Аффект

               
 “Отец”. Мне даже слово-то это непонятно: что-то в нём живёт сильное, защищающее своим ясным звучанием чудесный путь твоего взросления …
НО в эту же самую секунду “ОТЕЦ” – звук резкого и тяжёлого, дробящего удара златой булавой в беззащитную чудную голову, которой отныне не повзрослеть никогда.
 “Отец”
 Отец.
 В моей памяти его осталось совсем чуть-чуть. Но то, что осталось, несмотря даже на размытость многих деталей, забудется, вероятно, не скоро, ведь если к 19-ти годам память, в моём случае далеко не самая сильная, умудрилась сохранить в себе нечто, произошедшее в глубоком детстве – значит, это Нечто является определяющим, как один и тот же сон, повторяющийся годами. 
 Вот он.
 Стоит посреди двора. Вроде бы совершенно обычный, не низкий и не высокий, не стройный и не плотный, не злой и не добрый. Белая футболка, испачканная красными пятнами. Низ – помятые джинсы. Или штаны, я не уверен. Лицо, которое я не могу вспомнить, но фантазией дорисовываю как похожее на моё. Кажется, небольшая щетина. А может, и большая. В руке сумка.
 Вот и всё. Казалось бы…
 Но чему-то внутри меня этого достаточно, чтобы не забывать.
 И я не столько помню, сколько знаю фон, который был позади отца:
 Двор другой: ещё не покрыт плиткой. Не поставлен железный навес для машины (как нет и самой машины). Дом не облицован виниловым сайдингом, и отчётливо видны его подгнившие деревянные стены с отваливающейся краской. А приличный сейчас сарайчик тогда и вовсе выглядел как ущербная трупная хатка, которая вот-вот развалится.
  Обстановка, несмотря на дневной свет, выглядит очень мрачной и унылой.  Сейчас, зная исход событий, я воспринимаю это именно так. Но тогда моя детская наивность раскрашивала всё в мягкие, добрые и приветливые тона, изо всех сил защищая маленькую голову от проблем взрослого мира.  И сейчас известно, что переезд сюда был итогом совсем не весёлого приключения, как в те годы рассказывала мама, пытаясь скрыть дрожь в голосе и задирая голову вверх, чтобы сдержать слёзы. Всё сформировал ряд тяжёлых испытаний: начиная с мерзких в своей банальности финансовых проблем, и заканчивая тяжёлым осознанием родителями полного краха своих светлых мыслей по отношению друг к другу.
 “Молодая и счастливая семья”.
 В тот момент от этого термина, как и от необлицованного дома, уже вовсю отваливались большие куски яркой краски, обнажая гнилые доски.
 Сейчас, стоя на том же месте, где я стоял много лет назад, и, смотря в пустое пространство, которое тогда заполнял отец, я в очередной раз удивляюсь тому, насколько большую и сложную работу проделала мама для того, чтобы  сгладить углы после его ухода, смягчить – насколько это возможно, - всё дальнейшее взросление. Она сделала максимум из того, что могла - сгнившие доски заменены на свежие. Установлен виниловый сайдинг. Трупный сарайчик перестроен так, что там не то что хранить банки, и жить не стыдно. Узорчатая плитка. Железный навес.
  За весь этот комфорт она заплатила своими амбициями, мечтами и – если по делу – своей жизнью, полностью отдав себя одновременно и на роль матери и на заполнение дыр, пробоин и червоточин, оставленных отцом.
 Часто, смотря на тяжесть и силу её уставшего лица, застывшего на мгновение в задумчивости, мне становится жутко от невольного понимания того, насколько моя спокойная жизнь дорого для неё стоила. Ещё более жутко становится от того, что отец никуда не исчез, вернее, как это ни странно прозвучит, никуда не исчезла подсознательная рана его отсутствия. Мы молчим о нём, мы его не помним, его нет (и это не наши с мамой догматичные договорённости, а просто результат отсутствия необходимости в любых сознательно-построенных мыслях о нём).
 Но грязь прошлого не сотрёшь.
 Никогда и никак.
 Она заседает  в тёмных туннелях наших голов и время от времени невидимыми призраками вылезает наружу, без приглашения гуляя по нашим домам, ломая наши вещи и дела, влезая в отношения с людьми, сея зёрна навязчивых идей у нас в головах, с тихой жестокостью ломая наши жизни. Эти призраки поднимают узорчатую плитку, предоставляя глазу виды жирных и скользких червей, ползавших по земляным каналам и внимательно наблюдавших за тобой ещё с тех пор, когда ты маленьким и беззаботным ребёнком бегал над ними, мелко перебирая своими пухлыми ножками, и понятия не имел, куда в итоге прибежишь.
 
 Чем дольше я жил в городе, тем меньше ездил к маме в посёлок. Иногда не позволяли дела по институту, театру, или безуспешные попытки написать рассказ, но чаще всего просто не хотел, даже не смотря на ясное понимание того, насколько ей одиноко – друзей у неё никогда не было, а вся родня, и без того очень немногочисленная, давно умерла. Мне было жаль маму, но эгоцентричное нежелание возвращаться в гнездо – пусть даже на пару дней, -  из которого только вылетел, перевешивало жалость. Я получил настолько много любви и ласки, что перенасытился этим и захотел отдалиться, а возраст, в котором начинаешь ностальгировать по дому с желанием вернуться, видимо, ещё не наступил.
 Редкость моментов моего пребывания дома ещё больше подчёркивала для меня те странности в поведении матери, которые стали проявляться спустя какое-то время после моего поступления в институт и последующего переезда. Сначала я заметил, что моментами она чрезмерно сосредотачивает своё внимание на чём-то, причём делает это с каким-то повышенным, почти лихорадочным вниманием. Она могла секунд двадцать смотреть  на ручку холодильника, прежде чем его открыть, и осматривала его дверцу после закрытия, судорожно дотрагиваясь до магнитиков, поправляя те, которые съехали с “правильного” расположения. В чём была “правильность” я, сколько не спрашивал, так и не понял.
 Допустим, явления с магнитиками я ещё мог как-то с натяжкой для себя объяснить детальным перфекционизмом мамы в отношении её дома, - перфекционизмом, который, хоть раньше и не выражался настолько чрезмерно, тем не менее, в какой-то степени был в ней всегда как следствие несбыточной мечты молодости стать дизайнером. Но ритуал чуть ли не 5-минутного вытирания поверхности раковины намотанной на руку туалетной бумагой после каждого включения крана – это для меня было не понятно.
 Пугающе непонятно.
 Также появилась нездоровая чистоплотность – стоило капле чая упасть на пол, как тут же вся комната, в которой это произошло, подвергалась тщательнейшей влажной уборке.
 Ещё в её сложившейся системе подушки на стульях должны были лежать ровно на сиденьях, вплоть до точных параллелей контуров слегка выпирающих боковых швов на чехлах с крайними частями ткани контуров сидений. Естественно, часто всё оказывалась деформированным, что заставляло маму садиться на колени и долго, внимательно поправлять всё, доводя до геометрического идеала.
 Сначала всё это меня удивляло, потом -  настораживало. Когда я заметил связь этих странных действий с переменами также в её настроении, ставшим постоянно негативным, сложным, будто отягощённым какими-то тёмными мыслями, то я почувствовал настоящий испуг.
 - Что странного? Просто везде должна быть чистота и порядок, – говорила она мне каждый раз, когда я аккуратно пытался обсудить это. Я никогда не продвигался дальше обычного проявления заинтересованности – во-первых, потому что абсолютно не понимал реальную тяжесть того, что происходит; во-вторых, за годы детства и юности, во время которых я постоянно наблюдал за уверенными и последовательными действиями мамы по построению моей жизни, у меня сформировалась непоколебимая уверенность в том, что уж свои проблемы она способна и даже должна решать сама.
 Существование шло, я продолжал жить в городе, с переменным успехом учился, читал книги, сам что-то писал, знакомился и сближался с людьми, а потом узнавал их лучше и без ругани и открытого негатива расставался с ними навсегда, чувствуя какое-то неприятное, больное послевкусие внутри. В посёлок возвращался хорошо если раз в три недели на два выходных. И всегда эти короткие промежутки времени были наполнены пугающими ритуалами мамы. Часто она тратила целый день на потакание вцепившимся в её голову идеям “правильного”, “нужного” расположения подушек на стульях, магнитов на холодильнике или “чистоты” пространства.
 Я наблюдал за этим и нервничал. Думал, безрезультатно прокручивал и воспроизводил в голове моменты её поведения. Любые отдалённые намёки разговора о проблеме она пресекала, не говоря уже об обсуждении сеанса у психолога. А потом я снова уезжал обратно в город, в поток мимолётных знакомств, событий, идей, в котором волнения о маме просто тонули, исчезали в море другой, не относящейся к ней жизни, и лишь временами навязчивыми мыслями выныривали на мгновение, напоминая о себе и доламывая и без того сомнительное настроение.
 
 

Прошёл месяц с того момента, как я пишу это:
 Я сижу на паре. В кармане вибрирует телефон. Достаю. Смотрю на светящиеся на дисплее цифры незнакомого номера. Отклоняю звонок. После пары, выходя из корпуса на улицу, перезваниваю. Женский голос:
- Алло, Д…
- Алло, вы мне звонили?
- Да, Данил, ваша мама сейчас в больнице, в тяжёлом состоянии…
 Я останавливаюсь. В груди появляется сдавливающая боль. К горлу подкатывает ком. Чувствую капли пота на лбу. Сжимаю лямку рюкзака на плече.

 Когда очередным утром мама собиралась на работу, она, стоя перед открытым шкафом в спальне и надевая офисное платье, случайно опустила взгляд вниз и увидела маленькие красные ПЯТНА на белом коврике прямо под собой. Она дотронулась подушечкой пальца до носа, посмотрела на палец – КРОВЬ. Быстро добежав до ванны в до пояса надетом платье и встав перед зеркалом, она увидела, что КРОВЬ уже струями полным ходом льётся по лицу, скатывается по губам, достигает подбородка и падает вниз.
 На работе нужно быть через 20 минут. Лицо в КРОВИ. Ещё несколько ПЯТЕН на лифчике и платье. В КРОВИ коврик в спальне. В КРОВИ КОВРИК В СПАЛЬНЕ. Коврик здесь, в ванне, тоже теперь в КРОВИ. В КРОВИ В КРОВИ. Она выглянула в коридор – весь путь от спальни до ванны отмечен КАПЛЯМИ КРОВИ на ламинированном полу ламинированном ламинированном полу лами… ламинированном… ламинированном полу л…  Кое-как трясущимися руками вымыв лицо и забив нос свёрнутыми кусками туалетной бумаги, она взяла тряпку, пропитала её моющим средством, и начала лихорадочно оттирать ПЯТНА на коврике в ванне. … начала лихорадочно… мммммм…….  ПЯТНА ПЯТНА НА КОВРИКЕ В ВАННЕ! Но просто избавиться от ПЯТЕН - мало. МАЛО. ПРОСТО ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ПЯТЕН - МАЛО! ПРОСТО ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ПЯТЕН – МАЛО! Нужно мыть весь ковёр. МЫТЬ вессс….. МЫТЬ ВЕСЬ…. КОВЁР… ХАХ!!! МЫТЬ ВЕСЬ КОВЁР!!! Она встала на колени и, согнув спину, начала оттирать всю ПОВЕРХНОСТЬ КОВРА КОВРА ПОВЕХНОСТЬ КОВРА ПОВЕРХНОСТЬ… НЕТ НЕТ НЕТ. Сердце стучало быстро и сильно, причиняя боль. Давление поднималось. Лицо краснело.  Сердце стучало быстро и сильно, причиняя боль. Давление поднималось. Лицо краснело. ДАВЛЕНИЕ ПОДНИМАЛОСЬ, ЛИЦО КРАСНЕЛО, ДАВЛЕНИЕ ПОДНИМАЛОСЬ, ЛИЦО КРАСНЕЛО. КРОВЬ продолжала идти. Куски бумаги в носу пропитывались ею. КРОВЬЮ ЕЮ ПРОПИТЫВАЛИСЬ ЕЮ !!!!!!  Ещё коврик в спальне. Нужно вымыть КОВРИК в спальне. КОВРИК В СПАЛЬНЕ КОВРИК В СПАЛЬНЕ КОООООВРИИИИК В СПААААААЛЬНЕЕЕ КОВРИК В СПАЛЬНЕ. Коврик… в спальне. И оттереть пятна в коридоре. Ещё лифчик с платьем! А сколько ПЯТЕН я ещё не заметила! ПЯТНА КРОВИ Сколько я не увидела! ЛИФЧИК С ПЛАТЬЕМ Когда вообще у меня пошла кровь!? ПЯТНА КРОВИ А вдруг она пошла ещё во время завтрака!? КОВРИК В СПАЛЬНЕ Кровь попала на стулья!? Нужно проверить подушки! МАГНИТИКИ. Господи!! МНЕ НУЖНО ПРОВЕРИТЬ МАГНИТЫ!! Мне нужно отчистить весь дом!!! Руки трясутся!!! Что это!?!? Я же тут ВЫМЫЛА!!!! НЕТ!!!!! БУМАГА ВЫПАЛА!!!!! НЕТ!!!! нет... нет... Нет!!!!!! НЕТ!!!!!! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ!!!!!! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ!!!!!!!!!!!!!!!!!!! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ!!!!!!!!!! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ!!!!!! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ!!! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ!! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ! ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ ВСЁ ОПЯТЬ В КРОВИ ВСЁ ОПЯТЬ в ... ххххэээээхх!… всёопятьвкровивсёопять…
всё опя….  крови…     в  ……..        в ….     сё …...       в……..с……..ё                всё                .               
 


 Была уже вторая половина дня, когда в дом вошёл сосед, услышавший крики, и увидел её, полуголую, лежащую посреди коридора на покрытом мыльной водой полу, всю трясущуюся, с засохшей кровью на лице.

 Она пролежит под капельницей, слабая и уставшая, доведённая до края, пройдёт длительный курс лечения у психотерапевта, каждый день будет принимать дорогостоящие препараты. Она будет менять свою жизнь, переосмысляя, во многом пересоздавая её заново.
 Я, взяв академический отпуск, буду рядом с ней. В какой-то момент она, вернувшись с одного из сеансов психотерапии, впервые в жизни по-настоящему откроется мне и расскажет про отца, про тот последний день, когда она его видела. 
 Я был совсем ребёнком, настолько, что ещё не умел нормально выговаривать слова. В городе отца сократили на работе. Плюс навалившиеся долги. Поэтому мы переехали в посёлок. Здесь жила бабушка по маминой линии, у которой и поселились. Вскоре мама устроилась работать бухгалтером в небольшую фирму по производству и продаже зерновых культур. Дела были всё ещё плохи, но уже хоть что-то. Позже бабушка отдала почти все свои накопления на покупку нам дома – на покупку новой жизни.
  На фоне того, как две женщины решали проблемы семьи, отец, убедивший себя в том, что эта чёрная полоса нескончаема, не мог решить ничего, опустил руки, почувствовал себя неполноценным, закрылся от всех и озлобился. Он возненавидел этот посёлок, возненавидел новый дом, тёщу, которая постоянно упрекала его, жену, для которой больше не существовал как мужчина. Он начал пить.    
 Надувался пузырь, который, конечно, в определённый момент лопнул. Он напал на маму и долго избивал её. Только когда она рассказывала мне это, я вдруг вспомнил отдельные фрагменты того события: капли крови по всему дому, перевёрнутые стулья с разбросанными подушками на кухне, валяющиеся на полу возле холодильника магниты, окровавленная раковина в ванне.
 Закончив с мамой, он сжал в сбитых руках меня, наскоро собранную сумку и вышел во двор. Я вырвался и увидел:
 Отец. Стоит посреди двора. Вроде бы совершенно обычный, не низкий и не высокий, не стройный и не плотный, не злой и не добрый. Белая футболка, испачканная красными пятнами. Низ – помятые джинсы. Или штаны, я не уверен. Лицо, которое я не могу вспомнить, но фантазией дорисовываю как похожее на моё. Кажется, небольшая щетина. А может, и большая. В руке сумка.
 Справа позади него дом с гнилыми досками и отваливающейся краской, слева позади  -  трупный сарай, а сзади кусты, на месте которых в будущем будет стоять железный навес для машины (и будет машина).
 Он постоял так несколько секунд, а потом просто ушёл. Навсегда.
 Вскоре после этого умерла бабушка, и мама, потерявшая всё, кроме меня, взяла всю силу и энергию пережитого ей горя и направила на моё воспитание, на заботу и любовь. Охраняя меня от любого горя, она будто мстила своей горькой судьбе. Она сделала меня и моё благополучие главной целью своей жизни.
 А потом ушёл и я, поступив в институт. Лишил её смысла жизни, оставил пустоту в её душе, которую заполнили разрушающие навязчивые ритуалы, выполнение которых создавало для неё новую цель, каждодневную работу, в которой заглушались тяжёлые моменты прошлого и злобность безответного будущего. И итог всему – нервный срыв.

 Теперь я каждые выходные езжу к ней. Мы смотрит кино, разговариваем о жизни, гуляем. Теперь мы оба знаем или думаем, что знаем, что нужно делать - примириться с призраками прошлого, дать им спокойно гулять по твоему дому. Мы пытаемся жить дальше, зная, что гниль под облицовкой никуда не исчезнет.