Нана и Мохан. После сумерек богов 6

   Она даже не подозревала, как помогала ему переманивать на свою сторону демонов Нергала и Эрешкигаль и демонов других вселенных. Теперь, агитируя демонов встать под его начало, он мог не только кормить их абстрактными идеями о свободе и потакании, он мог теперь утверждать, что сама мать Земля перешла на их сторону.

   — Она способна трястись и отрыгивать лаву до тех пор, пока на планете не сгинет всё живое. Но боги, что ещё пока правят вселенными, могут её успокаивать. А вот я могу сделать так, что она не успокоится, пока я не попрошу. Она ведь моя женщина и сделает всё для меня. Так что не нужно бояться, если наша армия начнёт проигрывать богам. У нас есть запасной план — глобальное землетрясение, которое погубит все вселенные.

   Со временем Свет всё меньше кормил Ки сладким наркотиком лести, приучая её выпрашивать это, заслуживать. Порою, он требовал, чтобы она устраивала землетрясения там, где ему это требовалось для его целей, извергала вулканы, давала трещины. Если она отказывалась, он становился грубым и злобным, дело доходило до рукоприкладства. Но стоило ей подчиниться, как он снова давал ей то, что она хотела, жаждала.
Когда наступили сумерки богов, Ки довелось быть свидетельницей того, как Свет склонял Инанну на свою сторону и откровенно заявил ей, что желает видеть её не матерью, а женой.
   Тогда у Ки на короткий отрезок времени открылись глаза. Она вспомнила, что почти всегда, когда Свет занимался с ней любовью, он называл её, богиню Земли, Инанной. Тогда она не восприняла это как то, что её мужчина, обладая ею, представлял на её месте другую женщину. Имя Инанны в ту пору было чем-то вроде нарицательного, оно обозначало всеми желанную женщину, титул, статус. И когда Ки слышала от любовника, как он называет её так она думала: «Да! Да! Это я должна быть Инанной, а не она! Это я настоящая Инанна! А она — подменная! Она украла у меня мою подлинную сущность!»
   Ки находилась в облаке невидимости, когда Свет в последний раз разговаривал с Инанной и чуть не сошла с ума от ревности. И возненавидела Инанну дико, люто, как никогда и никого не ненавидела. Даже ненависть к Урану была слабее. Она бы сошла с ума от ревности и обиды, если бы Свет не столкнул свою мать в Тартар собственной рукой.
   Много времени ушло с тех пор. Самой богине Земле не суждено было томиться в Тартаре целую эпоху сумерек богов. Свет не стремился её туда спихнуть следом за Инанной, вероятно, рассчитывая, что от неё ещё может быть для него какая-то польза. А Невидимый Бог и его армия не успели до неё добраться, потому что она благополучно успела укрыться в пантеоне Тримурти, на который почему-то не покушался Бог. Она имела право на прибежище в этом пантеоне, как богиня Бхудеви.
И приходилось почти всё время безвылазно торчать в пантеоне Тримурти и жить по правилам этих богов, то есть, тащить на своих плечах бремя святой богини-матери, соответствовать, чтобы не иметь конфликта с обществом. И сложно оказалось спускаться в преисподнюю к любовнику. Раньше это было проще, когда были доступны переходы из вселенной в вселенной. Мать Земля принадлежала многим пантеонам и само собой разумелось, что она может находиться то в одном, то в другом. И никто не мог отследить её маршрутов, пребывает ли она в одном из пантеонов или где-то в другом месте. Бывая в пантеоне Тримурти она умело одевала маску святости и никто не считал, что пребывание в других, более порочных пантеонах, как-то повлияло на её нравственность, с помощью Майи удавалось даже создать иллюзии, что Бхудеви бывает в других пантеонах, чтобы морально очистить многих из своих потомков, уговорить их быть менее грешными.
   В эпоху сумерек ей удавалось сбежать на свидание к Свету только изредка, с пособничеством Майи, создававшей иллюзию присутствия Бхудеви в раю, когда она там отсутствовала.
   Она видела эпоху падения Света и его армии, превращения всех преисподен в обитель этого бога — пекло, когда облик Света стал ужасен, пали демоны под мечом Калки…
   И вот он, Свет, теперь сидел, одинокий и жалкий, прижавшись лицом к подземной скале и плакал.
   Но вот его рыдания прервались и он медленно повернул лицо в сторону богини Земли. Кошмарное лицо чудовища.

   — Ты видела мои слёзы? — голос у него был всё тот же. Рокот металла. — Что ж, смотри на моё унижение. Да, я унижен. Это то, что мне ненавистнее всего. Гордость — это моя сущность. То, что у меня отнято всё, не самое страшное. Хуже всего то, что у меня отнята моя гордость! — прорычал он.

   — Ты говорил, что она могла бы помочь тебе, — ответила богиня Земля.

   — Ну, да. Если бы тогда мы вместе спустились в преисподнюю и были здесь вместе… Сейчас она вернула бы мне меня. Но что толку страдать от того, чего быть уже не может? Боги сгинули в Тартаре навсегда.

   — А если я скажу, что это не так?

   Глаза Света яростно сверкнули:

   — Ты издеваешься?!

   — Она уже много дней на поверхности. Жива. Отлично выглядит. Не утратила своих божественных способностей.

   — Как она могла выбраться из Тартара?!

   — Это произошло после того, как Калка уничтожил демонов. К тебе ведь тоже приходили Молящиеся Сами Себе, как к нам всем? Талдычили ведь о каком-то там высшем мире, просвещали, агитировали?

   — Ну и что с того? Это они воскресили богов в Тартаре?

   — Да боги и не умирали, только томились там. Они бессмертны и не могли умереть. А та красавица ещё и не томилась. Просто проспала все сумерки и проснулась. Это ты так аккуратно скинул её, что она просто отдохнула на дне самой страшной пропасти? — насмешливо покривила рот мать Земля.

   — Не смей надо мной издеваться! — взревел Свет, выпучив глаза и вскакивая с камня. — Я никому этого не прощаю, когда пытаются топтать мою гордость!

   — Не я топчу твою гордость. Она отвергла тебя. Она сделала это при целой толпе свидетелей! И заметь, эти свидетели не все стали падшими и погибли, многие живы до сих пор, они помогают смертным и всё помнят, как она опустила твоё естество и ты уподобился евнуху…

   — Замолчи!!! — голос Света раскатился громом по всей пещере.

   Богиня Земля замолчала, не сводя с него серых узких пытливых глаз.

   — Говори, — повелительно произнёс Свет. — Но не смей напоминать мне о моём унижении. Просто говори, как есть.

   — Она выбралась из Тартара. Выбрались и многие боги из многих пантеонов. Одни сумели это сделать сами, другим помогли Молящиеся. Ей сейчас очень хорошо, а будет ещё лучше. Я ведь говорила тебе, в пантеоне Тримурти, как и во многих других пантеонах сейчас весьма популярны разводы. Многие, видите ли, вдруг осознали, что были несчастливы в браках, которые были навязаны сценарием судьбы. Развелись с жёнами и все три правителя Тримурти. Так вот, один из них по уши влюбился в неё и они уже признались друг другу во взаимной любви. Она получила сверх того, что хотела, — голос матери Земли слёзно дрогнул.

   Свет приблизился к ней на слабых дрожащих ногах.


   — Ну, конечно, — голос его прохрипел, — конечно же, она не вспоминает меня. Она всегда редко обо мне вспоминала. Но она обязана вспомнить сейчас и спасти меня… Она моя мать. У неё есть материнский долг передо мной!

   — А может, это к лучшему, что она забыла? А вдруг она вспомнит не долг перед тобой, а обиду? Будем честны: ты поступил с ней ужасно.

   — Мать обязана прощать!

   — Нет, — жёстко произнесла богиня Земли, — мать не обязана прощать. Поверь мне, даже матери не всё прощают плохим сыновьям. Мать имеет такое право — не прощать. И мстить тоже. Скажи спасибо, что она не послала на тебя из Тартара вереницу страшнейших проклятий! Наверняка они бы сбылись.

   — Тогда ты сделай так, чтобы она простила. Только она может избавить меня от этого! — когти его впились в кожу того, что называется лицом, но правильней было бы назвать это звериной маской. — Ты сказала, что она всё ещё владеет способностями? Тогда она ещё может распоряжаться энергией красоты. Она должна вернуть мне мой прекрасный облик. Раньше с помощью энергии, что мы брали у мучимых грешников в пекле, я мог временно возвращать себе свою красоту и выходить на поверхность, вращаться в высшем обществе смертных, среди богатых людей, искушать, искать слабости в человеческих душах, вызывать восхищение. Теперь я вынужден торчать один в этой могиле и прятаться от глаз ничтожнейших из людей. Но она всё исправит, исправит… Ты же поможешь мне, любимая? — он подошёл к богине Земле и когтистые руки его легли на её лицо.

   — Да как же я тебе помогу! — закричала богиня Земля, отталкивая его руки. — Мы никогда не были подругами и она никогда не прислушивалась к моим советам!

   — Так убеди её, как одна мать может убедить другую! Напомни ей о материнском долге и прощении! Навяжи ей чувство вины за то, что она никогда не питала привязанности и тепла к своим детям! Никто так не умеет навязать вину, как мать. А ты — праматерь. Мать матерей. Ты должна владеть этой способностью, как никто! Обяжи её. Не давай ей покоя!

   — Ты требуешь от меня невозможного! Я тебе повторяю: она даже не станет слушать меня!

   — Придумай! Придумай что-то, чтобы она прислушалась к тебе! Обхитри её. Скажи ей, что ты хочешь забыть старые обиды и стать её подругой. Придумай способ влезть к ней в дружбу. И точи её, точи, напоминай обо мне!

   — Я не хочу даже притвориться её подругой! Я знаю, что ты хотел взять её себе в жёны тогда, перед сумерками! Она — моя соперница. И это её представлял ты вместо меня, когда называл меня Инанной!

   Свет понял, что вновь следует пустить в ход лесть. Бесполезно было требовать, кричать, возможно, даже ударить. Богиня Земля заупрямилась, как ослица. И он вновь заговорил: о том, как сильно любит её, о своих намерениях быть с ней вечно, как он отыщет способ быть бессмертными всегда и вдохновила его на это она, прекраснейшая из женщина мать Земля. Посыпались щедрые обещания, восхваления. Но они почему-то не подействовали на неё. Она наотрез отказалась помогать ему. Старая лесть уже не действовала на неё, теперь ей льстило только то, такой гордец умолял её, зависел от неё. Это для других он был надменным, холодным идолом, а вот она видела его другую сторону.

   — Если она не хочет помочь, это сделаю я! — услышала она юный голос за своей спиной. Оглянувшись, она увидела щуплую невысокую фигурку девушки лет пятнадцати, вышедшую из одной из подземных ниш. Это было рыжеволосое существо с мелкими чертами лица, только нижняя губа была несколько толстовата. Оно широко растянуло рот в нагловатой насмешливой улыбке, мутно-зелёные лукавые глаза её смотрели с вызовом. Богиня Земли удивлённо приподняла тонкие брови:

   — Аграт-бат-Махлат? Ты жива? Этого не может быть. Калка уничтожил демонов, всех, до одного! Ты не могла спрятаться от его огненного меча!

   — Я дал ей бессмертие, — ответила за девушку Свет, — и статус богини. Меч Калки не мог сразить божество.

   — Как ты смог это сделать?

   — Ещё до сумерек мы с Богом были отличными авантюристами и охотниками за таблицами судеб. Через них мы и увеличили свои силы. Это у меня от матери, умение добывать такие таблицы… Почти все эти таблицы я потратил на приобретение некоторых талантов и способностей, а также кое-кому я подарил бессмертие и статус божества. Для наиболее нужных для меня.

   — И этот наиболее нужный не кто иной, как никчёмная девчонка, — насмешливо покривив рот, надменно произнесла богиня Земля.

   — Она готова для меня на всё и я ценю это, — промолвил Свет. — Она шустрая и расторопная, истинно моя дочь. Она очень способная, — он приблизился к Аграт-бат-Махлат и погладил когтистой лапой копну её рыжих волос. — Просто моя маленькая умница. Это ведь я сам воспитал её такой. Она всегда и всё ловила на лету. Папина гордость, можно сказать. Ты ведь справишься с этим, моя малышка? — он наклонился к её маленькому рту с непропорционально полной нижней губой и впился в него грубым долгим поцелуем.

   — А ведь когда-то она ужас как боялась меня, — задумчиво проговорила богиня Земля. — Она думает, твоё присутствие защитит её? Вы оба ослабли. А я всё ещё при своих способностях. Я могу сейчас просто завалить вас камнями и запретить камням двигаться, чтобы вы никогда не выбрались из своих тесных могил!

   Свет улыбнулся, оскалив пасть из острых треугольных неровных зубов:

   — Я знаю, любимая, знаю. Ты сама и есть могила. Ты — сущность могилы. И как могила, ты страшна по своей сути. И как вычурный, помпезный, из мрамора, мавзолей над могилой ты также красива внешне. Как же боятся этой красоты те, кто подвержен смерти, но не могут не восхищаться ею! Прекрасная и ужасная. И именно это и восхищает меня в тебе и не отпускает мою любовь к тебе — до сих пор… Опасная женщина привлекательна вдвойне, чем какая-то безобидная клуша. Ты надеешься напугать меня страданиями? Да пострадать от тебя… Для меня… Наивысшее наслаждение… — он приблизился к богине Земле и его зубастая пасть уже припадала к её рту. Но женщина не отпрянула в ужасе, она вдруг заключила чудовище в объятия и начала отвечать на его поцелуи.

   — Я тоже готова на всё ради тебя, искуситель, — прошептала она. — Это я сделаю для тебя всё, что ты хочешь, а не она! Она не сумеет. Она — ничтожество. А я сумею.

   — Что ж, я буду ждать результатов, — ответил Свет, запуская когтистые пальцы в разноцветные волосы богини Земли.

   " — А я опережу старуху, — подумала Аграт-бат-Махлат, — за века она стала нерасторопна и неповоротлива, хоть и кичится своим могуществом и возможностями. Да она просто как бегемот какой-то! Если бы у меня были такие способности, если бы я была хозяйка этого огроменного камня — нашей планеты, о, вот я бы давно стала верховным божеством над всеми пантеонами! Но я всего лишь жалкий божок, переделанный из смертного, которому даже никто никогда не молился. Единственная радость теперь унизить старушенцию, сделав мою расторопность привилегией перед её колоссальными возможностями!»

   И шустрая девица в считанные минуты переместилась на поверхность Земли из её недр. Она знала координаты, в какой точке планеты находилась богиня Инанна.
Нана вместе с Моханом пребывали на празднике холи, обсыпая друг друга разноцветной пылью и смеясь, как сумасшедшие. Нана была одета в сари, когда-то имевшее кремовый цвет, подаренное ей Моханом и он же научил её, как это сари одеть. А потом оказалось, что эта одежда должна быть принесена в жертву, покрасившись в множество ярчайших цветов… Но стоило ли богам сожалеть о потере материального, если оно было всё ещё во власти их возможностей? Главное — это состояние радости и веселья, вот что являлось по-настоящему ценным для тех, кто ещё были богами.
   После праздника они переночевали в гостинице — в разных номерах.
   А на следующий день просто побродили по городу, по сувенирным лавкам и базарам.
   Нана получила подарок от Мохана — несколько медных браслетов на каждую руку. Она подумала, что могла бы сейчас материализовать пару тяжёлых браслетов из чистого золота для своего возлюбленного, но… Ещё в эпоху сценария судьбы она получила урок, что не все мужчины жаждут дорогих подарков от женщин, а кое-кого они могут даже оскорбить. Она уже признавала, что была груба тогда с Гильгамешем, когда прямо и не подбирая нужных слов, предложила ему власть и обогащение после того, как он станет её любовником, явно давая ему понять, что собирается сделать своей игрушкой на какое-то время. Он не просто не прельстился предложенной ему ролью куртизанки, но разъярился так, как будто обезумел и стоило ли вспоминать то, что осмелился наговорить невероятных дерзостей могучей и опасной богине. Так стоило ли сейчас повторять ошибки прошлого и осложнять отношения с тем, кого по-настоящему любила?
   Она подарила Мохану обычный сувенирный браслет из дерева и с полудрагоценными камешками и сама надела на его руку.
   И снова они провели в гостинице ночь врозь, но Нану это даже устраивало. Этот мужчина любит её и не желает торопиться только ради того, чтобы удовлетворить свою похоть. Им хорошо вместе, зачем же спешить сводить всё к банальному сексу?
Когда они вернулись в свой пансион у моря и Нана вошла в свою комнату, там уже ждала её Эрешкигаль, прокоптив всё помещение дымом из курильной трубки. Нана поприветствовала её и та проворчала в ответ:

   — Привет, привет, маленькая засранка. Спасибо, что покрыла меня позором, придержав коня уже на середине круга. Я чуть не лопнула от стыда! И парень подумал, что ты девица с низкой социальной ответственностью, раз так быстро сдалась. Не могла дотянуть до конца круга!

   — Ах, вот как ты проводила время в моё отсутствие: следила за мной! — возмутилась Нана. — Тогда ты должна знать, что мы признались друг другу в любви. Если бы ты знала, что это за мужчина! — она подкатила глаза к потолку и подняла руки, сцепив их в замок.

   — Ну, да, за личным счастьем можно и не замечать нужд сестры.

   — И что же это за нужда? Скажи, пожалуйста, помогу, если, конечно, тебе не требуется луна с неба.

   — Да нет. Глянь в окно!

   Нана подошла к мутному окну и, проведя рукой, приказала стёклам очиститься, став идеально прозрачными.

   — Что видишь? — Эрешкигаль пытливо сузила глаза.

   — А что я могу видеть? Бельё на верёвочке. Кошка ловит голубей. Розы срезали все до одной и вместо них торчит что-то чёрное. Какой-то жирный потный мужик, озираясь, идёт куда-то с гусем под мышкой…

   — Вот! Остановимся на этом. Этот жирный и потный мужик — мерзкий гусекрад. Мне, конечно, было бы плевать, что он крадёт — гусей, свиней или бельё с верёвок. Но я вспомнила его рожу. Это он тогда вышвырнул из автобуса меня и мой гроб. Гроб треснул на середине, так он шмякнул его! Я тоже летела кубарем. Как он посмел? Вот как он посмел или я не ужасная подземная богиня, которую боялись даже боги Верхнего Мира?! — проорала Эрешкигаль.

   — Подожди. Ты пыталась втащить гроб в автобус?!

   — Да.

   — Зачем тебе это было нужно?

   — Это было делом принципа. У меня было отвратительно на душе. Если бы я затащила гроб в салон автобуса и проехала бы так хоть пару остановок, я уверена, мне бы полегчало. Но этот мерзкий дрыщ всё испортил. Я хотела превратить его в жабу, но было слишком много свидетелей, не хотелось этих охов и ахов, не тот был настрой. А сегодня я столкнулась с ним нос к носу, подонок узнал меня и нахально мне подмигнул. Я решила было, что вот сейчас я его точно в жабу превращу, но тут я вспомнила, что у меня есть сестричка, богиня любви, которая сделает для меня всё и пойдёт за меня в огонь и в воду. И подумала, что негодяй должен влюбиться в меня и страдать от безответной любви. Это ему похлеще жабьего облика будет. Он и так от него мало отличается.

   — Какая глупость! Зачем тебе этот потный и жирный бочонок, крадущий гусей? Найди себе красивого парня и развлекайся с ним, я посодействую, если что.

   — Мне он не нужен, как ты могла подумать такое! Я просто хочу, чтобы он сох и сгорал от безответной любви к женщине, которую когда-то обидел! Сделаешь или нет?!

   — Хорошо. Чем бы дитя не тешилось!

   Мысли Наны уже были о другом. На следующий день она была приглашена в гости к Мохану в его дворец на другом конце города. И в богине, долгое время страдавшей от уныния, вновь пробуждалась жажда красоты. Материализовав большое округлое зеркало, она установила его на столик, сама пристроилась в кресло напротив своего отражения, которое казалось ей прекрасным, как никогда, и занялась причёской. Вспомнились старые времена, когда сама она придумывала разные помпадуры и приказывала спиралям своих волос укладываться в них. Тут же была сотворена целая пропасть заколок и шпилек.

   — Зачем тебе причёска, — если голову ты уже потеряла, — проворчала Эрешкигаль, пуская дымок из трубки.

   — Могу и тебе пособить. Может, меньше пить и курить станешь. Взгляни на меня: с тех пор, как в моей жизни появился Мохан, я капли спиртного в рот не беру.

   — Нет уж. Вино и табачок богиню не погубят. А вот любовь однажды мне испортила судьбу. Боюсь я теперь любви этой твоей.

   — Ты же теперь свободна. И не обязательно опять связываться с дикарём.

   — Я уж теперь и не знаю, какой типаж мужчины мог бы утешить меня.

   Мохан, услышав через стену, как переговариваются две богини, принял невидимый облик и поспешил перейти в их комнату. Он очень хотел вновь услышать приятные отзывы о себе из уст любимой.

   — Ты же теперь свободна, — повторила Нана, укладывая локоны, — не то, что раньше, когда ты была в плену у Иркаллы и была вынуждена торчать там безвылазно с Нергалом. А сейчас другое дело. Почему бы тебе не выбрать какого-нибудь красивого смертного в постоянные партнёры? Со смертным даже удобнее, чем с равным тебе божеством.

   " — Что, что? — Мохан не мог поверить своим ушам. — Что ты говоришь такое, любимая? Ты ли это произносишь? Или я теряю рассудок?»

   — Ну, подумай сама, — весело продолжала Нана, — смертный может стать твоей самой интересной игрушкой. Ты можешь полностью подстроить его под себя. Если ты чего-то захочешь от него, чтобы он поступил так-то или так-то, ты просто можешь внушить ему и всё будет по-твоему. Тут можно развлекаться, как угодно. Можно сделать так, чтобы он всегда и во всём соглашался с тобой. Не надо искать к нему подхода, не надо приспосабливаться под него. Захочешь, чтобы он спал — просто усыпи его. Нужно тебе, чтобы бодрствовал — пошли ему энергию. Пожелаешь — он сядет. Пожелаешь — он встанет. Все его мысли у тебя как на ладони. Ну, чем не красота?


   — Красота, — усмехнулась Эрешкигаль. — Но мне и этого сейчас не надо. Не знаю сама, чего хочу от мужчины и что заставить его сделать, чтобы он позабавил меня.

   — Может, танцевать, как медведя в цирке? — Нана засмеялась. — А почему бы и нет. Удобства и забавы — это лучшее, что может быть.

   Мохан ухватился за голову и ощутил, как бешено колотится сердце. Услышать такое он никак не ожидал. Ведь его любимая принимала его за смертного — так она до сих пор думала о нём? Он — её игрушка? Ему мелькнула мысль, что всё-таки в самом начале он был прав, когда подумал, что внешность обманчива. Маска бывает очень даже надёжной.
   Но он всё ещё любил её и не мог просто так отказаться от этой любви. " — Маска может обмануть, но глаза ведь не врут, — подумал он. — Разве не смотрит она на меня глазами, полными любви и нежности? Разве глаза её не откровенны и не то, что говорят, а кричат о любви? Так как же она может так рассуждать, с таким грязным цинизмом о том, что своего любимого вот так можно использовать, как игрушку? Как разобраться в тебе теперь, как заглянуть в твою сущность, что там на самом деле?»
   Он больше не мог слышать разговоры сестёр-богинь и поспешил убежать в своё жилище. " — А если он поймёт, что я бог? — мысли его метались, как пламя костра под порывами ветра. — Если поймёт, что я не смертный и со мной не будет так удобно, как ей хочется? Она откажется от меня? Если она любит меня сейчас, то будет подавлять свою любовь? Об этом невозможно думать ещё много времени. Пора всё выяснить. Нет, я так сразу не выложу, кто я на самом деле. Но всё сделаю, чтобы она догадалась сама. Пора постепенно завершать эту игру. Правда должна проясниться, что бы она за собой ни влекла.»
   На следующий день он постучал в её дверь совсем рано — ни свет, ни заря. Она поднялась с постели полусонная, с распущенными нечёсаными волосами, в наспех наброшенном халате и открыла дверь. И он предложил ей отправиться в его дворец прямо сейчас. Её это удивило, но она не отказалась.
Обычно он целовал её при встрече — обнимал дерзко, по-хозяйски, поцелуй был смачный и долгий, в губы. Если она кокетливо упрекала его в бесцеремонности, он напоминал ей о ей проигрыше на скачках и о том, что он имеет право целовать её, сколько захочет и когда захочет. Но в этот раз поцелуя не было. Он просто повернулся к ней спиной и удалился после того, как она сказала, что начнёт собираться.
   Он, как всегда, накормил её завтраком, но пока она ела, он не сводил с неё странного взгляда. Его чёрные глубокие глаза были, как обычно, ласковы, но в них были также гнев и укор. Нана ничего не могла понять, но спросить не решилась. Может, ему не нравилась её новая причёска? Может, ему показалось, что у неё слишком кокетливый вид и он ревнует? Она снова попыталась прочесть его мысли — и ни одну из них не смогла уловить. Мохан больше не желал выдавать ей мыслеформы, чтобы создать иллюзию, что она может хоть что-то узнать из его головы.
   После завтрака она ожидала, что Мохан вызовет такси, но он взял её за руку и вывел её из дома. И Нана заметила ему, что он забыл позаботиться о такси.

   — Я донесу тебя на руках, — ответил он. — Я сам буду твоим такси, — и поднял её на руки.

   — Тебе придётся долго меня нести! — засмеялась Нана. — До вечера, не раньше. К тому же, ты хоть и сильный и могучий, но у всех людей силы ограничены.

   — Я справлюсь, поверь.

   — Человеку это не под силу.

   — Может быть. Помолчи лучше, Нана.

   Она замолчала.
   Он пронёс её вдоль моря и свернул в небольшую рощу, тянувшуюся километра на три.
   По асфальтовой тропинке, ведущей через эту рощу, можно было пройти пешком минут за сорок, но Мохан вышел из неё уже минут через пять. И двинулся со своей ношей под высокие арочные ворота, ведущие в тенистую аллею.
   Когда аллея и вторая арка были пройдены, Нана вдруг с удивлением поняла, что они вышли к зданию детского театра, за которым, по его словам, и находился его дворец. Но ведь она когда-то проходила эту аллею и, кажется, за нею никакого театра не было, просто тянулись какие-то старинные улицы…

   — Мы так быстро добрались? — пробормотала Нана. — Но ведь прошло минут двадцать, не более. Неужели я перепутала все маршруты города?

   — Возможно, — промолвил Мохан и, поставив её на асфальт, взял за руку и повёл к воротам своего участка. — Сейчас я покажу тебе свой дворец. Я сам спроецировал его, там всё до мелочей по моему вкусу, а не по моде, навязанной журналами.

   Нана оценила вкус Мохана. Здание небольшого дворца показалось ей чудом, оно вполне было достойно даже Олимпа. И великолепный сад был стоил дворца.
Весь день Нана провела в этом дворце, Мохан показал ей абсолютно все закоулки и в помещении, и в саду. Но сам он был невесёлым и то и дело бросал на свою гостью непонятные укоризненные взгляды. Она не решалась спросить его, что является их причиной. Быть может, это ей только кажется? Было бы конфузно спрашивать о том, чего на самом деле не было.
   Она осталась ночевать в его дворце, в спальной с кроватью, напоминавшей огромный лотос. И вновь он не остался с ней.
   Утром его слуга принёс ей завтрак в постель.

   — Проснулся ли твой хозяин? — спросила у него Нана.

   — Не знаю, госпожа. Он отправился ночевать в гостиницу.

   " — Почему он даже не пожелал ночевать со мной под одной крышей? — подумала Нана. — Я выгляжу совсем юной, может, он считает меня девственницей и не решается разделить со мной постель? Значит, он намерен жениться?» Она могла бы вполне восстановить свою девственность и в брачную ночь разыграть роль невинной девушки, чтобы всё прошло идеально, но… Ложь не всегда разрушала взаимоотношения, иногда они держались на ней долгое время, однако, они всегда были отравлены ею. Обмануть в самом начале своего возлюбленного означало долгое время пить горькую чашу. Нет, она будет честна с ним и расскажет ему, что у неё были мужчины. Она всё объяснит, когда он предложит ей руку и сердце.
   Мохан вскоре вернулся во дворец. Нане хотелось повидаться с Эрешкигаль и выразить всё восхищение дворцом Мохана. Эмоции переполняли её.
   Мохан не стал удерживать её у себя в гостях и вызвал такси и вместе с ней вернулся в пансион.

   — Почему ты не живёшь в этом дворце постоянно? — спросила она. — Разве тебе может нравится пансион?

   — А ты не догадываешься? Я хочу быть рядом с тобой, чтобы хорошенько узнать тебя.

   " — Как бы и я этого хотела, чтобы он узнал меня, — подумала Нана, — ничего, совсем ничего не скрывать от него! Но как можно признаться, что я — богиня? Он не поверит, примет за сумасшедшую. Как же я не хочу ничего от него скрывать, но я не знаю, как открыть правду! Какое мучение! Я ненавижу ложь, как же получается, что я вынуждена держать завесу тайны от того, кого люблю! Я, кажется, становлюсь менее счастливой, чем несколько дней назад, когда всё началось…»
Вернувшись в пансион и застав там Эрешкигаль с неизменной курильной трубкой во рту, Нана, захлёбываясь, рассказала ей, какой великолепный дворец отстроил Мохан.

   — У Мохана столько достоинств, столько достоинств! — с восторгом говорила она. — Мудростью он равен богам. Вкус у него не уступает умственным способностям, если бы ты видела этот дворец и сад! А какая обстановка, продумано всё до мелочей, это нужно также обладать чувством прекрасного, тонко чувствовать искусство! Как может быть так много: великий ум, недюжинная сила, неописуемая красота — у смертного?

   — У смертного? — Эрешкигаль задумчиво сощурила глаза. — А в самом деле, как это может быть так много — у смертного… На них посмотришь, если одно им дано, так другого обязательно не хватает…

   — Знаешь, он нёс меня туда на руках! — захохотала Нана.

   — Куда? Во дворец за детским театром? Но это же очень далеко. Я ездила туда в своём гробу, так даже ехать долго, как же он донёс тебя, шагая пешком?

   — Да, видимо, это не так уж далеко. Прошло не более двадцати минут.

   — Бред. Даже ехать туда не меньше часа.

   — Может, ты ехала какими-то закоулками, а он знает короткую дорогу?

   — Нет, это точно очень далеко. Это другой конец города, надо переехать через мост над рекой.

   — Да не было никакого моста. Рощица, аллейка и детский театр. Ты что-то напутала, Кигаль.

   Эрешкигаль поднялась с кресла, задумчиво глядя перед собой.

   — Ладно, отдыхай, — проговорила она. — А я кое-куда схожу по делам.

   Нана пожала плечами и взяла со столика стопку модных журналов.
Эрешкигаль вышла в коридор и постучала в соседнюю комнату. Мохан открыл ей.

   — Привет, — проговорила она, выпуская струйку дыма ему в лицо. — Меня зовут Эрешкигаль. Я сестра Наны. Почти родная. Но она мне как родная. Я её люблю немножко. И мне не всё равно, что может стрястись с ней. Я бы хотела познакомиться с её новым другом.

   — Моё имя Мохан, — ответил он, впуская неожиданную гостью в своё жилище. Он присел рядом с камином, в котором потрескивал огонь и предложил гостье скамеечку напротив. — Я вас понимаю. Можете спрашивать меня о чём угодно. Только ведите себя прилично и не дымите мне в лицо.

   — А я думала, что это вам расскажу про неё кое-что. Разве вы не хотите узнать о ней подробности?

   — Хотел бы, но от неё самой.

   — Она не решится. Не самокритична. А я вот скажу всё, как есть. У нашего отца она самая младшая. Самая-самая. И самая красивая. Но глупа, глупа… Отец избаловал её. Не то, что меня. Зато у меня красота соответствует уровню моих умственных достоинств…

   — Вы, кажется, тоже не отличаетесь самокритичностью.

   — Просто меня некому было захваливать, кроме меня самой. А начнёшь подслушивать, что там про меня, так только и слышишь: «подземная ведьма», да «смерть проклятая»… Но речь-то сейчас не обо мне. Красивый браслет! — без перехода заметила она, указывая чубуком дымящейся трубки на деревянный браслет на запястье Мохана.

   — Это подарок Наны.

   — Вы разрешите мне его взять в руки и рассмотреть поближе?

   Мохан снял с запястья браслет и протянул его Эрешкигаль. Та взяла его и Мохан не успел и глазом моргнуть, как деревянный браслет полетел прямо в пламя в камине.
Мохан вскричал, подскочил со скамеечки и, раскидав руками горящие поленья, вытащил дорогой ему браслет.

   — Как ты посмела! — грозно проговорил он, наводя на Эрешкигаль разъярённый взгляд. — Ты хочешь себе проблем?

   Эрешкигаль усмехнулась, взяла его за руку и бросила на неё беглый взгляд.

   — И ни одного ожога, — проговорила она, — и, кажется, было не больно. Ну, право, наша Инанна, влюбившись, уподобилась курице без головы: носится, как угорелая, а мозгов нет уже даже и куриных. Ты, кажется, столько знаков дал ей, что ты — бог, а она всё восхищается тобой, как смертным, равным богам… А я вот сразу всё поняла. Кто ты, бог, как твоё имя и из какого ты пантеона?

   — Вишну из Тримурти, — сердито ответил Мохан, счищая сажу с браслета.

   Эрешкигаль внимательно посмотрела на его лицо:

   — Слышала о таком боге. Так вот как ты выглядишь. Итак, я уже говорила, что мне небезразлично, что происходит с ней. Мне не нравится, что она стала курицей без головы. Поэтому я буду задавать вопросы. Ты, кажется, сказал, что я могу спрашивать, о чём угодно…

   — Только если ты не вздумаешь снова вести себя непочтительно.

   — Согласна. Скажи, зачем ты затеял эту игру, почему она до сих пор не знает, кто ты?

   — Поначалу прельстило её желание любить, даже если бы это был простой смертный. Я решил побыть этим смертным всего немножко. Просто захотелось понять, как эта богиня любит смертного. Теперь я от этого в ужасе.

   — Слышал наш разговор?

   — Признаться, я надеялся услышать что-то более приятное.

   — Если бы я убедила её, что она неправа, что бы последовало за этим?

   — Ты стала бы моим самым лучшим другом.

   Нана провела остаток дня в одиночестве. Мохан покинул пансион, вероятно, отправившись по каким-то своим делам, исчезла и Эрешкигаль.
   И только к вечеру Нана получила послание-мыслеформу от бывшей богини подземного мира: " Как стемнеет, приходи на нашу скамейку. Я нашла двух богинь из месопотамского пантеона, нужно с ними поговорить. Они не хотят заходить в пансион.»
   И буквально через пару минут в её комнату постучал Мохан. Она впустила его, они сели в кресла друг против друга и принялись мило беседовать. Он уже не смотрел на неё с укором, он был весел и даже шутил.
   Но за окнами темнело и нужно было идти в назначенное место. Нане пришло в голову усыпить возлюбленного и она попыталась это сделать, но Мохан даже не зевал, казалось, бессонница прочно овладела им. Нана заволновалась, снова подумав, что начала утрачивать свои способности. Она удвоила усилия, затем утроила и уже готова была заплакать, как Мохан, наконец, зевнул и, окинув голову на спинку кресла, закрыл глаза.
   Она выпорхнула из комнаты, как ночная бабочка, открыла дверь подъезда и вышла на крыльцо, озираясь в темноте. Вдалеке была видна скамейка, окружённая высокой сорной травой и диким кустарником, но Эрешкигаль на ней не оказалось. Вдруг Нана ощутила, как кто-то сзади обхватил её могучими руками. Она вскрикнула от неожиданности.

   — Ты испугалась, милая? — услышала она бархатный голос Мохана. — Зачем же ты выходишь так поздно из дома? Разве ты не знаешь, что это опасно для девушки — выходить из дома в темноте?

   — Ты разве не спишь?

   — Нет, просто глаза прикрыл. А открыл — и не поверил им. Ты ушла в эту тьму.

   — Я хотела подышать свежим воздухом.

   — Ах, подышать? Ну, тогда я, пожалуй, сделаю это вместе с тобой. Заодно и покараулю тебя. Должен же я тебя защитить.

   — Ну, кто мне может причинить вред. Смотри же, нет никого. Ступай, Мохан, попробуй уснуть.

   — Нет, я не оставлю тебя на этом крыльце. Буду стоять здесь, пока ты не уйдёшь.


   — Хорошо, пойдём.

   Они вошли в тускло освещённый коридор пансиона.

   — Зайди ко мне на минуту, — попросил Мохан, — всего на минуту. Помоги мне уснуть.

   Она зашла в его комнату. Он присел на широкий диван и усадил Нану рядом. И вдруг положил широкую могучую ладонь на её затылок и прижал её голову к своей груди, так, что она услышала, как бьётся его сердце. И ей вновь показалось, что он уснул.
   Она выскользнула из его объятий и поспешила к скамейке в ночном дворе, где уже её ожидала Эрешкигаль.
   Она не подозревала, что Мохан снова не спал и невидимый шёл по её следам.

   — И где же богини? — спросила она Эрешкигаль.

   — Придут с минуты на минуту. Сядь со мной, посиди. Давай полюбуемся ночными звёздами.

   — Ночное небо стало наводить на меня грусть. Вспоминаю прошлое и… Думаю, что лучшее время прошло у меня без Мохана. Столько веков — и без него.

   — Что было бы, если бы Мохан появился тогда?

   — Он стал бы богом! Тогда у меня было много возможностей для этого. Я выдержала бы испытания и Зевс сделал бы его бессмертным и вечно молодым. Я знаю, что выдержала бы. Не помог бы Зевс, я применила бы для этого таблицы судеб. Или помогла бы ему добыть цветок бессмертия на дне предвечного океана. Средство было не одно.

   — А теперь ты сама станешь смертной. Но ты можешь прожить ещё, может быть, несколько столетий, а вот у смертного Мохана век короткий. Ещё лет пятьдесят-шестьдесят и ты похоронишь его. Если, конечно, захочешь доживать с ним его старость.

   — Зачем ты сыплешь мне соль на рану? Я смогу продлить его молодость и жизнь, но не так долго. Я не знаю, как стану жить без него. Он уйдёт в Хаос, я останусь жива. Я буду ждать его нового воплощения и найду его, он снова полюбит меня. И так до конца остатка моего бессмертия.

   — Значит, с концом твоего бессмертия придёт и конец вашей любви? Подумай сама. Ты тоже станешь смертной и начнёшь переживать череду смертей и рождений. Ты надеешься быть с ним в каждом воплощении и чтобы он влюблялся в тебя снова и снова? Но ты забыла, что сердца смертных непостоянны, они любят до тех пор, пока боги подогревают в них чувства. Но когда ты станешь смертной ты утратишь эти способности — подогревать любовью сердца смертных. Что если он не станет тебя любить? Надеешься взять его силой красоты? Но может так случиться, что ты станешь некрасивой. Что ты на это скажешь?

   — Кигаль, я не могу думать о грядущем ужасе. Я хочу жить настоящим, чтобы пить любовь столько времени, сколько возможно! Когда я стану смертной, я забуду, что любила и мне не будет так больно! А сейчас мне нужен Мохан.

   — Тогда скажи, как бы ты хотела, какой бы выбор сделала, если бы ты могла распоряжаться своего судьбой: тебе нужен Мохан смертный или было бы лучше, если бы он был богом? Удобный смертный, которым ты можешь играть, как игрушкой, усыпить его, когда он тебе нужен спящий, внушить ему свои желания, узнать его мысли из любопытства или бог со своей волей?

   Нана не успела ответить. К скамейке приближались две фигуры, облачённые в длинные одеяния, с головами, покрытыми тёмными одеялами.
   Две богини, найденные Эрешкигаль, оказались из простых аннунаков, но просьба у них оказалась непростая: у обоих были проблемы с любовью и они просили богиню Инанну помочь им в этом разобраться. Нана согласилась, ведь то, что это были богини низшей ступени и ничем особо не могли бы отплатить ей своими услугами, не означало, что следовало отказать им в помощи.
   На разбор их дел ушли ночные часы.
   Теперь можно было отправиться на покой.
   Она добрела до своей комнаты, распахнула дверь и оторопела: в креслах за столиком сидели… Гера и Афина.
   Обе были не похожи на себя. Тёмно-русые с рыжиной кудри Геры были острижены под короткое каре, сама она была облачена в чёрный деловой костюм — пиджак и юбка, элегантно облегавший её изящную фигуру. Афона была в голубом лёгком свитере и синих джинсовых брюках, длинные спирали её каштановых волос были разбросаны по плечам.
   Нана растеряно переводила взгляд с одной богини на другую, не зная, что произнести. Уж этого она никак не ждала, да и не была к этому готова.

   — Смотри-ка, она не рада нам! — усмехнулась Гера.

   — Признаться, после той охоты на ведьм я и не знаю, чему радоваться, — Нана материализовала небольшой пуфик и присела на него. — Тем не менее, приветствую вас, тебя, царица богов Гера и тебя, воительница Афина.

   — И тебе привет, златая Афродита, — проговорила Гера. — Только ты меня неправильно поприветствовала. Я уже не царица богов, — она удручённо вздохнула.

   — Как же это? Неужели Зевс, освободившись от сценария судьбы, нашёл тебе замену и развёлся с тобой?

   — Ну, вот ещё! — возмутилась Гера. — Развод — это была моя инициатива. Это я бросила его!

   — Понимаю, — кивнула головой Нана. — То, что ты терпела долгое время, на мой взгляд, просто невыносимо. Всему приходит конец. Ты права, что по окончании сценария судьбы избавилась от источника ревности и боли.

   — Ну, да. А заодно и от трона.

   — Никакой трон не стоит того, что ты выдержала.

   — Ты просто никогда не сидела на троне, вот тебе меня и не понять.

   — У меня и не было желания там оказаться. Никогда трон меня не привлекал. Но видишь, Гера, и тебе настолько стало невыносимо быть женой мужа, который тебя предавал и слишком сурово наказывал, что ты, так любившая трон, всё-таки решилась отказаться и от трона.

   — Не я отказалась от трона. Зевс!

    Нана от удивления открыла рот и большие глаза её ещё сильнее увеличились.

   — Я не ослышалась? Зевс отказался от трона?!

   — Мы тоже были все поражены его поступком. А для меня это и вовсе был удар в солнечное сплетение. Слабак! Ничтожество! Так растерять свои силы в Тартаре! И это ещё не всё. Ты думаешь, отказываясь от власти, он передал его мне, своей законной жене, прожившей с ним вечность? Сколько полезных советов я давала ему, я всегда была ему верна! А знаешь, кто теперь управляет пантеоном после него? Знаешь, кого он назначил преемником?

   — Кого же?

   — Фемиду! Представляешь? Вместо меня — Фемиду! Вот кто теперь на троне! А ведь она даже не входила в число двенадцати элитных богов!

   Нана усмехнулась и покачала головой:

   — Ах, так вот по чьей инициативе тут кое-кто рылся в моём прошлом, выясняя, не переманила ли меня Метида тогда, после сумерек и не отсиделась ли я в раю у Невидимки, тогда как вы гнили в Тартаре! Вот кто мутил воду, пытаясь сделать её чистой. А я, признаться, грешила на тебя, Гера.

   — Ну, что ты! — с досадой махнула рукой Гера. — Неужели я стала бы заниматься этим. Тогда было такое время, кто мог, тот и спасался. Если бы ты перешла на сторону Невидимки, я бы даже поняла тебя. Почему ты должна упускать возможности, если они выпали тебе? И с чего ты вообще решила, что я могу иметь что-то против тебя?

   — Ну, как тебе сказать… Я не злопамятна, но и потерей памяти не страдаю. Мне кажется, после того случая с яблоком Эриды ты и Афина сильно изменили своё отношение ко мне и не в лучшую сторону.

   — Зачем вспоминать обиды? — Гера натянуто улыбнулась. — Если бы мы тогда знали, каким пустяком окажется эта заварушка в сравнении с сумерками, а главное то, что ещё ждёт впереди… Правда, это ужасно?

   — Правда.

   — Тогда не стоит вспоминать распри, которые теперь кажутся детскими ссорами. В конце концов, ты же больше не сердишься даже на Эрешкигаль.

   — Это верно.

   — Тогда забудем всё. И знай, Афродита, я бы не стала осуждать тебя, если бы ты перешла на сторону Метиды! Не вижу в этом зла.

   — А я вижу. Я не могу сказать, что я настолько мужественна и склонна к самопожертвованию, что не перешла бы на сторону Метиды, если бы это заставило меня страдать. Я не умею страдать. Не из выносливых. Я бы сдалась, но не смогла бы больше уважать себя.

   — А зря. В конце концов, ты могла бы даже спасти всех нас! Вот сделала бы Невидимку рабом своей любви и заставила бы всех нас помиловать.

   Мохан, услышав через стенку громкий резкий голос Геры, вновь в невидимом состоянии перебрался в комнату возлюбленной и прислушался к разговору трёх богинь.

   — Невидимые мужчины не в моём вкусе, — усмехнулась Нана. — Даже если бы он открыл мне свой облик, это не обязательно вызвало бы любовь во мне.

   — А как насчёт здорового расчёта? Став его женщиной и сделав его рабом своей любви ты стала бы властительницей мира!

   — Мы только что говорили о том, что трон не прельщал меня никогда.

   — А жаль. Тебе не помешало бы быть чуточку амбициозней. А что ты думаешь относительно возвращения в пантеон?

   — Под начало новой грозной и суровой царицы Фемиды? — хохотнула Нана. — Ну, уж нет. Однажды она уже правила на Олимпе, когда стала женой Зевса после Метиды. Да даже после развода с Зевсом она там имела огромное влияние. Я, конечно, сторонник правосудия и справедливости, без них я не вижу спокойного и упорядоченного мира, но когда кроме судов и наказаний за провинности всё остальное отходит на задний план, мне не хочется находиться в таком месте, где это происходит. Я для этого слишком неидеальна.

   — Да, Фемида всех нас лишила покоя. Но всё-таки вернуться в пантеон стоит того, уже ты мне поверь. У нас есть и другие перемены, поинтереснее.

   — Неужели?

   — Не веришь? Так вот, слушай. Когда мы томились в Тартаре, рядом с нами находились прикованные цепями к глыбам и боги других пантеонов…

   — Как? Вас приковали к глыбам?..

   — Конечно. Цепи были выкованы циклопами, также перешедшими на сторону Невидимки. Поэтому мы не могли избавиться от них. Мы пролежали скованными все сумерки и, возможно, так и остались бы на дне Тартара до самого конца бессмертия, если бы нас не освободили Молящиеся.

   — А ты? — Афина впилась в лицо Наны напряжённым взглядом голубых глаз. — Ты разве не была скована?

   — Нет. Меня просто грубо пихнули в спину, я упала на дно, потеряла сознание и, видимо, проспала до конца сумерек.

   Афин звучно хлопнула ладонями по бёдрам:

   — Надо же! Её не сковали и она без тяжких мучений проспала все сумерки, тогда как мы забывались сном только время от времени, а в остальное время страдали, бодрствуя! Ей и тут повезло больше других! Вот уж любимица судьбы…

   — Тебе тоже стыдно жаловаться на судьбу, Афина. Ты была влиятельной и сильной богиней, любимой дочерью Зевса, красотой тоже не обделена… Всё-таки вторая после меня по красоте…

   Щёки Афины вспыхнули пунцовым румянцем:

   — Вторая? Это потому что тот жалкий пастух так рассудил? Но ведь он поначалу даже не мог решить, кто из нас троих красивее! Ты выманила у него яблоко прекраснейшей за счёт того, что посулила ему чужую жену! Тоже мне, победа за счёт смертного, сделавшего неверный выбор!


   — Почему же — за счёт смертного? А кого Гефест в первый раз запросил себе в жёны за то, что он простит Геру? Вы же знаете Гефеста, его запросы насчёт красоты. Он всегда выбирал себе самую красивую. Тебя, Афина, он пожелал только после того, как мы расстались. Ты же знаешь, Гефеста трудно обвинить в том, что у него плохой вкус. Он знаток красоты.

   Красные щёки Афины яростно раздулись, как будто она собралась играть на духовом инструменте и она шумно выпустила воздух, затем нервно хохотнула и замолчала.
Вновь заговорила Гера:

   — В самом деле, тебе очень повезло! Почти все боги страдали в Тартаре бессонницей, даже боги сна не могли усыпить никого до конца сумерек, разве что самих себя. Ты счастливица.

   — Да, но мне снились кошмары…

   — Что же тебе снилось?

   — Сущая ерунда… В основном, реки, полные тучных гиппопотамов. Почти всё время — эти ужасные гиппопотамы, издающие отвратительные звуки. Даже вспоминать противно. Давящее зрелище!

   Афина вновь шлёпнула себя ладонями по бёдрам, как выстрелила из ружья:

   — Гиппопотамы! Ей снились гиппопотамы! Если бы она видела, какие снились кошмары нам! Мы даже во сне не могли отдохнуть!

   Гера бросила на неё многозначительный взгляд и та замолчала и отвернулась.

   — С другой стороны, невзгоды и общее несчастье сблизило нас с богами других пантеонов. Подумать только, раньше большинство из нас сидело в своих вселенных и не интересовались соседями, у каждого своя территория, свой мир. А теперь мы собираемся объединить все пантеоны в единый пантеон, чтобы держаться вместе, так легче выстоять перед бедой. У нас будет даже что-то вроде общего рая, правда, на Земле, ведь все раи сейчас рушатся, их не восстановить. Дааа, сейчас многое меняется. Теперь мы можем сами определять свои судьбы. Вот, я развелась и в других пантеонах распадаются пары, многие ищут себе новых супругов. Столько маститых богов, можно сказать, владык, богов-царей остались без жён… Теперь главы пантеонов будут править сообща нашим общим объединённым пантеоном. И это будут самые могущественные боги.

   " — Значит, владыки остались без жён? — подумала Нана. — Вот для чего, Гера, тебе понадобилось моё возвращение в пантеон. Тебе требуется моя помощь в поисках нового мужа для тебя. Зевс не у дел и ты надеешься пристроиться к другому трону. Отлично.»

   — И ты знаешь, некоторые представители разных пантеонов уже вступили в брак между собой, — продолжала Гера. — Вот, например, мой сын Гефест. От него ушла харита Аглая, так он связался с богиней Лакшми, пришедшей из пантеона Тримурти…

   Мохан вздохнул с некоторым облегчением. Бывшая жена навсегда останется его хорошим другом, поэтому он не был безразличен к её дальнейшей судьбе. Его тревожило, что она отправилась в это непонятное путешествие по вселенным, которое непонятно чем могло бы закончится в эту странную эпоху. Вышли она ему мыслеформу с просьбой о спасении, он бы кинулся её выручать, не раздумывая. Но теперь она, кажется, в надёжных могучих руках бога-кузнеца. Гефест у Мохана был на хорошем счету, он считал его одним из наиболее благородных и честных богов в порочном, как казалось Мохану, олимпийском пантеоне.

   — А что это за богиня Лакшми? — поинтересовалась Нана. — Я слышала про пантеон Тримурти, но имена женщин как-то совсем не запоминались.

   — Она была женой одного из трёх правителей этого пантеона, Вишну.

   — Наверно, она необыкновенно красива, если Гефест взял её в жёны. А вот этот Вишну, наверно, ещё страшнее Гефеста, если такая красавица на брак с Гефестом согласилась! Хо-хо, у этого Вишну, наверно, огромный живот, как бочонок пива, тонкие ноги и тройной подбородок, да ещё плешь на голове! — Нана залилась хохотом.

   Мохан скрестил руки на груди и усмехнулся: «Я тебе напомню эти слова, дорогая, когда ты узнаешь, кто я. Посмотрим, как ты посмеёшься!»

   — Тебе смешно, а ты не знаешь, сколько я горя хлебнула с этой невестушкой! — обиженно проговорила Гера. — Это просто ужасно: я ей — слово, она мне — десять! И самое обидное, что мой самый преданный сын Гефест теперь всё время становится на её сторону! А раньше, при тебе и при Аглае было не так! Он всегда был за меня!

   " — Должен же был Гефест когда-нибудь поумнеть, — подумала Нана. — И Гера получить отпор.»

   — Так и это ещё не всё! — продолжала Гера дрожащим плачущим голосом. — Оказалось, что эта Лакшми — богиня богатства. Поначалу я не придала этому значения, за богатством ведь смертные трясутся, а мы, боги, этих проблем не знаем. Оказалось, всё не так! Однажды я очень крепко поссорилась с невесткой, мы даже подрались. И что ты думаешь? После этого у меня ослабла способность материализации, сильно ослабла! Для меня теперь стоит колоссальных усилий сделать хоть конфету, если мне хочется сладкого! А уж если есть нужда в чём-то более серьёзном, так вовсе вынуждена просить о помощи других богов! Вот до чего дожила я, та, кто когда-то правила миром: ни власти, ни материального благополучия!

   — Может, тебе стоит помириться с этой Лакшми? — развела руками Нана. — Я уверена, эта богиня быстро тебя простит, если ты искренне извинишься и признаешь свою неправоту…

   — А с чего это ты решила, что неправа была я? — взвинтилась Гера и щёки её заалели, как до этого у Афины.

   — Просто я тоже когда-то была твоей невесткой. Я-то знаю, как ты можешь раздуть целый скандал по мелочам.

   — Между богами не может быть мелочей! Тем более, эта Лакшми сама заводится от всякой мелочи. Но с ней уже не решаются спорить, глядя на то, какие проблемы создала она мне!

   " — Ага, нашла коса на камень, — злорадно подумала Нана, — наконец, получила отпор. Увидеть бы хоть краешком глаза эту Лакшми, что так славно проучила Геру, выразить бы ей своё уважение и благодарность.»

   А Гера продолжала:

   — Дааа, всё теперь пошло не так. В пору жить одной ностальгией по прошлому. Кстати, кое-кто тебя очень сильно вспоминает, — многозначительно добавила она.

   — Кое-кто? А я думала, меня помнят все, — Нана улыбнусь уголком рта.

   — Мы тебя не забыли, но мой сын Арес снова думает о том, как восстановить отношения с тобой. Не исключено, что вскоре он заявится к тебе в гости!

   У Нана похолодело на сердце. Ей вспомнились дни до сумерек и смертный любовник — Адонис, влечение к которому у неё было весьма сильным. Не любовь, нет. Именно влечение. Он нравился ей даже больше олимпийских богов. И Арес не мог этого простить. Он мирился, что он не единственный мужчина у Афродиты, но он жаждал быть первым в её гареме, нравится больше других. Ярость его усугублялась ещё и тем, что в этом его обошёл какой-то смертный. Ну, ладно бы какой-то бог, более сильный и значительный, но человек нравился этой богине больше богов?!
   И случилось то, что случилось: Адонис был убит диким вепрем, и этот вепрь был гораздо крупнее и расторопнее обычного вепря…
   " — А что если Арес поймёт, как сильно я люблю Мохана? — Нану даже затрясло от страха. — Ясно, Мохану не жить. Но это невозможно. Зачем тогда жить мне самой? Я должна спасти, спасти!..»
Гера потрясла её за плечо:

   — Что с тобой, Афродита? Ты изменилась в лице, как будто увидела воскресшего Тифона!

   — Просто вспомнилось кое-что. Страшный сон.

   Она кое-как выпроводила Геру и Афину, пообещав им хорошенько подумать над возвращением в пантеон и как только они исчезли, она заметалась по комнате, как безумная, плача и сжимая голову.
   Она послала мыслеформу Эрешкигаль, вызывая её и та появилась через несколько минут: в форточку запрыгнула большая чёрная кошка с жёлтыми глазами.

   — Опять у тебя паника, — ворчливо промурлыкала она. — Может, валерьяночки тебе сбацать?

   — Мозг у меня должен быть трезвым, как никогда. Если можешь дать мне мудрый совет — дай. А глупости не говори.

   Она в спешке рассказала подруге о визите Геры и Афины и выразила опасения, что Арес может убить Мохана.

   — Ни у кого на Олимпе тогда не возникало сомнений, что тот вепрь, убивший Адониса и был Арес. Но смерть Адониса я пережила, а как я переживу, если не станет Мохана? Как мне его спасти? Как?

   Глядя на страдания Наны, Эрешкигаль подумала, что можно их остановить, просто сказав ей, кто на самом деле Мохан. Но она дала обещание Вишну не раскрывать его перед Наной, он сделает это сам. Она послала Вишну мыслеформу с просьбой разрешить ей рассказать Нане, что Мохан не может быть убитым Аресом, но он ответил ей, что запрещает это и вскоре откроется сам. И Эрешкигаль только могла ответить:

   — Я не знаю, как тебе помочь…

   — А я знаю! — вскричала Нана. — Прежде боги часто обращали в деревья тех, кого пытались спасти от другого бога. Вот и я поступлю так же. Мне придётся превратить Мохана в дерево. Но — в маленькое. Например, в фикус. В горшке. Тогда я смогу бежать с ним… Куда-нибудь, где мой пантеон меня не найдёт. Если потребуется, я буду постоянно в бегах, но не позволю убить Мохана!

   — Курица без головы, — пробормотала себе под нос Эрешкигаль, несколько раз лизнув чёрную лапу.

   Глядя на метания Наны Мохан подумал: " Она, кажется, сильно переживает. Может, она и заслужила, она огорчила меня ещё раньше, но я всё ещё люблю её и не могу видеть, как она мучается. Надо всё это разрешить. Видимо, и она меня любит, если мысли о том, что меня могут убить, вызвали у неё панику. Нужно покончить с этой игрой и прямо поговорить и выяснить всё.»
Он прошёл сквозь стену из своей комнаты в коридор, принял видимый образ и постучал в дверь в комнату Наны.

   — Нана! Можно войти?

   — Да.

   Он шагнул в комнату.

   — Мне показалось, ты кричала, Нана?

   Она через силу улыбнулась.

   — Да просто говорила по телефону. Садись, пожалуйста, — она указала на кресло. Мохан послушно опустился в кресло. — Я хотела угостить тебя пирожным, — как в бреду пробормотала она и, подойдя к буфету, в котором наспех материализовала несколько пирожных на тарелочке, вытащила их оттуда. Руки у неё дрожали и она едва сумела донести тарелку до стола и от внимания Мохана это не ускользнуло, но он не подал вида, что заметил это.

   — Вот спасибо, сейчас попробую твои пирожные, — проговорил он, взяв с тарелки одно из пирожных и надкусывая его. Краем глаза она видел, как Нана зашла за его спину и тут же он спиной ощутил энергетические волны метаморфоз, которые обратили бы его в фикус в горшке, будь он смертным. Но он был богом и волны только скользили по его спине, растворяясь в никуда. Ему стало смешно и он перестал есть пирожное, боясь поперхнуться.
   Волны усиливались, обращаясь в весьма мощную волну, но и они не могли ничего изменить во внешнем облике могущественного божества из Тримурти.
   Вдруг Мохан услышал шум за своей спиной. Оглянувшись, он увидел Нану лежащей на ковре с закрытыми глазами.

   — Нана! — он бросился к ней. Ему было уже не до смеха, он перепугался, поняв, что шутка зашла далеко. Он поднял её на руки, поднёс к кровати, уложил.
   Он многое предпринял, чтобы привести её в чувства, но она так и лежала с закрытыми глазами, обмякшая.
Эрешкигаль-кошка перепрыгнула с подоконника на кровать и легла Нане на живот, но и это не помогло.
   Мохан, отчаявшись, вызвал на подмогу Шиву — прямо из райской обители.
И только объединённая энергия трёх мощных божеств подействовала: длинные пушистые ресницы Наны затрепетали и она открыла глаза.
Лицо Мохана склонилось над её лицом. Его глаза, казалось, хотели утянуть её в свою бархатную ласкающую глубину, залюбить, занежить, оставить там навечно — и одновременно в них был всё тот же непонятный мягкий укор.

   — Видишь, Нана, любить смертного не совсем удобно, — тихо проговорил он и в голосе его также звучала та же ласковая укоризна.
Прозрение, наконец, посетило её.

   — Ты — бог, — пробормотала она. — Я подумала, что смертные, что так обустроили этот мир, вплоть до того, что им немножко стал доступен даже выход в космос, стали больше походить на богов… Не все, конечно, но кто-то из них вполне может сойти за бога — красотой, умом, утончённостью… Но мне всё-таки следовало разглядеть в тебе бога — в самом начале… Кто же ты, из какого пантеона, прекрасный бог?

   — Я Вишну из Тримурти, ну, тот самый урод, у которого живот, как бочонок с пивом, тонкие кривые ноги, тройной подбородок и плешь на голове, — в глазах Мохана заиграли смешинки.

   — Понятно. Ты был невидимым и слушал все мои разговоры. Но ведь это некрасиво — подслушивать…

   — Ты тоже была не в меру любопытна, даже превзошла в этом меня — ты пыталась прочесть мои мысли.

   — Зачем же ты сразу не сказал, что ты — бог? Зачем допускал, чтобы я была в заблуждении и считала тебя смертным? Ведь это ложь.

   — Поначалу я просто подумал, как бы ты любила меня, если бы считала смертным. Это была игра, не ложь. А кроме того, я постоянно давал тебе знаки, чтобы ты догадалась, что я не из простых.

   — Но ты их не умела считывать, а я сразу догадалась, — промурлыкала Эрешкигаль-кошка, всё ещё сидевшая на животе Наны и вылизывавшая себя.

   — Допустим. Но ведь я страдала, что переживу тебя, что не смогу дать тебе бессмертие… Ты заставил меня страдать. Это было жестоко.

   — А то, что ты собиралась превратить меня в фикус, не было жестоко? — Мохан пытался говорить строго, но глаза его выдавали, что он едва сдерживает смех. — Подумай сама, легко ли быть живым фикусом: полная неподвижность, сильнейший стресс от непривычного состояния, ужас от непонятного и полная зависимость от того, кто держит в руках горшок, в который ты посажен!

   — Я же думала, что так спасу тебя от смерти! Если бы я знала, что ты бог, я бы не пришла в такой ужас от мысли, что Арес может тебя убить! Если бы я знала, что ты не смертный, я бы спокойна была!

   — А я-то думал, милая, что тебе удобно со смертным. Ведь смертный может стать твоей самой интересной игрушкой! Можно подстроить его под свои удобства. Захочешь — усыпишь его, чтобы отправиться по своим делам в ночь, захочешь каких-то действий — внушишь ему, что так надо делать, он даже будет плясать, как медведь в цирке. Удобства и забавы — это лучшее, что может быть. Так она говорила, Эрешкигаль, когда предлагала тебе завести смертного любовника? — брови Мохана сурово сошлись на переносице, но казалось, что он сейчас не сдержится и покатится от смеха по полу.


   — Но я имела в виду, что это Эрешкигаль может так поступать со своим любовником, а не я с тобой, — ответила Нана. — Ты никогда не был для меня просто игрушкой. Ты же наверняка слышал и другие наши разговоры с Эрешкигаль, как ты мне дорог.

   — Угу… А кто рылся в моих извилинах? Кто пытался меня усыпить? Разве это не отношение ко мне, как к игрушке?

   — Каждая женщина хочет знать мысли своего возлюбленного, как и мужчина не прочь узнать, что думает его любимая. Насчёт усыпить, я только хотела, как лучше, зачем тебе волноваться, что я выхожу ночью по делам…

   — Она хотела, как лучше! — всплеснул руками Мохан. — Она так решила за нас двоих. Так знай, милая, бог-возлюбленный не так удобен, как бог-смертный. Со мной нужно считаться. У жены не может и не должно быть никаких тайных дел от мужа — если они равны, а не так, что муж — твоя игрушка. Но на тайну собственных мыслей мы оба имеем права. Если я захочу, я скажу тебе, что я думаю. Не захочу — ты не сможешь это прочитать в моей голове. Ты не будешь мне внушить поступать так-то и так-то. Попросить — да. Но не навязать, не внушить силой божественной энергии, как мы иногда делаем это смертными. Я не буду твоей марионеткой. Но я люблю тебя, как любит бог. Ты же знаешь, смертные не могут любить так сильно, как боги. Если тебе нужна моя любовь, а не удобный мужчина, то, Нана, мы можем продолжить наши взаимоотношения и вступить в брак.

   — То есть, ты женишься на мне?

   — Да. Если ты любишь меня, не как игрушку, и готова воспринимать, как равноценного.

   Глаза Наны также начали смеяться.

   — Была у меня игрушка, да сплыла, — пошутила она. — Зато не надо спасать тебя от Ареса и носиться по всем вселенным с фикусом в горшке.

   Мохан, наконец, расхохотался:

   — Любимая, ну, что это тебе пришло в голову превратить меня именно в фикус? Неужели нет горшочного растения покомпактнее?

   — Я не могла думать об этом. Я была в панике.

   Вишну взял одной рукой кошку, сидевшую на её животе и вынес за дверь.
   Кошка, подняв хвост трубой, гордо прошлась по коридору, скользнула сквозь стену, вышла на крыльцо, на щербатые ступени которого поднимался небритый мужчина с большим животом, нёсший ящик с пивом. Увидев кошку с жёлтыми глазами, просочившуюся сквозь стены, он зажмурился, а когда открыл глаза перед ним на ступенях уже сидела красивая пышнотелая девушка в розовой в цветочек бандане, широких зелёных шальварах и жёлтой блузке, курившая трубку. Глаза её были подозрительно-жёлтыми, как у кошки, что только что прошла сквозь стену.

   — Ну, что уставился? — проворчала она. — Не видел владычицу подземного царства? А я вот тебя отлично помню, как ты у меня в Иркалле жрал лепёшки, что тебе приносили на могилу, и ни с кем не делился, даже со своей старухой. Тогда с тебя толку не было и сейчас нет. Пиво ящиками хлещешь, а госпоже Елене уж за полгода за жильё задолжал!

   Мужчина охнул и выронил ящик себе под ноги и стеклянные бутылки с пивом посыпались из него. Девушка выпустила дым из ноздрей и любитель пива, завопив благим матом, пустился наутёк.
   А тем временем Мохан покрывал лицо всё ещё лежащей на подушках Наны поцелуями и она отвечала ему.

   — Я покину тебя на несколько дней, — говорил он, — чтобы всё подготовить для нашей свадьбы в раю в нашем пантеоне. Я выстрою совершенно новый дворец необычной красоты и мы проживём в нём остаток нашего бессмертия. И ещё всё устрою для брачной церемонии. Ты же не будешь скучать это время?

   — Уверена, ты хочешь услышать: не надейся. Так вот, не надейся! — улыбнулась она.

   — Как так получается, Нана, что я так часто слышу от тебя то, что хочу услышать? — засмеялся Мохан. — Уж не научилась ли ты считывать мои мысли, любимая?

   — Нет. Наверно, это потому что мы созданы друг для друга и у нас единая сущность.

   Они снова поцеловались.

   — Ты пахнешь молоком, Мохан.

   — Я ведь родился из молочного океана. И в этом тоже наша схожесть: ведь ты тоже как из молока. Глядя на тебя я то и дело вспоминаю сливки и сливочное масло, которые люблю больше всего из пищи.

   — Мохан. Ты знаешь… К сожалению, в моих храмах, со сливками и сливочным маслом сравнивали женщин…

   — И что с того? Мало ли что надумают смертные. Они сочинили и про меня больше небылиц, чем было на самом деле.

   — А уж что насочиняли про меня! — горько усмехнулась Нана. — Скажи, Мохан, почему ты ни разу не пожелал остаться у меня ночевать, если знал обо мне всё? Ты относился ко мне бережно, как будто я — невинная девушка.

   — Именно так мужчина и должен относиться к той, кого по-настоящему любит — как к невинной, независимо ни от чего. Нет истинной любви без уважения.

   — Почему ты назвался Моханом, когда мы знакомились? Ведь это ты меня очаровал.

   — Но ты меня очаровала раньше и я пришёл тебе отомстить, отплатить той же монетой, — глаза Мохана весело засияли и он игриво ущипнул её за обе щеки. — Я хоть и не бог любви, но любовь хотя бы к себе умею вызвать у других. Что скажешь, если ты тоже очарованная?

   — Скажу спасибо, что очаровал. Я-то не могла это сделать с собой. Вот так бы и осталась с холодным и пустым сердцем до конца бессмертия, если б не твои чары.

   — Но теперь мы будем вместе во всех воплощениях, ты согласна?

   — Конечно. И не вздумай снять свои чары с меня. Твои чары сильны, но я сильнее, потому что богиня любви и ни за что не отпущу тебя. Ни за что и никогда.

   — Не волнуйся, не буду искать свободы от любви.

   Лицо Мохана, находившееся всё это время над лицом Наны, снова опустилось и последовали долгие поцелуи.

   — Как ты узнал о моём существовании?

   — Из книги Судеб, которую создал другой бог из Тримурти — Шива. Это очень мудрый бог, он владеет третьим глазом и способен созерцать то, чего не всегда могут увидеть другие боги. В его книге собраны сведенья о богах всех вселенных и пантеонов.

   — Знания и сведенья — это то, что нам всем сейчас нужно. Вот бы мне знать сейчас, где находится мой отец Уран-Ану! Я спрашиваю о нём каждый раз у Молящихся, когда они являются ко мне, но они отвечают, что именно на этот вопрос не могут ответить. И в пантеоне олимпийцев его нет. А мне бы хотелось, чтобы он присутствовал на нашей свадьбе!

   — Думаю, Шива мог бы помочь тебе в этом деле. Но для этого его надо задобрить. После того, как я улажу все дела в раю, я ещё до свадьбы отведу тебя на Кайлас, чтобы ты могла почитать его книгу Судеб. Он очень ценит тех, кто проявляет интерес к его книге. Да она и стоит времени и внимания. Ведь там, на живой картинке, я впервые увидел тебя и ты приковала к себе мой взгляд и мысли и уже не давала покоя моему сердцу.

   — Я уже люблю эту книгу, если она стала причиной моего счастья. И появится надежда на помощь Шивы, я узнаю, где мой отец. Знаешь, некоторые смертные называли меня дочерью Зевса. Но это их ввела в заблуждение Пандемос. На самом деле я считаю своё происхождение выше, чем от Зевса. Мой отец — небо, а небо это и есть небо, это атмосфера над планетой, без которой не было бы ничего живого и красивого, на этом огромном камне, называемом Землёй. Отец-Небо правил олимпийским пантеоном до тех пор, пока у него не отняли власть. Но он основал другой пантеон — месопотамский и там уж он был правителем и я при нём была настоящей принцессой. Он помогал мне во всём и я всегда ощущала надёжный тыл, как я защищена и даже то, что мне многое позволено и многое мне сойдёт с рук… — Нана озорно улыбнулась.


   — Тебе не хватало защиты после того, как ты выбралась из Тартара? Можешь не сомневаться, я буду защищать тебя. Но вот насчёт того, что многое позволено… — Мохан также улыбнулся. — Скажи, дорогая, не тревожат ли тебя мысли о предстоящей свадьбе? Может, ты волнуешься, что жизнь твоя изменится?

   — Ничуть не волнуюсь! — засмеялась Нана. — Само собой, что жизнь моя изменится, но ведь к лучшему, несомненно. Наконец, я смогу утонуть в любви, как в этом новом сладком лакомстве, о котором я, хоть это и смешно, узнала только от смертных — в шоколаде!

   — Любимая, а разве ты не знаешь, что шоколад на самом деле очень горький?

   — Откуда же мне знать? Ты, без сомнения, знаешь больше меня, ты же не спал в эпоху сумерек. Так ты говоришь, шоколад горький?

   — Да, какао-бобы очень горьки сами по себе. Только после того, как их обрабатывают и соединяют с сахаром, получается прекрасное лакомство.

   — Я слышала от смертных, что шоколад связывают с любовью! — Нана сладко потянулась. — Вот это верно подмечено. Не даром он так понравился мне, богине любви!

   Лицо Мохана посерьёзнело. Он он отстранился от Наны, выпрямился на крае кровати, повернул лицо к возлюбленной.

   — Нана, — проговорил он, — я знаю, что прежде ты относилась к мужчинам, даже к богам, не только к смертным, как к игрушкам. Ты брала только сладкое, горечь принимать ты не хотела. Но ведь как богиня любви ты должна знать, что выстраивание взаимоотношений — это труд, нелёгкий труд. Может быть и больно и горько, тут надо найти в себе силы не отказаться от любви и суметь за неё побороться.

   — Похоже, хоть я и богиня любви, но знаю о ней мало. Я редко кого наделяла настоящей сильной любовью. Когда адепты приходили в мой храм, молились и приносили жертвы, я помогала с удачным браком, но крепкую любовь давала редко. Признаюсь, это было из зависти. Я рассуждала: как же это я, богиня любви, никак не найду свою великую любовь, а смертные получат это? Но даже если я и посылала людям любовь, я редко наблюдала любовные истории. Мне было скучно и грустно, что эти истории не обо мне.

   — Значит, нам, богам, придётся любви учиться?

   — Я согласна. Конечно, я не могу сказать, что я совсем игнорировала любовь между людьми. У меня были любимцы, которых я особенно выделяла и они навсегда останутся живы в моей памяти. Для них я даже оживляла каменные статуи. Знаешь, однажды меня впечатлила одна пара чуть ли не больше, чем все мои другие избранные. Их звали Орфей и Эвридика. У них была большая красивая любовь, но так недолго… Это было такое горе: девушку укусила змея и всё закончилось смертью. Надо же, ведь не всегда умирают от укусов змей, можно яд отсосать, есть и лекарства от этого. А тут — умерла. Горячо любима, юна, счастлива и из этого счастья вырвала её смерть, нелепая смерть, которой можно было бы и избежать… А её муж… Обычно смертные, потеряв партнёра, молились в моих храмах, чтобы поскорее избавиться от любви к умершему, получить облегчение, забыть быстрее и снова жить, найти нового спутника жизни. А вот Орфей не молился. Более того, он не побоялся отправиться прямо в преисподнюю, чтобы вернуть свою возлюбленную к жизни! Можешь себе вообразить, Мохан? Ведь он очень рисковал. Аид мог сильно разгневаться и наказать весьма сурово. А Орфей так любил, что не побоялся и ведь почти победил… Нет, я даже не могу пересказать, что хоть Аид и согласился отпустить душу его жены, у бедняги так ничего не получилось… — голос Наны задрожал, на глазах выступили слёзы. — Лучше прочти об этом в книге Шивы. Я же могу только сказать, что, похоронив жену, Орфей так и не женился… Любил даже умершую и был верен ей. Как он умер сам — тоже не хочу и вспоминать, больно. Хочу только сказать, — Нана нервно хохотнула, — что я тогда тоже позавидовала этой Эвридике… Подумать только, я, бессмертная богиня любви, позавидовала смертной, ушедшей в царство теней в расцвете лет, потому что эта смертная соприкоснулась с великой любовью, хоть на короткий срок, а я нет! Хотя, почему на короткий? В Элизиуме эта счастливица снова воссоединилась со своим любящим мужем и они уже были неразлучны. Я… Я ведь даже иногда сходила в Элизиум… Чтобы тайком понаблюдать счастье этой пары, умершей для мира живых… — из глаз Наны заструились слёзы.