дышащих и всхрапывающих, иногда слышался глухой стук их рогов. Рядом со стадом находилась небольшая белая собака-пастух.  Олени, проходили своими вековыми  путями, как и тысячи лет назад, переходя от одной  кормовой базы к другой. В этом вечном движении их ни что не могло остановить; ни далёкие  переходы, ни холодные и глубокие реки на их пути, ни полярная, долгая ночь, ни пурга, ни страшные атомные испытательные взрывы на Новой Земле. Даже, все те заграждения, которые создаёт искусственно бездумно человек на их древней  тропе жизни.  Они проходили длинной вереницей с упорством – дойти к намеченным целям. С каждым годом человек, всё больше и больше, засоряет  металлом и загрязняет  разными химическими элементами всю тундру. Разрезая  тяжелой техникой, как ножами, такой тонкий, нежный, ранимый верхний слой растительности, который  создавала природа миллионы лет.  За оленями, как и в древности, следовали - волки, песцы и человек. Это была и есть артерия чистой крови самой жизни в этом  холодном и суровом крае. 
     Постояв немного в молчании, женщина тихо произнесла, - пойдём Сеня, пора,.. стадо проходит… Это была   Айя.   И они, все трое, направились к стоящим нартам, на которых  находился ещё один маленький ребёнок, который сидел в небольшом специальном автомобильном кресле для детей, закреплённом на нартах. Смотря на проходящих мимо его оленей, ребёнок, что-то говорил на ещё непонятном никому детском языке, кроме самой природы и его  матери. Может быть, в таком возрасте, так, человек один раз в своей жизни, общается с самой природой всего мира. Которая  понимает его, как мы говорим – «лепет», а он, понимает её. Может  так,  пока неведомый нам мир, напутствует  каждого человека в его будущей жизни на красивой планете Земля.  Жаль, с возрастом, человек всё это забывает. Тепло одетый ребёнок, тянул свои ручки к блестящим деталям стоящего  на нартах приёмника «ШАРП»,  из  которого неслись слова  песни: - «… Ты – уедешь к северным оленям, в жаркий Казахстан уеду  я…».
                Ямал    
                1996 г.