Нана и Мохан. После сумерек богов 5

   Госпожа Елена наморщила лоб, вспоминая:

   — Среднего роста, не страше двадцати лет на вид, а волосы у неё, я вам скажу… Не пойми какие: там прядка чёрная, там рыжая, там русая, там пепельная, ну, красится стала эта молодёжь прямо странно, право слово… Если бы не эти волосы, я бы сказала, что девушка очень хороша собой! Фигурка стройная, на лицо хороша, хоть и глаза вроде как припухлые, узкие такие…

   — Гея? — пробормотала Нана.

   — Что? — не поняла госпожа Елена.

   — Да так, это моя старая знакомая, судя по описанию, — Нана улыбнулась. — Извините, мне нужно побыть одной.

   Избавившись от общества хозяйки пансиона, Нана погрузилась в размышления. Её отношения с богиней Геей были не самые лучшие. Примерно, как и Геи и Урана. С тех пор, как бог Уран понял, что лишился власти над миром и мужского достоинства благодаря интригам и подстрекательствам своей жены, он возненавидел её и между ними была пассивная вражда. Само собой разумеется, Нана была на стороне отца, но с Геей у неё также война была не слишком бурной. Если судьба сталкивала этих двух богинь, они просто обменивались колкостями и не могли остановиться, пока кто-нибудь из влиятельных богов это не пресекал. Но обычно они избегали общества друг друга. " — Что же это подвигло старуху заглядывать ко мне в окна? — подумала Нана и, поставив руки на талию, приблизилась к окну. — Ещё и выдать себя, не покрывшись невидимостью. У неё была цель быть замеченной кем-то, кто мог бы мне рассказать о том, что она тут была? Что опять затеяла эта интриганка? И ведь мне, право, не до неё. Не то настроение, чтобы предугадывать её затеи или ругаться с ней. Как это не кстати!»
   Между тем, Гея на самом деле кружила вокруг старого здания, наблюдая маршруты Вишну, которого, наконец, увидела Нана. Бог из Тримурти, в невидимом состоянии ведя слежку за Наной, даже не подозревал, что Нана также находится под бдительным присмотром самой древней богини многих пантеонов. Она была невидима и только иногда Вишну казалось, что он слышит чьи-то тяжёлые шаги, но он не придавал этому значения, поглощённый любовью. И только когда Вишну, наконец, познакомился с Наной, Гея целенаправленно решила выдать своё присутствие. Бог из Тримурти должен понять, что богиня планеты, которую он всегда чтил, не равнодушна к этому событию. Возможно, он спросит её мнение… И тогда она подберёт нужные слова, чтобы внести свои поправки в отношения Вишну и Наны.
   Гея вышла к кафе у моря, но не стала занимать один из столиков. Раздражение, так часто овладевавшее ею, нарастало в ней и сейчас. Какофония из разговоров смертных, шума машин, музыки заставляла её злиться. Она прошла вдоль кирпичной ограды до разлома в ней. Там были тенистые заросли деревьев и тропинка, спускающаяся на пляж. Богиня Земли воспользовалась ею.
   Ступив на остывающий под слабыми вечерними лучами солнца, но всё ещё тёплый песок, Гея опустилась на него и сжала кулаки и зубы. Ну, надо же, именно эта дрянная девчонка так некстати вмешалась в её планы! Не Афина, вторая красавица Олимпа, не Фетида — морская примадонна, не любвеобильная Эос, а именно эта, дочь Урана. Нет, следует дождаться ночи. Для Вишну нет смысла находиться в невидимом состоянии ночью, когда эта уснёт, ведь он не сможет слушать её и наблюдать за её действиями. Наверняка он отправиться по своим делам и снимет невидимость. И тогда Гея поговорит с ним по душам. Бог из Тримурти уважает её и выслушает.
   И мать-Земля принялась терпеливо ждать.
   И вот, южное небо стремительно темнело и первые фонари зажглись над опустевшим летним кафе. Гея поднялась с песка и тяжёлой своей поступью двинулась вверх по тропинке. Заняла один из столиков. Она знала, что теперь их разговору с одним из Тримурти никто не помешает. И послала мыслеформу в мозг Вишну, попросив того о встрече.
   Через несколько минут Вишну соткался перед ней из воздуха:

   — Приветствую тебя, мать Бхудеви.

   — Приветствую тебя, господь Вишну. Она уже спит?

   — Да. Ты о чём-то хотела поговорить со мной, мать Бхудеви?

   Богиня планеты улыбнулась — грустно и ласково.

   — Ты почти не бываешь в раю, господь Вишну. Там без тебя пусто и холодно.

   — Молящиеся Сами Себе предрекли, что скоро все раи начнут исчезать. Так что придётся обосновываться на земле.

   — Наше божественное достоинство утекает, как песок между пальцев…

   — Молящиеся утверждают, что со временем мы можем стать одними из них. Они те же боги, даже, вроде бы, могущественнее нас в разы. Видишь, перспективы существуют, надо только подготовиться к ним.

   — Я вижу, ты способен утешить и меня, а не только олимпийскую красавицу, — грустно улыбнулась Гея.

   Вишну насторожился:

   — Да, я действительно пытался её успокоить. И ты заметила это?

   — Богине, на плоти которой поселилась жизнь, положено многое знать. Ты же знаешь, Земля — это почти у всех пантеонов Земля. У вас я Бхудеви, у олимпийцев — Гея, меня звали также Мать Сыра Земля, Ки, Ёрд, Тоци… Да мало ли у меня имён. Я знаю всё о каждом боге по отдельности, я знаю всех богов лучше, чем кто бы то ни было, всех знаю хорошо… Кроме, может, тебя, господь Вишну.

   — Тебе кажется что-то странным в моём поведении?

   — Ты стал не похож на себя прежнего и это смущает меня.

   — Ты, наверно, уже знаешь, что я полюбил богиню из олимпийского пантеона. Это смущает тебя, мать Бхудеви?

   — Не то, что ты смог снова полюбить после того, как тебя оставила Лакшми. Мне кажется необычным твой выбор.

   — Это выбор любви, он не делается разумом.

   — Но разум иногда должен побеждать чувства.

   — Не вижу в этом нужды. Любовь даёт небывалое счастье, ощущение жизни. Я никогда прежде так не любил и не был счастлив. И я не собираюсь от этого отказываться.

   Бхудеви улыбнулась, но так, что её улыбка поневоле вызвала беспокойство у Вишну и он не мог не спросить:

   — Ведь ты не одобряешь моего выбора, правильно ли я понял?

   — Не то, чтобы не одобряю, но… Ведь ты всегда очень строго относился к репутации женщины. Вспомни себя. Ты считал женщину осквернённой, даже если она не совершала греха, а на неё только упала тень порока, если её оговорили, если её оклеветали, ты уже считал её отбракованной, отсечённой от права считаться чистой и невинной и иметь право зваться честной невестой или хорошей женой. Ты как бы считал такую виновной в том, что она подала повод уронить на себя тень подозрения в нечистоте. Из-за этого Лакшми, чистейшая и достойнейшая из женщин, прожила с тобой всю эпоху сценария в каком-то невыносимом напряжении, стараясь соответствовать твоим понятиям об идеале. А когда эпоха сценария судьбы оказалась законченной, она ушла от тебя в первый же день. Ты не прощал Лакшми малейших отступлений от правил, так кто же мог подумать, что после развода ты полюбишь именно Афродиту и поддашься этому чувству, даже не попытавшись ему противостоять! Я уже ничего не понимаю. Суди сам: женщина, с которой развёлся муж из-за супружеской измены, и история этого прелюбодейства стала известна не только всем богам, но даже смертным; женщина, будучи ещё замужем, рожает от любовника детей, которые как две капли воды похожи на любовника; когда муж выгоняет её, она не горюет и обзаводится всё новыми любовниками, веселится на пирах, ищет удовольствия. Более того, она числиться покровительницей проституток. Да, я знаю, это ей навязали звание богини проституции, но как хорошо оно к ней пристало, не смыть! Прежде я считала, что даже заговорить с такой женщиной ты сочтёшь осквернением себя. Как так получилось, что ты хочешь её, рассей мою непонятливость!


   Вишну улыбнулся:

   — Я объясню тебе, мать Бхудеви. Всю эпоху сценария судьбы моя внутренняя сущность простояла на коленях перед собственной женой, как будто я был адепт, а она — бог. Она на самом деле была достойнейшей и чистейшей. Она была моим кумиром. С ней можно было говорить о высоком, на её верность можно было надеяться и спокойно погружаться в нирвану на долгий срок, да и в земных воплощениях я нисколько не сомневался в её преданности. Я платил ей за это поклонением и обожанием. Она была богиней для бога и я отлично понимал, что с ней нельзя обращаться просто как муж обращается с женой. Нельзя ущипнуть её за щёчки или раскачать на руках и бросить на кровать. Это было бы святотатство. Так нельзя поступать с женой-богом. Но я был в праве за это требовать от неё совершенства, идеальности. Если жена хочет быть богом для своего мужа, то она обязана хранить себя от того, чтобы на неё не упала никакая тень со стороны. Таковым были наши отношения. Надо же, и только после того, как они развалились, я понял, что виноват был сам. Муж не должен делать бога из своей жены, он обязан позволить ей быть живой и слабой, совершать ошибки и проступки. Я больше не встану на колени перед своей женой. То есть, может и встану, но только если сам захочу, вот на эти плотские колени, но моя сущность не согнёт колен. Я люблю Афродиту, но как бы сильно ни любил, моим кумиром она не будет. Никогда. Я не могу обречь наши отношения на разрушения. Я не буду её боготворить, но на мою любовь, защиту и заботу она может рассчитывать. Да ведь ей, по-видимому, именно это и нужно. Бедная девочка, она так настрадалась!

   — Меньше, чем кто-либо, — тихо проговорила Бхудеви. — Только смертные считают, что счастье — это быть богом. На самом деле так много богов, которые клянут свою божественную судьбу. О себе я говорить не буду, ты так знаешь, что на моей плоти отражается всё, что происходит с планетой и это не делает мою жизнь вечным праздником. Взять хотя бы тех богов, что провели всю эпоху судьбы в Тартаре. Мой сын Кронос, так недолго правивший миром, свергнутый сыном. Титаны, протомившиеся в том же Тартаре века, это вместо того, чтобы стать богами и обитать в раю! Гера, терпевшая измены и побои мужа. Метида, преданная всеми. Та же Эрешкигаль, обречённая на затворничество с чудовищем Нергалом. А другие пантеоны! Осирис, переживший смерть. Афродита считается одна из наиболее счастливых богинь и прожила эпоху сценария судьбы, кажется, слаще всех.

   — Дааа, мать Бхудеви, ты пожалела Осириса, что он пережил смерть, но ты забыла, что Афродита, Инанна в месопотамской вселенной тоже была мёртвой.

   — Да её умирание было просто каким-то балаганом! — поморщилась Бхудеви. — Сёстрички, как всегда, валяли дурака. Когда она висела на крючке на том шесте, она не ощущала физических страданий, больше злилась на свою неподвижность. И оживили-то её клоунским способом: Энки наковырял грязи у себя под ногтями, сотворил двух человечков, вложил в них силу энергии жизни и послал в Иркаллу оживлять мёртвенькую. А всё потому, что никто это не принял всерьёз, например, ануннаки долго смеялись над этой историей, как над анекдотом.

   — Хорош анекдот! — возмутился Вишну. — Она, должно быть, очень сильно напугалась этого состояния, что оказалась ни жива, ни мертва.

   — Я ж тебе говорю, больше злилась, мёртвая умудрялась заставлять сестрёнку мучится от непрерывных родов. Тут больше пострадали смертные, потому что Инанна отказалась давать урожаи в их полях и садах, пока её не оживят, таким образом надавить на игигов, чтобы они о неё похлопотали. Да ещё тому несчастному Думузи досталось, вот уж умела сделать несчастным любого мужчину, кого угораздило с ней связаться…

   — Я слышал, он был сам виноват, потому что не проявил уважение к Инанне. И к тому же, кроме того, что бедняжке Инанне довелось побывать мёртвой, её дерзнул ранить в руку смертный.

   — Да, сунулась она тогда не в своё дело, то есть, на поле битвы, ну и получила по заслугам: ей оцарапали руку. Вот крику и стону тогда было на Олимпе!

   — Что ж, болевые пороги у всех разные, даже у богов. Возможно, ей и вправду было очень больно. Возможно, тут примешивалась и моральная боль, что этот смертный посмел… Но всё ещё хуже было потом, когда эта грубая и жестокая мужеподобная Афина ранила её копьём в грудь!

   — Да, грудь ей тогда прободала, она ж никак уняться не могла, снова на поле боя полезла. В общем, все её страдания найденные ею же самой, других у неё не было.

   — И что, из-за этого они перестали быть страданиями?! — гнев начал овладевать Вишну.

   Бхудеви оцепенела от испуга. Прежде Вишну никогда не сердился на неё. От всегда разговаривал с ней мягко и почтительно, почти всегда добавляя к её имени слово «мать». Ну, мать так мать, он ведь иногда называл матерью и свою жену Лакшми, многие боги индийского пантеона из уважения так обращались к своим жёнам. Это ничего не значило. Это не говорило о том, что она, Бхудеви, не может быть для него, Вишну, чем-то иным, чем мать. " — А назвал бы он матерью эту? — подумала богиня-Земля. — Или она уж слишком не мать?»
   Между тем, Вишну явно начала тяготить его беседа с матерью богов. Кроме того, у него было важное дело. Недавно он приобрёл кое-какую собственность за городом и обширный участок земли в городе, на котором собирался воздвигнуть небольшой, но роскошный дворец и засадить сад. В течении ночи он бы управился, до утра бы всё успел. И он поспешил распрощаться с богиней планеты.
Бхудеви, тяжело вздохнув, переместилась в рай.
   В раю было не весело. Райская планета с каждым днём крошилась то в одном, то в другом месте. И боги только об этом и говорили. И обсуждали, где можно было бы создать свои резиденции на земле. Бхудеви также пугали эти новости, но теперь она была озабочена ещё и другой проблемой. Если раньше противная девчонка, этот поскрёбыш, рождённый Ураном, просто раздражала её так, что руки чесались надавать ей пощёчин, то теперь в богине Земли зарождалась настоящая ненависть. Она знала: требуется что-то предпринять, чтоб Вишну начал борьбу с зарождающимся в нём чувством к блудливой богине. Она его недостойна.
   Ей вспомнились её собственные встречи с Вишну. Несомненно, о ней, Бхудеви, он имел высокое мнение. Она производила впечатление тихой и очень скромной женщины, у неё всегда был негромкий спокойный голос, который она повышала очень редко. Раздражительная по натуре, при этом она была весьма сдержана и умела скрывать своё раздражение, прятать его в самую глубину. Это было нелегко, но богиня Земли была поразительно терпелива, возможно, терпеливее всех остальных существ. Никто никогда не замечал за ней, чтобы она истериковала или слишком громко кричала. Многим она казалась загадочной из-за постоянной грусти в глазах. Она умела заставить почитать себя во всех пантеонах, где она являлась прародительницей богов.
   И Вишну, рождённый молочным океаном, преклонялся перед ней так, как будто она была и его матерью тоже.
   Когда она говорила, её слушали и слышали её тихий голос. И после обдумывали сказанное ею. Что-то было в интонациях её голоса, что побуждало взять на веру её слова.

   Бхудеви подумала, с кем бы начать беседу, чтобы вновь к ней прислушались? Майя. Богиня иллюзий, вышедшая из Хаоса чуть раньше Бхудеви, лучшая подруга. Они всегда так хорошо понимали друг друга. А кроме того, Майя такая расторопная, энергия бьёт из неё ключом. Она всё сделает сама, за свою подругу-Землю. Ну, зачем ей, Бхудеви, лишняя суета? Земля обязана быть в покое. Она должна быть как кукловод — укрыта от ненужных взглядов и руководить событиями.
   Так рассудив, она поспешила переместиться во дворец Майи.
   Майя оказалась не занятой ничем и это стало нормой в раю. Многими богами владела апатия и они часто проводили время в томной задумчивости, лёжа или сидя на чём-нибудь удобном.
   Майя обрадовалась старой подруге и пригласила её поскучать вместе.

   — Скучать в обществе богини иллюзий? — усмехнулась Бхудеви. — Когда такое было? Разве иллюзия и скука — совместимые вещи?

   — Уже нет вдохновения и на иллюзии. Одна надежда на тебя, мать богов. Уж я-то тебя хорошо знаю: когда появляешься ты, скука бежит прочь. Ты такая затейница.

   — На этот раз затейница не я. Ответь мне: пристало ли суке, облазившей огромное количество помоек, побывавшей со сворой из сотни кобелей, прийти в чистый дом с подметенным и помытым полом и влезть на чистую простынь, в кровать своему хозяину, который тоже только очистился омовением?

   — Такую суку следует убить.

   — Она бессмертна. Подумать только: нашлялась без всякого стыда, испачкалась, отдаваясь то одному мужчине, то другому, ползала, как змея на брюхе по болоту, а теперь пытается забраться в постель к Вишну, надеясь, видно, что он омоет и очистит своим святым именем её грехи. Разве положен блуднице муж, да ещё и не кто-нибудь, не какой-то там наг или гандхарв, а Вишну!

   — Ты о чём это, Бхудеви?

   — Ты ничего не знаешь? Инанна-Афродита, ну, ты же читала о ней в книге Судеб, воздействовала своими чарами на самого Вишну, чтобы занять место Лакшми.

   — Место Лакшми? Богини-идеала, на которую равнялись мы все, в том числе и жёны других Тримурти?! Её место займёт эта распутная богиня, эта дикая буйволица? Что, в раю уже не осталось других достойных богинь, что могли бы занять место возле Вишну?!

   — Может и осталось. Но попробуй скажи об этом Вишну! Ты же знаешь, как опасен его гнев.

   — А если все боги будут против его отношений с дикой буйволицей? Он никогда не восстанет против общества, традиций! Он не посмеет!

   — Майя, он стал другим.

   — Не верю! Он просто под воздействиями чар. Но против любых чар всегда найдутся другие чары. Главное, настроить против их отношений других богов. Мы — семья Вишну. А если семья дружна, то отношений не бывать! — Майя сделала решительный жест рукой.

   Майя, обладавшая кипучей натурой, поспешила действовать. Отсутствие событий лишало её смысла жизни, но появление Бхудеви всегда означало, что что-то происходит из ряда вон выходящее. Посодействовать в чём-то матери богов для Майи являлось чем-то особенно нужным, что бы это ни означало.
Она похлопотала, чтобы собрать в своём дворце всех богов, что находились в раю в данный отрезок времени. Рассадив их на скамейки, она предстала перед ними и со смачным пафосом в голосе принялась ораторствовать, пересказывая то, что услышала от Бхудеви, при этом не упоминая о том, от кого были новости, что было Бхудеви на руку. Богине Земли вовсе не хотелось самой расхлёбывать кашу, которую обычно заваривала. Грести жар чужими руками и знать, чьи руки за это охотно возьмутся — не дар ли это?

   — Что станет с нашим пантеоном, если в него вторгнется инородное тело? — богиня иллюзий прямо захлёбывалась эмоциями. — Олимпийский пантеон порочный, как почти все другие пантеоны, кроме нашего. Только на наш пантеон не покушался невидимый бог с его могучей армией, потому что мы чисты, мудры и благородны! Что если Вишну приведёт в наш рай эту Инанну-Афродиту? Мы что, должны равняться на неё, как равнялись на Лакшми, за то, что она станет новой женой Вишну? Представляете, что будет, если многие из богинь захотят ей подражать? Во что превратится пантеон Тримурти? Мы все обязаны сказать своё слово Вишну, напомнить ему о традициях и мнении общества, он должен отказаться от этой любви к олимпийской богини! А если эта Инанна-Афродита не отстанет от Вишну и будет продолжать завлекать его в сети любви, мы все сообща должны противостоять ей, даже объявить ей войну, если потребуется!

   Боги зашумели, переговариваясь между собой. Майя навострила уши, прислушиваясь к какофонии их голосов. До неё доносилось: «богиня, не похожая на нас…», «олимпийцы порочны…», «Вишну не восстанет против общества…». Богине иллюзий показалось, что рыбка клюнула, но тут со своего седалища поднялась Парвати, которую в пору было назвать Кали, так мрачно и сурово было её лицо. Волна многоголосья начала утихать. Когда собиралась говорить Кали, все боги обычно превращались в слух.

   — Самое глупое, что мог бы сделать каждый из нас, это начать воевать с этой богиней, — промолвила она. — Вы все хорошо знаете Вишну? А я нет. Слишком непредсказуем, двойственен. Может, он послушается мнения своего пантеона. А может, придёт в ярость, что ему пытаются указывать, как мальчишке. И тогда нам будет уже не до того, чтобы воевать с этой богиней — придётся разгребать свои проблемы. Это сейчас-то, когда рушится рай.

   Боги снова зашумели. Майя вновь прислушалась, вырывая из общего гудящего шума фразы: «Вишну может прийти в ярость…», «мы не знаем Вишну…», «рай рушится, да, рушится, до того ли нам…».

   — Я читала в книге Судеб про эту богиню, Инанну-Афродиту, — продолжала Кали. — Может показаться, что она слабее других, изнеженнее, но… Её чтит сам царь их пантеона, почему-то он, такой грозный и властный, не решался оказывать давление на эту богиню. Он считался с ней и избегал с ней ссор. Правда, его глупая жена, порою, заедалась с ней и был печальный для глупой жены Зевса результат: она плохо жила с мужем. Бог грозы был ей неверен и не гнушался рукоприкладства. Правда, ужасно? И ещё. Обычно большинство богов достигают своего могущества и значительности, прикладывая усилия, чем-то жертвуя, порою, страдая. Инанна-Афродита легко добилась своего высокого положения в пантеоне, она просто умеет управлять энергией любви — вот и все усилия. И сценарий судьбы прошёл для неё как-то легче, чем многим, а успехи у неё были равные тем, что другими достигаются с трудом. Когда богов сбрасывали в Тартар, все были закованы в цепи и колодки. Её сбросили без цепей и колодок. Все боги страдали, а она сумерки проспала. И сейчас у неё опять всё хорошо, потому что Вишну собирается брать её под своё крылышко, как возлюбленную и жену. В общем, она счастливая богиня. А стать врагом счастливого существа ещё хуже, чем сильного. Сильного можно одолеть если не силой, то хитростью, а вот победить счастливого — дело обречённое на провал. Если твой враг счастлив, то ты по закону Природы станешь несчастен. А выбраться из несчастий, что смертному из болота. Мудрые понимают: со счастливыми лучше если не дружить, то хотя бы не ссориться.

   — Значит, мы должны смириться? — Майя зло сузила глаза. — мы должны забыть, что раньше с Вишну была Лакшми, а теперь появится эта чужая? А как же наши традиции? Разве они для нас не священны?

   — Нет, — ответила Кали. — Они уже рухнули, зачем говорить о них? Развалились вместе со сценарием судьбы, вместе со смертью демонов, они крошатся, как наш рай. И о Лакшми. Мы все равнялись на неё, но она решилась сбросить с себя эту удушливую петлю устарелых традиций, приносящих только страдания. Правда, я, Сарасвати и Гаятри сделали это ещё раньше, но в нашем пантеоне тон всегда задавала Лакшми, поэтому я буду говорить о ней. Я видела её. Когда она отправилась путешествовать по вселенным, я решила последовать за ней, так нам всем хотелось чего-то нового, необычных ощущений. И я обнаружила местонахождение Лакшми. И где бы вы думали? Она пребывала на земле, в горах, во дворце из голубого мрамора, среди олимпийских богов!


   Боги разом ахнули. А Кали продолжала:

   — Более того, у неё теперь новый муж. И кто бы вы думали, он? Бог Гефест, бывший муж Инанны-Афродиты!

   В зале дворца Майи воцарилась тишина. Боги оказались шокированы известием. Но кто-то из богов нарушил эту тишину:

   — Выходит, Инанна-Афродита и Лакшми как бы обменялись мужьями? Получается нечестный обмен. Сравнить этого хромоногого невзрачного Гефеста с Вишну! Инанна-Афродита обязана доплатить Лакшми.

   Кали усмехнулась:

   — Как бы не так. Гефест весьма могущественный бог, несмотря на свою некрасивую и даже смешную внешность. Он не просто покровитель техники и металлургии. Он способен поднимать лаву из вулканов. Более того, он может сделать так, что вода запылает огнём. Представляете, вода — и горит, как будто горючая жидкость?! Даже богам трудно в это поверить, а вот у него есть такие способности. Кроме того, хоть он и не красавец, но, как оказалось, сердцеед. Вообразите себе, что даже Инанна-Афродита согласилась стать его женой не по принуждению, а потому, что он ей тогда понравился! Но вернёмся к Лакшми. Она явилась в олимпийский пантеон и объявила, что странствует по вселенным в поисках нового мужа. И, разумеется, олимпийцы тут же выстроились в очередь, чтобы прекрасная богиня выбрала кого-нибудь из них. Среди них был и Гефест, очевидно, он был так уверен в своей неотразимости, что тоже решил попытать счастья, тем более, что после сумерек от него ушла и вторая жена, говорят, красивая богиня, но из второстепенных…

   — А почему его оставила жена?

   — Точно не знаю, но говорили, что ей надоело то, что он веками навязывал ей интерес к технике и кузнечному делу и даже пытался сделать её своей помощницей в кузнице. Так вот, когда Лакшми увидела его среди претендентов на брак с ней, её сначала разобрал смех и каких только нелестных определений она не давала его внешности прямо в его присутствии. Но потом ей объяснили, что его первой женой была самая красивая богиня пантеона и это вызвало интерес у Лакшми. " — Он был мужем самой Афродиты? — удивилась она. — Что же она нашла в таком жалком сморчке? Уделю-ка я ему внимания, так, из любопытства, чтобы понять, что в нём могла найти Афродита. Но в мужья, разумеется, я выберу себе самого красивого!» И она стала уделять внимание Гефесту, встречаясь с ним как бы в шутку, ради забавы. А потом встречи эти стали происходить всё чаще и кто бы мог подумать, что дело кончится свадьбой!
Я спросила тогда Лакшми: «Как такое может быть? После Вишну, что был прекрасен лицом и телом?» — «У Гефеста такая красивая сущность, что лучше любой распрекрасной внешности! — ответила Лакшми. — И я получила то, чего всегда хотела: я опять стала кумиром своего мужа, но при этом он не требует, чтобы я напрягалась и была слишком идеальной. Теперь я могу быть сама собой!»

   — И какой же она теперь стала — сама собой? — послышался женский голос одной из богинь.

   — Олимпийцы утверждают, что характер у неё скверный и скандальный.

   — У Лакшми — скверный характер? — зашумели боги. — Хотя у неё прорывалось иногда… И говорят, Вишну прятался от неё в термитнике, когда она мешала ему уйти в нирвану…

   Кали помолчала несколько минут, затем произнесла:

   — Надо сказать, я отлично понимаю Лакшми. Многие из нас жестоко ошиблись при выборе спутников жизни в эпоху судьбы. Для меня мой муж был кумиром. Когда-то я сожгла себя только потому, что мой отец был непочтителен к моему мужу. Я поставила себя так, как будто я — совсем ничто перед своим мужем и жизнь моя ничего не стоит. В другом воплощении и была готова уничтожить себя аскезами, чтобы он только обратил на меня внимание. Я обезумела от горя и стыда, когда наступила на него ногой. А что вышло? Шива раскрыл во мне колоссальную силу, способность убивать полчища демонов, я обрела силу, но утратила слабость. Я больше не способна ощущать себя слабой, как женщина, и это тяготит меня. Если бы теперь я встретила мужчину, что помог бы мне снова стать слабой! Но чтобы в этом мужчине больше не было ничего, чтобы у меня был повод сотворить из него кумира. Кто это может быть, я не знаю.

   Кали замолчала и снова слово взяла неугомонная Майя. Она сетовала по поводу разрушения традиций, которое началось с жён богов Тримурти, подающих неприглядный пример другим, и с Вишну, выбравшего себе самую порочную женщину из самого порочного пантеона и боги, слушавшие её, разбились на два лагеря: одни поддерживали её, другие прислушались к речам Кали.
   А Вишну и не подозревал, что его поведение бурно обсуждалось на райской планете. Всю ночь он материализовывал роскошный дворец на своём участке, затем наращивал сад с пальмами, цветочными и фруктовыми деревьями, цветы в клумбах, а после пришлось поработать, чтобы обставить дом изнутри. Его мало волновало, что подумают про него смертные соседи по участку, увидев выросший за ночь прекрасный дворец, да ещё и деревья, которых тут прежде не было. Он не собирается никому ничего объяснять, пусть сами додумывают, что хотят.
   Завершив хлопоты с дворцом, Вишну переместился к пансиону, где всё ещё спала ранним утренним сном его возлюбленная. Он собирался снять комнату рядом с ней.
   И тут во дворике на скамейке он увидел Шиву, полулежащего, опёршегося спиной на спинку скамейки и вытянувшего вперёд ноги в белых штанах. Глаза его были закрыты.
   Вишну приблизился к нему, склонился над ним и уловил крепкий запах алкоголя, исходившего от него.
   Шива распахнул большие тёмные глаза.

   — Шива, — пробормотал Вишну, — кажется, произошло что-то из ряда вон выходящее, не так ли?

   Шива потянулся и, подтянув ноги, сел прямо.

   — Ещё бы, — ответил он, — и это мягко сказано.

   — Ты хочешь мне что-то рассказать?

   — Это было ужасно, — проговорил Шива и взгляд его наполнился негодованием. — Признаться, я тоже решил поприсутствовать невидимым, чтобы понаблюдать, как идут у тебя дела с этой богиней, уж очень ты переживал из-за неё. Когда Инанна-Афродита ушла к морю, эта её подруга Эрешкигаль материализовала бутылку шампанского, вскрыла её и начала пить прямо из горлышка. Да так жадно! Я просто был готов взорваться от негодования! Я не выдержал, снял с себя невидимость и говорю ей: «Как тебе не стыдно! Ты всё-таки была великой богиней. А пьянствуешь, как демонесса или порочная женщина!» А она допила бутылку до самого дна, повернулась ко мне и отвечает странным, а точнее, провокационным вопросом: «А что тебе не нравится в демонах?» Меня как будто кипятком ошпарило: «Как! Что мне не нравится в демонах? Демоны — это зло! Они способны на самые мерзкие дела: убийство, воровство, обман. И они учат этому других!» — «Обман, говоришь? — это она с насмешкой. — А вот интересно, когда вы, боги вместе с демонами пахтали океан, чтобы добыть напиток бессмертия, и добыли его, кто это присвоил напиток себе и не поделился — боги или демоны? Ведь это вы накололи демонов, а не они вас.» — «Но демоны злодеи! — я даже сорвался на крик. — Они не были достойны бессмертия! Мы правильно их обманули! Ты хоть можешь представить себе, сколько зла было бы в этом мире, стань они бессмертными?!» — «Уж если вы считали, что демоны недостойны бессмертия, так не брали бы их в компаньоны, пахтали бы океан сами!» — «Амриту можно было добыть только совместными усилиями.» — «Дааа, знали бы демоны, как вы их кинете…» — «Что-то ты сильно заступаешься за демонов! Я понимаю, что ты прожила много веков с ними бок о бок, а видно, что не поняла, насколько они вредны для этого мира!» — «Я прожила бок о бок, а вот они, кажется, вам и вовсе двоюродные братья? К тому же, вещи надо называть своими именами. Если вы их обманули — значит, обманули, и не надо твердить, что только демоны способны на обман.» — «Если бы мы не обманывали демонов, они бы давно победили нас и уничтожили этот мир! Они беспощадны и порочны, они едят мясо и пьют вино, а если и соблюдают аскезы, то только для того, чтобы обрести великую силу ради захвата власти! Они не знают, что такое чистота! Они сеют смерть!» — «А боги смерть не сеют? А кто это там связался воевать с малолетним мальчишкой и отрезал ему трезубцем голову?» — «Это совсем другое дело! Я не знал, что это сын Парвати, сотворённый ею из благовоний! Он был непочтительным со мной и перегородил мне дорогу! А какие гадости он мне говорил! Но, тем не менее, я вернул ему голову. Да, настоящая голова его улетела за пределы вселенных, её невозможно было достать, но мы дали ему другую голову…» — «Хорошенькая замена: вместо нормальной головы — башка слона!» — «У нас не было выхода, слон оказался первым, кто подвернулся, нельзя было терять время, иначе мальчишка бы скончался. Но мы ему всё компенсировали! Каждый из богов отдал ему часть своей силы и мы сделали его великим и могущественным. А демоны бы так не поступили, они просто убивают и не раскаиваются ни в чём!» И тут я решил рассказать Эрешкигаль в виде поучения несколько интереснейших историй про святых людей, творивших самые замечательные аскезы, но она только махнула рукой и переместилась на тысячу километров вдоль моря и там примкнула к свите Диониса. Мне стало обидно, мне захотелось понять, что такого интересного в обществе этого бога Диониса, что она предпочла его моим историям о житие святых аскетов и мудрецов. И вот, когда я там появился, этот плут Дионис тут же подскочил ко мне и начал болтать без умолку и наверняка околдовал меня, потому что я сам не заметил, как выпил несколько кубков вина из его рук. Как я снова оказался на этой скамейке — я не помню. Наверно, меня перетащили и уложили здесь.


   — Может быть, помочь тебе добраться до рая?

   — Нет, я, пожалуй, полежу ещё вот здесь, на скамейке, пока утренняя прохлада.

   На крыльце пансиона появилась полная рослая фигура хозяйки, державшая кастрюлю с помоями. Вишну приблизился к ней:

   — Могу ли я снять жилище в вашем пансионе? Уверяю вас, я буду платить аккуратно.

   Госпожа Елена оглядела его с ног до головы:

   — Вы такой важный господин. Чем вас заинтересовала моя развалюха? Вы — турист и хотите поселиться поближе к морю?

   — Можно сказать и так. Но мне бы хотелось, чтобы моя комната находилась рядом с жилищем госпожи Наны. Я буду за это очень благодарен и заплачу, сколько скажете, мне ради этого ничего не жалко.

   — Аааа, я поняла! — широко улыбнулась хозяйка пансиона. — Я же видела вас вчера, это же вы провожали госпожу Нану до крыльца! Не иначе, вы влюблены в неё и хотите поселиться по соседству, чтобы познакомиться поближе?

   — Вы просто прочли мои мысли, — улыбнулся в ответ Вишну. — Так что, будет мне жилище рядом с Наной?

   — А почему бы и нет. Там квартирант не платит уже полгода, пора выселять его. Вот я его выставлю, а вы въезжайте. Как вас зовут?

   — Мохан, — ответил Вишну и предложил заплатить за комнату вперёд с условием, что он вселится в неё сегодня же.
   Где-то минут через десять в пансионе поднялся грандиозный переполох: хозяйка, вылив помои в канаву, ворвалась в комнату слева от жилища Наны, схватила за шиворот спящего хмельного сапожника и поволокла его на крыльцо; то же самое стало и с его дружками.
   Надо было бы прибраться в грязной комнате, где проживал пьяница со своими дружками, но Мохан ответил, что этого делать не нужно, он сам обо всём позаботится.
   Оставшись наедине с собой в снятой комнате, Мохан несколькими взмахами руки отдал приказ исчезнуть пыли, мусору и зловонию в помещении. Затем облупленные потолки в комнате сделались белоснежными и ровными; стены покрылись кремовыми с золотыми узорами обоями; начала появляться мебель — мягкая, оббитая плюшем, из красного и чёрного дерева, с позолотой. У одной из стен материализовался небольшой камин. Затем в воздухе разлился тонкий аромат лавандового масла.
   Он управился с обустройством комнаты как раз к пробуждению Наны.
   Она открыла глаза и, вспомнив события вчерашнего дня, сладко потянулась и в животе снова зарезвились бабочки. Как же это она проспала всю ночь, да ещё так крепко? Влюблённым не полагается спать, их удел — ночь напролёт ждать зари и думать о возможной встрече с предметом своей любви.
   Нана села на постели, взяла в руки расчёску и занялась волосами. Давно ей не было охоты повозиться с ними, расчесать, как в старые добрые времена. Ей снова хотелось выглядеть безупречно. Она разделила волосы на две части и принялась заплетать в две косы. " — А не приснился ли мне этот Мохан? — прокрались тревожные сомнения в голову. — Слишком счастлива я была вчера. И смогу ли я увидеть его сегодня просто так? Или придётся применить ясновиденье, чтобы разыскать его? Или послать ему внушение, чтобы он сам думал обо мне до тех пор, пока не разыщет меня? А вспомнит ли он обо мне, если не посылать ему это внушение?»
   Внутренняя тревога нарастала. Она же подняла богиню с кровати, заставив сбросить пеньюар, переодеться в выходное платье и выйти из комнаты. И тут же, в коридоре, она вдруг столкнулась с Моханом. И еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть от радости. Щёки её запылали, как у девчонки, прожившей от роду не более шестнадцати лет.

   — Доброе утро! — произнёс Мохан и обжёг её белоснежной улыбкой.

   — Доброе утро, — ответила Нана, также улыбаясь. — Вы пришли ко мне в гости?

   — Это было бы неприлично, являться в гости к девушке в такую рань.

   — Что же тут неприличного? Обыкновенно дело.

   — Вот как? — лукавинка в бровях Мохана отразилась отчётливее. — А что если я поймаю вас на слове? Вы впустите меня к себе?

   — Пожалуйста! — Нана широко распахнула перед Моханом дверь в свою комнату.

   Он вошёл уверенной походкой, как будто раньше бывал в этом жилище и опустился в одно из кресел.

   — Вас, наверно, удивляет, почему я поселилась в этом бомжатнике! — кокетливо произнесла Нана и засмеялась.
Мохан не поддержал её смехом, более того, лицо его сделалось серьёзным.

   — Дом, стены дома, — произнёс он, — это то, что защищает нас, позволяет нам спокойно спать, укрывает от дождя, ветра и снега. Плохо живому существу без дома. Поэтому любое жилище, пусть даже самое скромное и неухоженное, не заслуживает, чтобы о нём говорили плохо. Дом достоин почитания, даже если бы это была хижина из картонных ящиков.

   " — Создаётся впечатление, что этот смертный может поучить богов, так он умён и мудр, — подумала Нана. — Ну, чем он не бог? Но ведь я знаю всех богов и его никогда не видела.»

   — Вы всё верно говорите, Мохан, — ответила она. — Больше я никогда не буду называть пансион бомжатником или клоповником, а если кто-то так назовёт его при мне, я отвечу вашими словами.

   Мохан улыбнулся.

   — Вы, видимо, куда-то собирались, Нана? Я нарушил ваши планы?

   — Никаких планов не было, кроме прогулки вдоль моря.

   — И завтрака?

   — Ах, да, завтрак, — Нана засмеялась и смущённо потёрла пальцем под носом. — Я ничем вас не угощаю, а ведь вы мой гость.

   — Но гостей вы не ждали и теперь в раздумье, чем бы угостить? — Мохан развеселился.

   — Я что-нибудь придумаю.

   — Не нужно. У меня в доме полно вкусной еды.

   — Далеко ли отсюда ваш дом?

   — Очень, — лицо Мохана сделалось озорным, как у мальчишки. Он поднялся с кресла, взял Нану за руку и повёл её прочь из её комнаты и тут же завёл в свою.

   — Ого, вот это сюрприз! — засмеялась Нана, оглядывая его жилище. Мохан пристально посмотрел на неё, подумав, удивит ли её то, что ещё вчера за стенкой её комнаты были слышны пьяные голоса сапожника и его дружков и в этом помещении не было другой мебели, кроме трёх лежаков, а теперь здесь роскошная мебель, обои и даже камин. Возникнет ли у неё вопрос, как это могло поменяться всего за одну ночь? Не удивит ли это её, как в своё время удивляло хозяйку пансиона и соседей то, что в комнате Наны появилась богатая мебель, хотя никто не видел, как эту мебель привезли и разгрузили? Догадается ли она, что Мохан не такой уж простой смертный?
   Но Нана, никогда не знавшая бытовых проблем, не придала значения переменам в соседней комнате. Её никогда не интересовало то, как смертные покупают мебель, как привозят и разгружают её. Она просто села на пуфик за округлый столик из красного дерева и Мохан, раскрыв створки буфета, принялся вытаскивать оттуда тарелки и вазы с разнообразной пищей и напитками. Тут было настоящее изобилие аппетитно выглядевшей еды. И всё на самом деле было очень вкусно, но завтрак состоял только из мучных изделий, молочных продуктов, яиц, блюд из овощей, фруктов и было очень много сладостей. И совсем не оказалось ни мясного, ни рыбы, ни других морепродуктов. Нана сочла, что неприлично спрашивать об отсутствии той или иной пищи у гостеприимного хозяина и промолчала. Тем более, что еда у Мохана на самом деле оказалась просто изумительной.
   Сам Мохан ничего не ел, но не сводил пристального взгляда с Наны и той поневоле захотелось прочесть его мысли. Она попыталась это сделать и опять ничего не получалось. Это её огорчило так, что она перестала жевать. Мохан же, ощущая, как она бесплодно атакует его извилины, едва сдерживался от смеха. Но потом подумал: «Кажется, это сильно её расстроило, даже у неё аппетит пропал. Зачем мне расстраивать любимую женщину? Ей, кажется, и так хватало горечи. Хорошо, я поиграю с ней немного, сделаю так, как она хочет. А то, что я не смертный, она догадается и по другим признакам, хоть и не сразу. Пусть всё пройдёт, как игра.»
И он выдал мыслеформу: «Бедняжка, как же она столько дней питалась одним только мороженым? Её необходимо хорошо накормить. Иначе она потеряет здоровье.»
Нана облегчённо вздохнула: трудно ей читать мысли этого смертного, но ведь смогла же! И она снова принялась за завтрак.

   — Всё на самом деле очень вкусно, — заметила она, — и полезно для здоровья. Хотя я никогда не болею.

   — Болеть может и сущность.

   — Согласна.

   — Если согласны, то почему вы не бережёте свой внутренний мир?

   — Ничего не могу с собой поделать, справиться со своими страхами.

   — Это и есть болезнь сущности.

   — Я даже спорить не буду. Это смешно, но в последнее время я получаю удовольствие, когда плачу. Слёзы — это обезболивающее.

   — Есть и другие обезболивающие.

   — Вряд ли они мне помогут.

    — А по-моему, в вас что-то переменилось. Мне кажется, этим утром вы выглядите счастливее, чем всегда.

   — Да, мне стало гораздо легче уже вчера.

   — Так почему бы не поддержать хорошее настроение. Это можно сделать, поучаствовав в каком-нибудь празднике или катании. Вы ездите верхом на лошади?

   — Приходилось, — усмехнулась Нана.

   Мохан улыбнулся:

   — В одном уголке планеты, я знаю, сегодня произойдёт один интересный праздник. Его смысл заключается вот в чём: парень и девушка скачут на лошадях по кругу и до конца этого круга парень должен успеть догнать девушку, поцеловать и взять из её рук платок. Если же конь подведёт беднягу и он не настигнет девушку, то гнаться за ним будет она, хлеща его кнутом.

   Нана рассмеялась:

   — Весёленькое развлечение! Неужели мужчины соглашаются так рисковать?

   — А любовь — это разве не тот же риск?

    — В общем, да… Проигравший парень, оставшийся с любовью без ответа, всё равно, что страдалец, которого преследует унижение и боль от ударов хлыста. Однако, в этой игре риск пострадать только для мужчины.

   — Страдания могут закалить характер, если изначально мужчина не слабак.

   — Ах, вот как! Значит, сами вы согласились бы принять участие в такой игре?

   — Да. Только с вами.

   — Вы так говорите, потому что здесь не проходят такие игры, они где-то далеко от нас.

   — Вы же понимаете, что в наше время расстояние — не проблема. На что тогда самолёты? — Мохан поднял руку и между пальцев его оказались две тёмные бумажки. — Вот два билет на самолёт. Если пожелаете, то через несколько часов мы окажемся на этих играх. Мы можем взять напрокат игровые костюмы и лошадей.

   — То есть, мы можем отправиться прямо сейчас? А почему бы и нет.

   — Тогда я вызываю такси до аэропорта.

   И вскоре бог и богиня уже летели на самолёте, непринуждённо и весело беседуя, хотя могли бы оказаться в другой точке планеты в считанные секунды. Но ни один из них не жалел, что до назначенного пункта придётся добираться несколько часов. Обоим было хорошо в обществе друг другу, просто хотелось слышать голос своего спутника, смотреть в лицо, от этого было тепло и сладко.
   Затем был автовокзал, автобус и неизвестные места, круг со скачущими на лошадях людьми и тысячами возбуждённых зрителей, прокатный пункт…
   Нану забавляла новая одежда, купленная для неё Моханом в качестве сувенира: красное приталенное длинное платье, плюшевая зелёная жилетка, расшитая сверкающими нитями и бисером, алые сафьяновые сапожки и тюбетейка. Сам Мохан приобрёл для себя костюм джигита — почти всё из кожи, даже косынка с развевающимися концами. Затем он взял напрокат двух лошадей — роскошного арабского скакуна для Наны, а для себя… Ну, не то, чтобы заезженную клячу, конь был хоть и молодой и крепкий, но совсем не такой резвый, как тот, что был для Наны.

   — Вы уверены, что хотите уступить арабского скакуна мне? — удивилась Нана. — Может, нам поменяться, пока не поздно?

   — Ничего, я умею вдохновлять лошадей. Вот увидите, я непременно настигну вас!

   Нана только усмехнулась.
   Мохан на самом деле настиг её быстрее, чем рассчитывал: наездница придержала коня где-то пройдя незначительно большее расстояние середины круга. Зрители возмущённо загудели, а джигит, обняв наездницу за плечи, коснулся губами её щеки и вытянул из её пальцев платок.
Эрешкигаль, сидевшая в первых рядах, возмущённо хлопнула себя по коленям:

   — Вот бесстыжая! Ну, хоть бы какая-то гордость, хоть бы к концу круга притормозила, а то, видите ли, не может сдержать своих чувств, скорей бы целоваться! Опозорила меня.

   После этой гонки Нана и Мохан вышли в степь, двигаясь рядом и придерживая за узду коней.

   — Благодарю вас, что не стали меня унижать, — проговорил Мохан. — У вас весьма благородное сердце.

   — Вы на это рассчитывали — что я придержу своего коня? Поэтому уступили мне арабского скакуна, а себе взяли коня похуже?

   — Не только на это. Я же сказал, что умею вдохновлять коней. Просто хотелось узнать для самого себя, как я буду вас целовать: вы придержите своего скакуна или мне придётся вас догонять.

   Нана засмеялась:

   — Ну, это шутка, что вы смогли бы меня догнать на этом ишаке.

   — Нисколько не шутка. Если бы это был на самом деле ишак, а не конь средней силы, я бы и тогда догнал вас. И я могу доказать.

   — То есть, предлагаете мне сейчас сесть верхом, поскакать, а вы меня догоните? Но ведь не догоните же.

   — Хорошо. Давайте поспорим. Но если вы проиграете спор, я поцелую вас не один раз. Я буду целовать вас столько, сколько захочу и когда захочу.

   — А если проиграете вы?

   — Тогда вы будете целовать меня.

   — То есть, вы предлагаете поменять правила игры, где проигравший джигит получает плетей?

   — Как вам будет угодно. Если я проиграю и вы не захотите меня целовать, можете пустить в ход кнут. Но я выиграю, — Мохан улыбнулся.

   Нана снова засмеялась и, поставив ногу в стремя, заскочила в седло.

   — Догоняйте! — озорно крикнула она и погнала коня с такой быстротой, что ветер подхватил её золотистые косы.
   Ей стало весело, как никогда. И мир казался необыкновенно прекрасным: раздольная пёстрая степь, гряда гор вдалеке, покрытых снегами, ярко-голубое небо. Что затеял этот парень? Хочет, чтобы она опять придержала коня? Но теперь она уж с ним поиграет, не так быстро она сделает это.
   Она оглянулась, чтобы увидеть, как наездник на «ишаке» отстал от неё больше, чем на километр и чуть не вскрикнула от удивления: их разделяло расстояние даже меньше, чем сто метров. И это расстояние как-то быстро сокращалась. " — Я недостаточно быстро гоню коня? " — подумала Нана и пришпорила скакуна. Но тень от коня и джигита, скачущего за ней, стремительно приближалась, был слышен стук копыт и это были копыта не только её жеребца.
   Конь Мохана поравнялся с её скакуном через несколько минут, затем обогнал его и джигит схватил скакуна за узду и постепенно остановил его. Удивлению Наны не было предела:

   — Но этого не может быть! Тут какая-то хитрость! Ваш конь только с виду неказист, на самом деле это какая-то особая порода, которая резвее даже моего коня!

   Мохан засмеялся:

   — Думайте, как хотите, — он забрал из рук Наны поводья и принялся привязывать их к своему седлу.

   — Что это вы делаете? Зачем?

   — Можно подумать, вы не догадываетесь.

   — Да как тут догадаться, если вы полны сюрпризов?

   — Я был с вами предельно честен, а вы мне не поверили, — он подъехал к сидящей в седле Нане вплотную, протянул к ней руки, обнял за талию и легко, как будто она совсем ничего не весила, пересадил её в своё седло впереди себя. — Теперь платите.

   — Вы ведёте себя провокационно… — начала было Нана, но Мохан прижался губами к её губам и она снова едва не потеряла сознание. Древняя богиня вновь превращалась в юную девчонку. Стало невыносимо сладко в каждой клеточке пока ещё бессмертного тела, мозг вновь опьянел, сила воли напрочь отказывалась хоть как-то проявлять себя. Она обмякла на руках мужчины, как тряпичная кукла, тюбетейка сползла ей на правый глаз. Появились шальные мысли, что если сейчас он стащит её с седла, уложит на степную траву и захочет ею овладеть, она даже не сможет противостоять. Затем природная чувственность и любовь к Мохану распалили её настолько, чтобы было впору самой стащить мужчину с седла и лечь в траву…
   Когда поцелуй был закончен, она сделала над собой колоссальное усилие, чтобы выпрямиться, поправить тюбетейку и театрально пробормотать:

   — Что вы себе позволяете…

   — Вы проиграли спор. Я могу целовать вас, сколько захочу. Ведь я тоже рисковал. Если бы я проиграл, то вы были бы вправе пустить в ход кнут.

   — Тем не менее, всё это как-то очень странно… Позвольте мне сойти с вашего коня, — промямлила она.

   Он помог ей слезть с коня и она уселась на траву: голова кружилась, хотелось хохотать и говорить глупости, только не позволять больше себя целовать, инче она совсем потеряет рассудок. Когда целует мужчина, в которого влюблена, это совсем не то, что мужчина, что служит предметом примитивного влечения.
   Мохан также слез с коня:

   — Что это всё означает, что вы сели?

   — Я очень люблю сидеть на траве, — Нана улыбнулась.

   Мохан опустился рядом. Обнял её за плечи и снова поцеловал — в щеку.

   — Всё ещё стремитесь востребовать ваш выигрыш? — усмехнулась Нана. — Вы как мальчик.

   Мохан взял в пальцы одну из её пышных кос и слегка потянул.

   — Ого! А это что обозначает?

   — Вы назвали меня мальчиком. Обычно мальчишка тянет за косу девчонку, когда больше всего хочет расцеловать. Разве вы не знали?

   — Нет. Меня никто никогда не тянул за косу.

   — Почему? Неужели не было желания вас целовать?


   — Не в этом дело. Кто бы посмел! Вы даже не представляете, чья я дочь, кто мой отец.

   — И кто же? Вы — принцесса?

   — Ну, можно сказать и так.

   — Где же теперь ваш отец?

   — Я бы сама хотела это знать. Я спрашиваю о нём — мне не отвечают.

   — Но ведь причина этих огорчений не только в этом, правда? Я наблюдаю за вами много дней. Я смотрю, как слёзы вытекают у вас из-под очков, как вы бледны и у вас подрагивают плечи, я с каждым днём ловил себя на том, что у меня всё сильнее болит сердце из-за ваших страданий. Я ещё никогда никому так не сопереживал. Мне так хотелось обнять вас и прижать к груди, поговорить, разложить для вас всё, как по полочкам, решить ваши проблемы. Я понял, что я вас люблю. Это не спонтанно вспыхнувшая страсть. Потому что я принимаю вас и с вашими достоинствами, и с недостатками.

   — Разве вы меня хорошо знаете?

   — Лучше, чем вы думаете.

   — Откуда же?

   — Я объясню вам. Обязательно объясню. Когда вы будете готовы. У нас есть вечность для этого. Вы поймите: я не хочу выпускать вас из своей жизни, я хочу, чтобы наши судьбы слились воедино. Ваш отец опекал вас? Вы чувствовали себя рядом с ним защищённой? Я тоже смогу всё это вам дать. Я хочу заботиться о вас.

   Нана очень внимательно слушала слова Мохана. Да, она знала, что он влюблён в неё, но совсем другое дело об этом ещё и услышать.

   — Спасибо, Мохан, — прошептала она, прикладывая ладонь к бьющемуся сердцу. — Вы осветили мою жизнь, согрели её. Пусть это будет короткое счастье, пусть будет невыносимо тяжело его терять, но я бы не отказалась ни за что от него. Я впервые ощущаю это чувство — любовь. Это любовь к вам, Мохан.

   Лица их соприкоснулись и слились в поцелуе — на этот раз, обоюдном.

   — Почему же ты сказала, что счастье будет коротким и мы должны его терять? — почти прошептал Мохан, когда поцелуй был завершён. — Наша любовь может быть вечной, мы найдём друг друга во всех воплощениях.

   — Я бы хотела этого больше всего.

   — Ну, конечно, оно так и будет, — улыбнулся Мохан. — Иначе и быть не может. Ты же без меня пропадёшь.

   — Почему ты так думаешь? — засмеялась Нана.

   — Ты не умеешь сама о себе позаботиться. Не напомни я тебе сейчас, что после завтрака ты не ничего не ела уже несколько часов, ты бы и не вспомнила.

   — Во-первых, завтрак, которым ты накормил меня, был такой сытный, что можно ничего не есть целый месяц. Во-вторых, неприлично заводить такие приземлённые разговоры о еде, когда мужчина признаётся тебе в любви. А в-третьих, ты сам даже не завтракал, только смотрел на меня, как я ем.

   — Я — другое дело. Я выносливее тебя. А ты совсем обессилела от своих страданий, — он поднялся с травы и протянул ей руку.- Вставай, я сейчас накормлю тебя.

   Она поднялась, опершись на его руку, приблизилась к своему коню, поставила ногу в стремя и уже собралась заскочить в седло, но Мохан, встав за её спиной, одним взглядом перерезал ремешок, на котором держалось стремя и Нана, с криком откинувшись на спину, упала на его руки.

   — Как странно! — промолвила она. — Как могло оторваться это стремя?

   Она обошла коня и собралась воспользоваться другим стременем, но его постигла участь первого и вновь Мохан подхватил её.

   — Это знак, — произнёс он. — Тебе следует ехать со мной в моём седле.

   — Знак? От кого же?

   — От бога. Бог хочет, чтобы ты села со мной на моего коня.

   — И что же это за бог?

   — Возможно, ты ничего о нём ещё не слышала.

   Нана пожала плечами.
   И снова оказалась в седле Мохана, нежно придерживаемая им.
Они возвращались к месту праздника, который был ещё в самом разгаре. Спешившись, они вернули лошадей в пункт проката.
Ноздри Наны приятно защекотал запах жареного мяса.

   — Наверно, здесь продают туристам блюда из жареного мяса, — предположила она. — Кажется, Мохан, нам есть чем перекусить, — она улыбнулась своему спутнику, но он не улыбнулся в ответ. Его красиво изогнутые брови утратили озорную лукавинку и между ними пролегла озабоченная складка.

   — Не надо, Нана, не ешь это, — вдруг проговорил он. — Очень прошу тебя. Я принесу тебе хорошей еды, только не бери в рот того, что они там жарят.

   — Ты тоже противник фастфуда, Мохан?

   — Если хочешь, думай так, Нана. Но подожди меня, сейчас я всё принесу тебе.

   Он усадил её на скамейку неподалёку от пункта проката лошадей, а сам исчез в неизвестном направлении. И вернулся он как-то необычно быстро, через каких-то десять минут с двумя пакетами в руке. И, поставив их на лавку, принялся вытаскивать из них продукты, среди которых совершенно не оказалось ничего мясного: варёные яйца, фрукты, булочки, бутыли с молоком и чаем, баночка со сливочным маслом.

   — Мохан, ты вегетарианец? — догадалась Нана.

   — Не совсем, — в руках Мохана оказался нож и он разрезал пополам одну из булочек. — Я могу есть молочное и яйца, — но не мясо и рыбу, — он открыл баночку со сливочным маслом. — Потому что молочное и яйца это не трупы умерших животных, — он зацепил ножом сливочное масло и размазал его по поверхности разрезанной булочки.

   — Зачем про это думать, что это трупы. Мясо — это вкусно.

   — Это вкуснее, — он подал Нане половинку булочки, густо намазанную маслом. — Ты должна это признать. Ты же сама, как сливочное масло!

   Нану кольнули неприятные воспоминания. Со сливками и сливочным маслом сравнивали блудниц в гимнах, которые пели в её храмах. Ей это ужасно не нравилось, но ничего нельзя было исправить после того, как Пандемос приложила к этому руку. В голове закрутилось:

Благородная дева стоит на улице…
Дева, блудница, дочерь Инанны…
Дева, дочерь Инанны, стоит у ночлежища…
Масло и сладкие сливки она…

   Она поневоле с досадой поморщилась. И надкусила бутерброд с маслом. Масло-то ни в чём не виновато, что глупые смертные жрецы так опорочили его!
   Затем снова был автобус дальнего рейса, автовокзал, аэропорт, самолёт. Нана и Мохан снова очень много говорили, но оба избегали подробностей друг о друге. Мохан только поведал ей, что приобрёл землю для плантаций, которую сдаёт в аренду и отстроил дом в другом конце города, а Нана и вовсе уклонялась от вопросов о своих занятиях, о прошлом и о своей семье. Её тревожило, что она ещё не готова рассказать своему любимому правду о себе, потому что не знает, как он отреагирует на неё. Нет, конечно, он не поверит ей, что она — Инанна-Афродита. Он решит, что она издевается над ним или она сумасшедшая. Можно было бы придумать легенду о себе, но это означало завраться, а лгать было особенно тошно тому, кого любишь. А ведь когда-нибудь время и обстоятельства заставят её давать точные ответы Мохану. Только думать об этом не хотелось. Ах, ей бы напиться любви, как измученному жаждой в пустыне, знать, что такое жить и дышать…
   Домой она вернулась, когда было за полночь. Она предполагала, что Мохан захочет ночевать у неё, но он снова распрощался с ней и отправился в соседнюю комнату.
   Она, не раздеваясь, легла на кровать, свернулась калачиком, материализовала тёплый плед, укрылась им и почти мгновенно забылась крепким сном.
Сон её был крепок, спал и Мохан — богам тоже требовался отдых.
   Оба они и не подозревали, что их счастливый день прошёл под пристальным наблюдением матери-Земли.
   Она, невидимая, сопровождала их повсюду — в аэропорту, в автобусе, на скачках она летела рядом с их лошадьми, заглядывая в их лица. Она стояла за их спинами, слушая их объяснение в любви, грызла собственные руки и они не замечали, как капли её крови падали на траву. И с мазохистским упорством шла за ними весь обратный путь.
   Но вот они распрощались.
   И мать-Земля вышла во двор, встав напротив окна Наны, за зарослях сорной травы, где пели сверчки и плели паутины огромные жирные пауки. Она сняла с себя невидимость. Возможно, кто-то в пансионе не спит и даже смотрит в окно. И, не исключено, что увидит, как из ничего, из воздуха вдруг соткалась фигура девушки в плюшевом платье цвета коричневой охры. И будет этот человек завтра говорить о своих странных видениях, а окружающие будут над ним посмеиваться и покручивать пальцем у виска. Но она, эта спящая на кровати среди облупленных стен старого пансиона, всё поймёт. Так надо. Пусть задаёт себе вопросы и разгадывает загадки, а не только тонет в этом сахарном сиропе любви.
   Где-то между сорной травы торчали обрубки от розовых кустов, выросших из крови самой Афродиты. Местная беднота по ночам срезала все розы и их распродали где-то на базаре. Но обрубки были всё ещё живы — всё-таки из крови божества, живучи.
Мать Земля приблизилась к каждому обрубку, коснулась их и они обратились в камень. В мрамор. В чёрный мрамор.
   Затем она снова встала напротив окон комнаты Наны и почва у неё под ногами начала углубляться вниз, сначала погрузив богиню по пояс, затем по плечи, а после — с головой и тут почва сомкнулась над ней, образовав небольшой круг с вывороченной с корнем сорной травой.
   Мать Земля всё глубже и стремительней погружалась в недра собственной планеты.
И вот, когда она опустилась где-то примерно на двадцать километров в глубину, пред ней открылся обширный тоннель. Богиня применила способность видеть в темноте, как при дневном свете и зашагала по каменному полу, эхом отражавшим её тяжёлые шаги.
   И пол и стены были густо покрыты сажей. Сколько же повидали эти стены! Кому прежде принадлежал отсек этого подземного города? Это были Иркалла или, как ещё её называли Кур? Царство Аида? Дуат? Царство мёртвых, на самом деле это был мир бессмертных душ, оказавшихся в плену смерти, душ, судьба которых иметь несовершенные тела и постоянно их менять и по этой причине названых смертными. О чём думали эти сущности? О чём вспоминали? Надеялись ещё на что-то? Какими эмоциями напитали стены под слоями сажи?
Сажа…
   Однажды здесь не стало всех вышеперечисленных измерений, в которых томились души умерших, ропща, что здесь слишком темно и не происходит никаких событий. А потом темнота и однообразие времени стало вспоминаться с ностальгией, когда новые хозяева, свергшие прежних подземных богов, устроили здесь пекло, геенну огненную и каждый пленник, не удостоившийся рая, стал получать по заслугам гораздо суровей, чем когда-то…
   А теперь здесь тишина.
   Но не ради тишины спустилась в собственные недра мать Земля. Она прислушивалась.
   И было глухо, как в могиле для кого иного, но не для этой богини, умевшей слушать то, что было почти её плотью.
   Она слышала: плачь, удары сердца, скрежет когтей по стенам подземелья, временами прерывающиеся яростным рычанием.
   И она знала, на каком расстоянии от неё это находится. И поспешила переместиться туда в считанные секунды.
   Над ним сияла подземная луна, оставшаяся ещё со времён существования Элизиума. Её мертвенный тусклый свет озарял небольшую серую каменную площадку, неровные стены с выступами, как у скал.
   Он сидел на одном из этих выступов, прижавшись лицом к скальным стенам. Перепончатые крылья были сложены и прижаты к ссутулившейся спине, изогнутые назад тяжёлые рога чуть подрагивали. Несомненно, он плакал.

   Мать Земля помнила его, когда он был ещё неописуемо красив. Так похож, просто невероятно похож на двух её главных врагов. Один из них, это враг, когда-то проклял её.

   — Больше у тебя никогда не будет мужа, — сказал тот враг с сердцем, выпуская из себя всю силу эмоций, как это бывает от желания, чтобы проклятие непременно легло на того, кому оно адресовано. — Ни один мужчина не захочет теперь идти с тобой одной тропой судьбы, после того, что решилась ты сотворить со мной. Ты восстала против меня коварно и я знаю, что это ты приложила старания, чтобы это произошло со мной. Я больше никогда не смогу иметь жены, но и ты… Впрочем, пусть у тебя будет кто-то, кто, может, захочет тебя, но не так, как честную, добрую и благонравную жену, а так, как приблуду, да и сам он будет не из всеми уважаемых и благородных богов, а так, отребье, отверженное чистым миром. Грязь ты и грязь к тебе да пристанет.

   И ведь проклятье сбылось, как ни старалась богиня планеты сбросить его с себя. Шло время, а она так и оставалась одинокой богиней, порою, сходившейся только с эгрегором Тартара, чтобы рождать от него чудовищ, которых она использовала в своих целях.
   Проклятье бывшего мужа оказалось тяжелее переносимым, когда она оказалась унесённой демоном Хираньякшей на дно океана и спасённой одним из воплощений бога Вишну — вепрем Варахой. Вот тогда она ей и пришло в голову, что всё неспроста и, должно быть, проклятие уже утрачивает силу и судьба даёт новый поворот. Она попросила кое о чём старую подругу Майю, та охотно подсуетилась и некоторые адепты вепря Варахи стали считать богиню Бхудеви второй женой Вишну. Частое общение с богиней иллюзий убеждало мать Землю: то, что надумали смертные, непременно отразится и на решении их бога. Вишну ведь обожает нравиться всем подряд, он никого не разочаровывает.
   Но тут сработала то ли двойственность Вишну, то ли проклятье бога Неба, только приманка не сработала, мышеловка не захлопнулась. Вишну только посмеивался над выдумками адептов. Да и выяснилось, что он дал клятву иметь только одну жену.
   По просьбе Бхудеви Майя не переставала влиять на адептов Вишну, чтобы они сочиняли легенды одну абсурднее другой про многожёнство своего божества, но это никак не влияло на него. Он не нарушал клятву и всё было бесполезно.
Может быть, мать-Земля и впала бы в отчаянье если бы не встретила тогда одного божка — слишком красивого для бога низшей ступени.
   Это случилось, когда она, дико истосковавшись по мужской ласке, вспомнила, что проклятье бывшего мужа не ограничивало её от близости с противоположным полом окончательно. Её могут захотеть, но так, какие-то там маргиналы, которых все маститые и почитаемые боги считают плохими. Но на этот счёт у матери Земли была своя философия. Первые могут стать последними, а первые — последними. Всё меняется на поверхности планеты, переоцениваются ценности. Те, на кого сегодня смотрят, как на святых, завтра будут подвергнуты сомнениям, а завтра объявлены и вовсе чем-то неподобающим. Значит, не стоит пренебрегать кем-либо. Сегодня случится ей сойтись с отверженным, а завтра всё сойдётся к тому, что на самом деле она была близка с избранным.
   И она решилась тайно участвовать в оргиях демонов, которые проходили в месопотамской вселенной. И что с того, что это — демоны? Кто знает судьбу? А вдруг завтра они станут властителями мира и образцом чистоты и нравственности?
   Она тогда сошлась чуть ли не с толпой демонов за несколько дней. И сладострастие шло не столько от сближения с мужскими телами, сколько от шальных мыслей, что это бы взбесило бывшего мужа. Пожалуй, он решился бы ей отомстить по-настоящему, а не кинуть в неё каким-то смехотворным проклятьем. Оргии проходили в недрах земли, а не под открытым небом, поэтому предаваться фантазиям было возможно без опасения быть увиденной древним врагом. Можно было бы представить, как он разрезал бы её на куски и расшвырял бы по разным частям Тартара, так, что никто никогда бы её не собрал. И очернил бы её имя, разоблачил бы её перед всеми пантеонами так, что она оказалась бы всеми презираемой и ненавидимой и Шива, чтивший её не меньше, чем Вишну, отказался бы искать при помощи своего третьего глаза её ошмётки на дне Тартара.
   Опасно, как же опасно… Но именно ощущение опасности, падения, гибели и будили блудницу в сущности этой непростой богини.
   Порою, она видела себя супругой Вишну и её воображение никак не укладывалось в облик жены, полностью удовлетворённой семейным уютом, сытой любовью мужа, его чистой постелью, заботой, защитой. Просто сидеть под надёжным и тёплым крылом этого бога, может быть, и сладко, но у обладателя этого крыла была и другая сторона — адский котёл по сравнению с ней был просто слишком горячей ванной с белой пеной… Она-то знает, что при всём его мягком облике, ласковых глазах и снисходительной улыбке он может быть невыносимо грозен и беспощаден, как способен он меняться. Она видела его другую сторону и… Эта сторона также мешала спать блуднице во внутреннем мире богини Бхудеви. Блудница заводилась от мужчин, от которых исходила угроза, распутница жаждала риска, её тянули края бездонной пропасти, по которым требовалось двигаться, дрожа от страха и нервного напряжения и за это была награда: сладострастие в каждой клеточке тела.
Оргии с демонами распаляли её воображение, она представляла себя прелюбодейной женой, изменяющей самому Вишну, такому ревнивому, поборнику чистоты брака, который никогда не изменял жене и не простил бы ей измены. Вот если бы он, как будто бы её муж, сейчас вошёл бы в это пещеру… Ах, как бы исказилось от ярости его лицо! И она бы не спаслась, не спаслась даже в ядре планеты, он развалил бы планету на две части, чтобы достать её, Бхудеви, для суровой расправы…
   И вот, когда она сошлась почти со всеми демонами, участвовавшими в этой вакханалии, подошла очередь его, кого демоны особенно чтили и называли богом.
Богиня Земля сначала подумалось, что она обезумела от слишком большого наплыва сладострастия: мужчина с лицом дочери ненавистного бывшего мужа, её голубыми глазами, её очень светлыми с позолотой кудрями. И смахивал чем-то на этого бывшего… Но нет. Была всё-таки между ними разница. Лицо этого незнакомого бога было таким гордым и надменным, в его взгляде было столько презрения и насмешки, как будто все вселенные были для него не больше, чем муравейники и сам он был превыше всех богов.
   Он вошёл в ту часть пещеры, где находилась она, отдыхая после совокупления с очередным демоном. Она полулежала на широком ложе, покрытом шкурами животных, опершись спиной на гору бархатных подушек. Он присел на край её ложа.

   — Мать Ки, — проговорил он тихим голосом, в котором слышался приглушённый, но рокот, — если бы я только знал, что ты сошла ко мне, я бы оказал тебе особый почёт! Великая богиня, ты оказала слишком большую честь этим ничтожествам, этим демонам, приблизив их к себе. Они не достойны даже смотреть на такое великое божество, как ты! Ты превыше всех богов! Так что в сравнении с тобой все эти демоны?

   — Благодарю за лестные слова, — ответила мать Ки, — но ты преувеличиваешь мою значимость. Боги и люди пользуются планетой, но забывают почитать её. Гораздо приятнее возносить хвалу богам сиюминутного: богам веселья, проституции, размножения, богатства. Это переходящие блага, а Земля вечна и никуда не денется.


   — Люди! — юноша с презрением наморщил нос. — Стоит ли придавать значения тому, что им приятнее! Ничтожнейшие существа, мало чем отличающиеся от животных. А боги настолько глупы, что ещё утруждают себя считаться с ними! — рокот его голоса сделался громче. — Трудно сказать, кто чьи рабы: люди у богов или боги у людей.

   — Твои речи горды, — промолвила мать Ки. — Уж не тот ли самый ты Свет, которому поклоняются многие демоны и считают своим царём?

   — Моё полное имя — Несущий Свет, — ответил юноша. — Да, многие демоны поняли, кто им нужен по-настоящему. Они ценят свободу и разум. И ещё я дал им потакание. В потакании — правда. Я несу им идею: не нужно сдерживать свои желания. Кто сажает свои желания в клетку, сажает в клетку самого себя.

   — За иные желания наказывают.

   — Моя идея включает в себя безнаказанность для избранных. Кто мои избранные? Это те, кто уже сейчас перейдёт на мою сторону. Потому что для этого мира грядут великие перемены. Я уже знаю источник тех сил, что перевернут его.

   — И это секрет?

   — Это будет зависеть от тебя, верховная богиня, — голос его вновь сделался тише.

   Она пристально посмотрела на него кинжальными серыми глазами:

   — Почему ты так назвал меня? Ни в одном пантеоне я не признана верховной богиней. Богиня-мать не царица ни где!

   Свет пополз по ложу и оказался рядом с богиней Ки. Он облокотился на подушку рядом с её плечом.

   — Ты будешь верховной богиней в моём пантеоне. Я одену на тебя корону, на которой будет столько рогов, сколько вселенных и пантеонов существует на планете, воплощение которой являешься ты. А со всех божеств, которые ныне зовутся верховными, я сорву короны и отберу у них и другие атрибуты их власти и брошу их к твоим ногам перед твоим троном. Поверь, у меня уже есть половина такой силы, что смогла бы совершить всё это. Если я заполучу вторую половину, это свершится.

   — Ты обольщаешь меня, как демонов?

   — Нет! — лицо Света оказалось возле её уха. — Клянусь, нет. Зачем ты, величайшая из богинь, сравниваешь себя с этими… Которые даже не боги? Я не безумец, чтобы поступать с великой богиней, как с жалкой демонессой. Мой принцип — разум и мудрость. Ты — то что свято. Когда я нахожусь рядом с тобой, я ощущаю, как чистые и светлые чувства овладевают мной. Я уже не ощущаю такого презрения и ненависти к живым существам, мне становится близкой и понятной красота, гармония. Я начинаю видеть грядущий мир, когда звёзды начнут сиять гораздо ярче, чем сейчас, когда луна станет такой же огромной, как солнце, и прорастут ночные цветы под лунным светом… Мать! — вдруг прошептал он и рука его легла на грудь богини Ки. — Моя мать никогда не кормила меня грудью! — голос его дрогнул. — Я отвержен ею, напрасно прозывают меня Сыном Утренней Звезды. Она тоже носит корону. На этой короне тоже есть звёзды, как на небе. И они для неё дороже меня. Ты её знаешь, мать Ки. Гордая надменная себялюбивая дочка Неба, считающая себя выше других, потому что холодное Небо любит только её. Вот и она как холодное Небо. Но она моя мать, — он всхлипнул, — и мне нужна любовь матери… — лицо его припало к огромным пышным грудям богини Земли.
   Мать Ки коснулась золотистых кудрей Света, зарывшись в них пальцами.

   — Сын, — негромко проговорила она, — но ведь ты же не будешь таким негодником, как мой другой сын — Небо? Почему мне так хочется верить твоим речам? Почему они так завораживают?

   — Потому что они из уст любящего сына, — руки Света уже ласкали груди Ки, — потому что нет таких красивых слов, которые бы обозначили силу моей любви к тебе. Богиня богов! Нет — единственная из богинь, истинных богинь, остальные идолицы, никчёмные, ни на что не годные, не стоящие ничего. Ничтожества, захватившие твои храмы. Но я всё исправлю, я всё расставлю на свои места. Я вышвырну их из твоих храмов! Я верну в них единственную богиню, я поставлю перед ней на колени не только жалких смертных — боги будут молиться тебе в храмах и приносить тебе жертвы! Мать, мать!.. — он навис над ней и его колено раздвигало её ноги.

   — И ты не разочаруешь меня, как мой другой сын — Небо? — руки богини Земли уже то гладили спину Света, то царапали её.

   — Я само Небо положу пластом у твоих ног! — зарычал Свет и вошёл в мать Ки.

   — Я даже у своих ног его видеть не хочу! — глубоко дыша, ответила Ки, обхватывая поясницу мужчины ногами. — Он проклял меня! Знаешь, как он проклял меня! Из-за него я не могу достигнуть своих желаний! А желания ведь святы, правда!

   — Да! — сильное тело Света входило в лоно матери Земли и выходило из неё. — Мать! Мать! — хрипел он. — Ну, погуби меня! Погуби меня! Я твой Думузи!.. Вонзи мне нож в спину, пока я, как тетерев, поглощён любовью и не вижу опасности! Обдери с меня кожу, я хочу быть твоей жертвой!.. Предай меня моим врагам, докажи, что ты опасна!.. Стань моей могилой, поглоти меня, чтобы я снова был внутри тебя!..

   Они занимались любовью долго — дни и ночи напролёт, забыв о сне, отдыхе и насыщении.
   А потом время от времени встречались, нуждаясь друг в друге. Ки не верила ни в силу, ни в слова Света, но слушать его обещания было приятно. И ей нравились его красота, гордыня, отверженность, то, что он одинок, но открывал ей свои мысли. Это льстило. Он много и откровенно льстил ей и это было для неё бальзамом на сердце.
   И он вызывал у неё собственнические чувства. Она знала, что у него был гарем когда-то из трёх, а теперь из четырёх демонесс. Четвёртой была его дочка, рождённая одной из его жён, которую звали Махлат, а девчонку назвали Аграт-бат-Махлат. Поговаривали также, что к этой своей дочери и жене Несущий Свет благоволил больше всех.
   Демонессы соперничали между собой за внимание красавца Света, но они даже не подозревали, какая опасная конкурентка однажды появится у них. Нося маску тихой и даже незаметной особы, Ки на самом деле была по своей природе яростна, как сама война. Она нашла себе новое развлечение, превращаясь в огромного тигра, величиной с элефанта, гоняться по подземным коридорам за демонессами, наслаждаясь их ужасом, граничащим с безумием. Она могла бы полностью удалить их из жизни Света, например, просто уложив их в каменные могилы и навалив на них каменные глыбы и запретив этим глыбам двигаться с места. Но она не спешила это делать. Её забавляла жестокая игра с женщинами Света, похожая на то, как развлекается кошка с мышью. Она ощущала вкус безграничной власти, когда всё дозволено и не можно не ждать возмездия.
   Демонессы пробовали искать от неё защиты у Света, они жаловались на неё, но он отвечал им:

— Я говорил о идее свободы и потакания, не сдерживании желаний. Чего же вы ждёте от меня? Чтобы я попросил Ки не делать то, что ей желанно? Она только выводит наружу своё желание, преследуя вас, должно быть, она испытывает от этого удовольствие. А я не враг удовольствиям.


      — Но ведь её желание и удовольствие осуществляется за счёт наших мучений!

   — Счёт всегда должен кто-то оплачивать. Обычно это приходится делать тем, кто слабее. Вот вы. Ведь вы тоже ради развлечений творите с людьми всё, что вам заблагорассудится. И смертные с таким же успехом могут заявить, что вы развлекаетесь за их счёт.

   — Разве мы — люди? Мы всё-таки демоны. К нам должно быть проявлено определённое уважение, как к высшим существам!

   — Уважение — это отдельное понятие. Всякий имеет право на осуществление желаний, но вот уважение всегда добывается силой. Или хитростью. Или любыми другими средствами, главное, чтобы была победа. К победе ведут многие дороги, ни одной не нужно гнушаться. Идите и ищите свою дорогу. Средства не важны, главное — результат. И если вы их не найдёте, можете и на моё уважение не рассчитывать тоже. На этой планете доминирует сила. И кстати… Вас ведь преследует именно хозяйка этой планеты. Почему бы не посчитать за честь её внимание к вам?

   Позже Свет со смехом рассказывал Ки о этих жалобах демонесс ему и выражал восхищение её забавам с ними. И его одобрение ей также льстило.
Он так обильно питал её лестью, что постепенно, с течением долгого времени она перестала отличать лесть от того, что было на самом деле, она полюбила лесть Света горячо, как мужчину, а сам Свет стал для неё наркотиком. Она дико ревновала его и гнала от него других женщин с яростью тигрицы, защищающей потомство.