Нана и Мохан. После сумерек богов 7

Мохан посмотрел на неё взглядом, полным любви и принялся вытирать её слёзы.

— Но теперь-то у тебя есть такая любовь. Зачем же ты плачешь? Когда у тебя текут слёзы, мне кажется, что это по моему сердцу течёт раскалённый металл. Я люблю тебя и ты любишь меня. Разве ты менее счастлива, чем эта Эвридика?

— Я счастлива, но иногда… Что-то как будто пронзает мне грудь… Ведь мы тоже станем смертными, Мохан… Что если мир, куда мы уйдём… Вот так оторвёт нас друг от друга… Как Орфея и Эвридику?..

— Любимая, ты боишься смерти и разлуки, потому что кое-что постоянно сбрасываешь со счетов. Когда к тебе приходят Молящиеся Самим Себе ты внимательно слушаешь их? Разве нам не доступен Высший Мир, где для любящих уже нет разлук?

— Я слушаю, но мне не понятен их мир и он сильно пугает меня. Я не чувствую, что там можно обрести защиту, мне кажется, там можно только обрести опасность.

— Тебя просто пугает непонятное. Но это лишь иллюзия непонятного. Просто нужно собрать знания — и страх пройдёт. Просто верь мне и слушай меня. Ты же будешь мне послушной женой?

— Не сомневайся, — Нана потянула носом и слёзы перестали струиться из её глаз. — Слушаться тебя будет для меня всё равно, что есть сладости.

— Шоколад? — улыбнулся Мохан.

— Кроме шоколада есть много других сладких вещей.

— Ах, сладкоежка! — захохотал Мохан, снова наклоняясь к её лицу и покрывая его поцелуями. Нана обхватила руками его могучую шею и принялась отвечать на поцелуи.
Затем Мохан, перепрыгнув через неё, устроился рядом с ней на кровати, облокотившись на подушки.

— А этот ваш Аид не чужд милосердия, если посочувствовал этому Орфею, — задумчиво произнёс он.

— Аида совсем незаслуженно ненавидели и боялись смертные, — ответила Нана. — И изображали его уродливым злобным стариком на картинах. На самом деле он был молод и красив, как большинство из богов. Да и благороден. Поэтому и создал Элизиум для людей с чистой душой, чтобы они не мучились незаслуженно в непроглядной тьме без света и радости, где было место только грешникам. Да и не вечно держал он души у себя в плену, многие рождались снова в мире людей. Он был хорошим. Правда, меня смутил тогда этот его поступок с Персефоной, мне показалось это не очень правильно, её похищение, без добровольного согласия. Мне было жаль девушку, она так любила жизнь, природу, а тут обречена жить под землёй… Ну, я тогда подсластила, как могла её горькую долю и помогла ей полюбить Аида. Ведь исправить-то уже ничего было нельзя. Всё равно одну треть года ей сидеть в царстве мёртвы. А с мужчиной, к которому питаешь нежные чувства, это легче. Аид и Персефона были мне за это благодарны. Они были моими хорошими друзьями. А теперь и не знаю, где они…

— Познаю твои светлые стороны. Ты посочувствовала несчастной девушке и помогла, как могла, значит, у тебя доброе сердце.

— Ох, тут бы и камень посочувствовал. Бедняжка, тяжёлая судьба, ох, тяжёлая. Разрываться между двумя мирами, тосковать то по мужу, то по солнцу и матери, это будет погорше шоколада без сахара… Так что не слишком я облегчила ей участь. Разве что немножко. Хотя мне в пору думать сейчас о себе самой. Мы расстанемся с тобой всего на несколько дней, а я уже скучаю.

— И я скучаю. Взять, разве и тебя с собой в рай, хоть тебе, наверно, поначалу будет там непривычно? Я буду занят и не смогу уделять тебе достаточно времени, но мы будем, по крайней мере, в одном пространстве.

— Мохан, возьми меня с собой!

— Хорошо, любимая, ты отправишься со мной. Я тебя отлично устрою до нашей свадьбы. Ты можешь пожить до нашей свадьбы во дворце Бхудеви, она наверняка будет рада обществу богини любви, ведь ты ей не чужая, она прародительница и вашего пантеона…

Нана дёрнулась всем телом и глаза её возбуждённо округлились:

— Во дворец к Бхудеви? То есть, к Гее? Нет, нет, только не к ней! Я предпочту ночевать под открытым небом, чем под её крышей!

— Ты её не любишь?

— А разве ты ещё ничего не знаешь из книги Судьбы о которой ты мне говорил?

— Я не всё успел прочесть, ведь я всё время посвящал тебе. Я много дней находился в состоянии невидимости, наблюдая за тобой, ждал удобного случая для знакомства. Когда же мне было время читать?

— Хорошо, тогда я расскажу тебе сама. Она была женой моего отца Урана…

— Об этом я слышал, что она была женой бога неба, которого у нас звали Дьяусом, но в нашем пантеоне он появлялся редко.

— Он был также и её сыном. Тогда было начало времён и первые боги смутно понимали, что правильно, а что нет и полюбить собственную мать и жениться на ней казалось нормой. Но Гея, так подло интриговавшая против Урана, до сих пор пытается преподнести всё так, как будто он был насильником. Только я знаю, что было всё по-другому. Отец делился со мной многим, потому что только я верила ему. Гея не противилась, когда он входил к ней. Ни разу не сказала, что ей отвратительны его ласки, его постель. Может, ей тоже нравилось, но она решила выставить грешником только моего отца. А может, терпела, потому что уже тогда замыслила худое. Но она всё время коварно молчала и ни на что, совсем ни на что не жаловалась. Говорят, если женщина не жалуется, это ещё не значит, что она всем довольна. Но бог у бога не может считывать мысли и отец не обязан был угадывать её настроение, если она помалкивала. Это она подговорила Кроноса оскопить отца…

— Да, это я знаю. Это стало причиной твоего рождения.

— Если мне суждено было родиться, то семя Урана могло бы просто упасть в море и взбить пену, это могло произойти не из-за того, что отца искалечили. Не должна я быть обязана своим рождением интригам Геи. Я счастлива, что родилась из чистых морских волн, а не Гея меня родила!

— Но, тем не менее, всё-таки ты произошла от неё.

— По крайней мере, я не побывала в её грязной утробе. Правда, мой отец вышел оттуда, но Небо ничто не может запачкать. Грязь она и дела её грязны. Спроси, против кого она не плела интриги? Против мужа, против сына Кроноса, против внука Зевса — все отведали горечи её коварства. И ведь до сих пор я не могу понять, как это ей всё сошло с рук. Однажды я не удержалась и спросила Зевса, почему он не сбросил её, скованную цепями, в Тартар, хотя бы за то, что она породила чудовище Тифона, доставившего нам столько проблем? Зевс отговорился, что, якобы, он простил её в благодарность за совет его матери Рее, как спасти его, маленького Зевса от Кроноса. Но я точно знаю, что это отговорка. Она знает способ, как владеть умами — вот в чём дело.

— В самом деле, в самом деле, — задумчиво произнёс Мохан, — она производит впечатление тихой тёплой скромной женщины-матери, обиженной многими, но сама она как будто не причинила зла никому.

— Поистине, коварство её безгранично.

— Буду иметь это в виду, любимая. Хорошо, я не буду просить её поселить тебя в её дворце, теперь я и сам ей не доверяю. Я найду тебе место у других богинь. Например, у Савитри и Гаятри.


— Савитри и Гаятри? Кто эти богини, чему покровительствуют?

— Это весьма значительные богини. Обе они были жёнами Брахмы, он также, как и я, один из Тримурти.

— У него было две жены? Как это ужасно! У людей бывают гаремы, но у бога должна быть только одна жена.

— Да, пожалуй, я тоже всегда думал, что это наверняка нелегко, иметь более одной жены. Но Брахме показалось это выходом. Видишь ли, его первая жена Савитри, которую также называют Сарасвати, всегда была очень упрямой и строптивой. Однажды она так взбесила Брахму, что он решил ей назло привести вторую жену и так получилось, что и я и ещё кое-кто из богов впутался в это дело. Брахма решил, что его второй женой должна стать обычная смертная, да ещё и из простого народа. Но… Надо сказать, что судьба не избирает обычных в великие. Эту девушку звали Гаятри, она была из семьи пастухов. И кто бы мог подумать, что когда она стала богиней, в ней откроются потрясающие способности!

— У смертной — способности? У нас тоже были боги, у которых один из родителей был из смертных, и они сумели стать великими, но чтобы полностью происшедшая от смертных…

— Я же говорю, что судьба не избирает обычных в великие. Что-то было заложено в эту Гаятри самой судьбой в самом начале, когда она была обычной пастушкой. И реализовалось уже в богине.

— Да что же это реализовалось в ней?

— Когда Савитри узнала о вторичной женитьбе Брахмы, она пришла в такую ярость, что начала сыпать проклятья, в том числе досталось и нам всем, за то, что мы помогли Брахме во вторичной женитьбе. А Гаятри сумела смягчить эти проклятья. Ты представляешь? Проклятья самой Сарасвати, одной из самых могучих богинь нашего пантеона сумела смягчить!

— В самом деле, это очень, очень удивительно! Но как же ты, Мохан, мог участвовать в этом: найти Брахме вторую жену! — нахмурилась Нана. — Богу полагается только одна жена, вторая жена — это плохо, это означает заставить ревновать обоих женщин, сделать их несчастными! Это был жестокий поступок.

Мохан грустно улыбнулся:

— Не буду с тобой спорить. И в пору сейчас свалить всё на сценарий судьбы. Но тогда мы пошли на поводу у Брахмы, потому что показалось, что нет другого выхода. Сарасвати была так своевольна и упряма, что это действовало на нервы всему пантеону. А когда все увидели кротость и смирение Гаятри, всё-таки появилась надежда, что Сарасвати одумается, увидев пример перед глазами, какой должна быть хорошая жена. И будет стыдиться выглядеть строптивой на фоне женщины, происшедшей из смертных, но поведением гораздо лучшим, чем у великой богини.

— И что, одумалась?

— Вроде бы, поначалу — да. Даже не стала прогонять Гаятри, хотя Брахма сам предоставил ей право решать, останется Гаятри или нет. Сарасвати даже раскаялась и это было так красиво. Но потом снова стала поступать по-своему, а все обязанности жены, кроме постели, свалила на беднягу Гаятри. Получилось, что взяв вторую жены, Брахма сыграл на руку первой своенравной жене, а не поставил её на место раз и навсегда.

— Выходит, двоежёнство — не выход, — со злорадством в голосе прокомментировала Нана.

— Да и к тому же, виноватым остался Брахма. После сумерек обе жены от него отреклись и сочли себя обиженными. В том числе и кроткая Гаятри.

— А в нашем пантеоне Гера ушла от Зевса. Добровольно, без силы сценария судьбы женщины не стали бы терпеть таких мужчин, как Брахма или Зевс. Женщине хочется иметь единственного мужчину, любить только одного и быть ему верной, но она вправе рассчитывать и на ответную верность.

— Но ведь у нас-то именно так и будет, — обнимая её обоими руками, проговорил Мохан. — И мы прекрасно выстроим и тот жизненный путь, что предстоит нам даже в цепи смертей и рождений. Мы будем снова и снова встречаться в новых воплощениях и не расстанемся надолго. Пусть мы не будем богами, но у нас будут прекрасные кармы: богатство, здоровье, успех в делах, удача, благополучие.

— Чтобы выстроить такой путь, нужна взаимопомощь других богов. Я на свой пантеон не надеюсь. Если бы ты знал, как они гнусно себя вели перед сумерками! Не все, конечно, но многие поддавались на уговоры Геры и Афины. Знаешь, они возненавидели меня после одного случая с призом для прекраснейшей…

— Яблоко раздора?

— О, ты знаешь эту историю?

— Знаю. Уж о тебе-то я всё узнал из книги Судеб. Мне было всё интересно о тебе.

— Мне не терпится также и о тебе всё узнать! Скорей бы отправиться на этот ваш Кайлас и почитать книгу Судьбы. Но сейчас я хочу кое-что сказать об олимпийцах. Гера мне устроила настоящую травлю! Я чувствовала себя дичью, которую травят гончие! Знаешь, это изнуряет, когда тебе постоянно говорят колкости, в поведении чувствуется пренебрежение и по мелочи тебе доставляют дискомфорт. Кто-то скажет, что это пустяки, но когда пустяков слишком много, это уже превращается в проблему. У меня даже были мысли навсегда покинуть этот гнусный пантеон и уйти в месопотамскую вселенную. Пусть без меня устраивают браки и деторождение, поглядела бы я, как это у них получилось бы хорошо. Эта Гера пыталась заниматься моими делами, тоже заделавшись богиней брака и деторождения. И в результате у всех адептов, что молились ей о браке, супружеская жизнь получалась такая же «счастливая», как у неё с Зевсом, — Нана хихикнула. Мохан улыбнулся в ответ. — А кто просил её о детях, ну, у тех дети получались такие же, как Гефест у Геры, — Нана снова хохотнула. — А вот те, кто просил благословения на брак или рождение детей в моих храмах, у них всё складывалось гораздо лучше. Любит эта Гера пытаться пролезть туда, куда голова не пролазит. Подумать только, настроила против меня Гебу, богиню юности, а ведь раньше мы были в дружбе с этой богиней! Правда, я и сама умею работать с энергией юности, так что сделать меня старше она бы не смогла, но само обращение… Всё было уже тогда нехорошо, а уже теперь, когда их царицей стала Фемида, можно себе представить, во что превратилась атмосфера олимпийского пантеона. Наверняка они каждый день кого-то судят и рыскают в поисках врагов и предателей. Вот какую пользу я могу получить теперь от олимпийцев в том, чтобы получить блага для цепи смертей и рождений?

Мохан взял её руку, погладил.

— Не бойся ничего. Нам обоим поможет мой пантеон. Уж я там ещё имею и уважение и влияние. Да я и сам на многое способен, как один из величайших богов. В моей воле власть, сила, здоровье, богатство, везение и много ещё чего. А в твоей — любовь и красота, одни из величайших сил вселенных. Можешь считать своё положение крепким и надёжным и даже не заботиться о том, что твой пантеон не станет тебе помогать.

— Да чем они могли бы мне помочь? — развела руками Нана. — Они всего лишь покровители сил природы и занятий, которые в современном мире не актуальны и нам не пригодятся: ни нашим фибрам, когда мы будем закладывать судьбу, ни в чреде рождений и смертей. Афина — воительница и помогала воинам обрести воинскую славу. А сейчас и войн-то нет. Мирное время. Ещё она покровительница ткачих, но и это моим фибрам ни к чему. Артемида покровительница охоты. Но сейчас и охота — редкость. Это раньше охота кормила, а сейчас фермерство стало источником продовольствия. Аполлон — бог стрелков и искусства. Стрелы или другое огнестрельное оружие тоже отходит в прошлое. Иметь отношение к искусству? Это не всех прельщает, да и талантом не всегда сыт. Богема — не элита. Так что могут заложить в мою карму эти боги? Что можно получить от Зевса с его молниями? Или от Посейдона? Хорошую рыбалку? Обойдусь. А от Аида? Вот Гермес заправляет сделками и денежными делами, это популярно сейчас, да. А какой толк от остальных? Это я им нужна, если они хотят заложить в свои кармы успех в любви и браке. Но раз они меня не ценили, пусть пеняют на себя!


Мохан внимательно слушал её и вдруг расхохотался:

— Послушай, — спросил он, — а почему глава вашего пантеона именно бог грозы и дождя? Разве электричество и дождь — это самое важное во вселенной, разве это главные стихии?

— Нет, просто Зевс сверг предыдущего правителя Кроноса и победил Тифона… Но насчёт стихий ты прав: воздух, атмосфера важнее всего. По настоящему главным всегда был мой отец Уран-Ану.

— Любовь моя, но ведь не воздухом единым живо всё.

— Однако, без воздуха всё погибнет в считанные секунды.

— А как же земная твердь? Что было бы без тверди?

— Эй, ты хочешь сказать, что негодяйка Гея не менее важна, чем мой отец?!

— Я хочу сказать, что все стихии необходимы для жизни, но ими должно руководить нечто высшее, чем они. Разум, способный творить, поддерживать и разрушать при необходимости.

— То есть, как у вас — Тримурти?

Мохан улыбнулся.

— В месопотамском пантеоне также правили три верховных бога — мой отец Ану, Энлиль и Энки. Но Ану всё-таки был чуть-чуть выше. А кто у вас в Тримурти выше двоих других? — Нана тоже улыбнулась — глазами.

— Мы все трое равны, хоть смертные постоянно спорят, отдавая первенство то одному, то другому из нас.

— А я подумала, что ты всё-таки немножко главнее.

— Отчего ты так подумала?

— Ты красивее их. А красота даёт дополнительные силы, уж поверь мне, как богине красоты.

— С чего ты решила, что я красивее Брахмы и Шивы? — снова засмеялся Мохан. — Ты же их ещё не видела.

— Дионису доводилось бывать в вашей вселенной и он утверждал, что Брахма выглядит как старик с седой бородой, а Шива постоянно обсыпан пеплом. Ну, разве может быть красивее тебя старик или усыпанный пеплом?

— Шива не всегда обсыпает себя пеплом, а Брахма при желании может выглядеть молодым. Даже когда читает мантры и у него появляется четыре головы.

— Ого, он прямо как наша Геката! Смертные считают, что у неё три тела, на самом деле она просто умеет изменяться. Когда ей нужна мудрость для принятия сложных решений, она принимает облик пожилой женщины. Требуется быть сильной и выносливой — вот она уже женщина средних лет. А когда она весела и готова к развлечениям, она — юная девушка. И все три облика у неё прекрасны. Она богиня колдовства. Весьма сильная и популярная богиня.

— И всё же странно, что в олимпийском пантеоне самым сильным оказался бог грозы… Хотя у нас бог грома и молний тоже царь богов. Но Тримурти всё-таки выше его. И в некоторых других пантеонах боги грозы главенствуют. Кое-где главным считается солнце.

— А кое-где — богиня правосудия, — задумчиво произнесла Нана. — Теперь, когда Зевс передал власть Фемиде, я уж и не знаю, как соваться в этот пантеон.

— Но ведь правосудие необходимо для поддержания порядка, правильности, законов.

— Да, законы бывают разные… У людей одни законы, у зверей — иные. Даже у преступников есть свои законы. Закон ещё не означает порядок, безопасность и комфорт. До сих пор Фемида поддерживала закон, что был при Зевсе, но вот если она займётся составлением своих законов…

— Ты сомневаешься в их справедливости и рациональности?

— Как тебе сказать… У каждого своё понятие справедливости. Боюсь, что теперь сущность Фемиды вывернется наизнанку. Дрожу от мысли, как всё это будет и надеюсь узнать все подробности из третьих уст, находясь от этого на приличном расстоянии. Ведь она когда-то не пощадила даже собственного сына Прометея, когда сочла, что он стал предателем. Да, он стал предателем, он заслужил то, что с ним происходило, но меня удивляла сталь её воли, когда она его судила вынесла приговор. И ведь не сказать, что она не любила этого сына. Признаться, я хоть и плохая мать всем моим детям, но заставь меня осудить их, я бы, скорее, взяла самоотвод. А она смогла.

— Да, эта ваша богиня сотворена из стали. Лучше на самом деле не иметь тебе дела с этим пантеоном, где она теперь царица.

Они ещё поговорили какое-то время, но как бы ни было приятно влюблённым богам проводить время вдвоём, наступила пора других дел. Мохан должен был отправиться в рай, чтобы там приготовить всё к своей свадьбе, а Нана решила отправиться на Кайлас, чтобы прочесть книгу Судьбы и Мохану было необходимо провести её туда.
Они уже собирались переместиться, как услышали странные голоса, доносившиеся с крыльца пансиона и поспешили туда.
Оказалось, что пока Нана и Мохан вели милую беседу в комнате, Шива предстал перед Эрешкигаль, сидевшей на ступенях и курившей трубку. Он был в белоснежном костюме и от него исходил тонкий аромат благовоний, великолепный запах которых мог принадлежать только богу, длинные волосы его были аккуратно расчёсаны и лежали чёрными сверкающими волнами на широких плечах. Ему хотелось о чём-нибудь поговорить с богиней подземного царства и заметил ей, что это не достойно женщины и богини — так пропахнуть табаком. Эрешкигаль фыркнула и дёрнула плечом, с которого сполз рукав широкой блузки и оно обнажилось.

— Ума не приложу, почему никому не нравится всё, что я делаю, — проговорила она. — Раньше смертные осуждали меня за то, что они попадают ко мне в подвал и я их там держу. Боги осуждали меня за то, что я имею влияние на демонов и потенциально могу натравить их на богов, если они со мной поссорятся. А теперь меня осуждают за курение!

— И ещё ты пьёшь не в меру. Всё стало ещё хуже с тех пор, как ты отыскала свиту Диониса и слишком много времени проводишь с ними.

— Кое-кому тоже понравилось в этой свите.

— Этот Дионис имеет какое-то влияние на умы, что смог даже меня убедить пить вино. Это не бог — демон!

— В олимпийском пантеоне не было демонов.

— Наверно, их боги слились с ними воедино.

— Ты говоришь, прямо как Невидимка. Он тоже считал демонами всех, кто не он. Впрочем, демоны не так плохи, как кажется многим. Они как дети. Если подолгу с ними беседовать и говорить им о том, что от их выходок человеческий род может исчезнуть и тогда не нужны станут боги и боги примутся за демонов, то это возымеет действие. Я даже знала некоторых демонов, которым было не чуждо сострадание.

— А ведь и в нашей вселенной среди демонов были исключения из правил… — задумчиво произнёс Шива.

— Тогда, может, ты, бог из Тримурти, лучший друг того самого Калки, знаешь ответ, зачем это было нужно, чтобы их не стало? Неужели зло только в них, а не в людях с их пороками?

— Таков был сценарий судьбы и он открылся Вишну. Калка был обязан сделать это.

— Теперь мы свободны от судьбы. Меня страшит это. Вероятно, поэтому я не могу расстаться с дымом от табака ни на секунду — он относительно уравновешивает меня. Я курю даже когда мчусь в гробу по городу.

— Почему именно гроб ты выбрала транспортным средством?

— Потому что иллюзия существования смерти — это самая смешная и безумная иллюзия во всех вселенных. А мне как раз сейчас именно этого и не хватает: безумия и смеха. Уж я точно знаю, что смерти нет и не было никогда. Я видела живые души без тела, пленённые вместе со мной в замкнутом пространстве, они мыслили и у них были чувства. Где же там была смерть, которой все бояться?

Шива удивлённо приподнял брови:

— Кто бы мог подумать, ты — богиня другой вселенной, но как одинаково мы думаем про это!

— Что ж удивительного? — усмехнулась Эрешкигаль, постучав трубкой о ржавые перила крыльца, чтобы выколотить из неё золу и материализуя в ней новый табак и огонь. — Кто имеет дело с иллюзией смерти, тот понимает, что её нет.

— Я тоже так размышлял, когда, невидимый, время от времени присутствовал на кремациях. Похороны… Сколько в этом философии и пищи для размышлений!

Эрешкигаль снова потянула дым и выпустила из ноздрей.

— Когда-то я думала усовершенствовать Иркаллу, — промолвила она, сосредоточено вспоминая, — я думала создать там что-то вроде Элизиума у Аида. Слышала я давно про этого бога. От душ, которые я отпускала в мир живых, чтобы они, полетав в разных уголках земли, приносили мне истории о нём. Так вот, некоторые из них, особо шустренькие, умудрились побывать в Аиде, а потом вернуться ко мне и давай намекать, что-де в других вселенных в загробных мирах чистые души, не совершившие зла, наслаждаются в подземном рае, а не маются наравне с грешниками — не сидят в кромешной тьме и не питаются глиной или подаяниями с могил, как у меня. Я сразу поняла, что камень в мой огород. Я, конечно, разгневалась, я была в ярости. Но потому подумала, что в этом есть рациональное зерно. Если бы я создала подземный раёк с маленьким подземным солнцем, деревцами, цветочками и ручьями и даже завела там кое-каких певчих птичек, бабочек и мелких зверушек, то я и сама могла бы торчать там чаще, чем в своём дворце с огнями в светильниках. Это было бы веселее, право. Я всерьёз думала над этим, копила для этого энергию, планировала, искала подходящий отсек в подземелье. У меня уже было всё готово, я собиралась уже перевернуть всё с ног на голову…

— Что же тебе помешало это осуществить?

— То, что мешало всегда и всему: супружеская жизнь.

— Пристало ли женщине роптать на супружескую жизнь и мужа? — нахмурился Шива.

— Не пристало. Но Нергал не позволил мне строить этот раёк.

— Что плохого он видел в рае для чистых и благородных душ?

— То, что он сам не мог создать этот рай. Не было дано. Он не смог бы простить женщине то, что она что-то сумела, что не умел он сам.

— Не понимаю! — глаза Шивы округлились. — Не понимаю! Что плохого в том, что жена способна на что-то, на что не способен ты сам?

— Нергал считал унижением, если женщина, его жена, в чём-то превосходила его.

— Но все боги в чём-то превосходят друг друга, не даром мы разделили обязанности.

— Поначалу мы пытали вдвоём перестроить. И у него ничего, совсем ничего не вышло. А я материализовала несколько маленьких солнц, иллюзию голубого неба, у меня начала прорастать зелёная трава возле ручьёв. Это привело его в ярость, он всё разрушил и запретил мне этим заниматься.

— Да он самодур!

— Может быть… Но мне не пристало роптать на супружескую жизнь и на мужа.

— Но… Кто же знал, что этот Нергал так безумен! Даже мне, с моим третьим глазом это было неизвестно! Что за ярость в нём жила, что за гордыня? Если женщина обладает каким-то талантом или способностями, муж должен гордиться этим! И даже наоборот, помочь своей жене проявить их, даже если они сидят в ней глубоко…

Эрешкигаль вынула трубку изо рта и пристально посмотрела в лицо Шивы, как бы изучая его красивые, но грубоватые и не совсем правильные черты.

— Значит, ты считаешь, что муж должен гордиться способностями жены? А если они окажутся выше способностей мужа, как он переживёт такое унижение?

— Для мужчины, имеющего чувство собственного достоинства, это не должно стать унижением. Каждому своё. Муж и жена — единое целое. Всё, что принадлежит одному, принадлежит и другому. Если один достиг славы и успехов, это перейдёт и на другого, как будто это достигнуто вдвоём. Но дело даже не в этом. Я говорю это не к тому, что муж обязан поощрять проявление талантов и способностей жены, потому что хотел бы, чтобы половина её славы и успеха достались ему, вовсе нет. Благородный муж помогает проявиться способностям жены, потому что если это не случится, её способности, не нашедшие применения, начнут угнетать её и лишат счастья. Как жаль, что она этого не поняла…


— Ты о ком говоришь?

— О жене, с которой мы расстались не так давно. О Парвати.

— Ты расстался со своей женой?

— Правильнее было бы сказать, что это она ушла от меня. Всплыли обиды прошлого. Когда-то я целенаправленно не защитил её от полчища демонов, потому что знал точно: она справится сама. Это было необходимо, чтобы в ней проснулась Кали, способная уничтожать демонов. Она произошла от богов, но была смертной, а став моей женой, обрела божественность. В ней дремали колоссальные силы. Не прояви она их тогда, в битве с демонами, не выполни предназначения, кто знает, что бы сотворила эта сила с ней самой? Я пытался втолковывать ей это. Я твердил, что следил за ходом битвы с демонами, не справься она сама, я бы пришёл к ней на помощь. А она ответила: «Может и так. Я не спорю, это воля судьбы, что именно ты стал причиной проявления моей силы. Но кто теперь вернёт мне мою слабость? Став слишком сильной, я перестала ощущать свою женственность. Может, ты и не виноват в этом, ты был всего лишь орудием судьбы, но каждый раз, когда я гляжу на тебя, я вспоминаю о том, что ты стал причиной этому.»

— Она такая же безумная, как Нергал…

— Она не безумна. Вероятно, хоть мы и были предназначены друг другу сценарием судьбы, но не мы выбрали друг друга.

Ведя беседу, они не заметили, как за их спинами появились Нана и Мохан.
Но тут особенное явление внезапно отвлекло внимание богов.
Небо, полуденное небо было синее, чистое, без единого облачка. И внезапно его безупречную синеву распороло нечто бесформенно-сверкающее, с розовым оттенком, рассыпавшееся на тысячи ослепительных искр. Можно было подумать, что это праздничный салют, но он проходил беззвучно, а главное, необычные флюиды исходили от этого.

— Как всё это странно! — промолвил Мохан.

Шива и Эрешкигаль поднялись со ступеней и повернулись лицами к Нане и Мохану.

— Вот, Нана, это ещё один бог из Тримурти и зовут его Шива, — произнёс Мохан, поворачивая лицо к Нане и указывая ладонью на Шиву, — а тебя он знает, кто ты, ведь он был со мной рядом, когда я пытался с тобой познакомиться.

Нана и Шива, улыбнувшись, отвесили друг другу приветственные поклоны.

— Мой привет благому богу, одному из правителей Тримурти.

— Мой привет, великая многопочитаемая богиня любви олимпийского и месопамского пантеона.

Однако, долго обмениваться любезностями не пришлось. Явление в небе повторилось многократно: снова и снова небо рождало нечто сверкающе-бесформенное, разрывающееся на искры, как падающие миллионы звёзд.

— Шива, — обратился Мохан к другу, — с твоим третьим глазом ты способен быстрее других понять, что бы значило то, что происходит в небе.

— Да, да, конечно, — пробормотал Махадев и, прикрыв глаза, расставил руки в разные стороны, ладонями вверх.

Мохан, Нана и Эрешкигаль переводили тревожные взгляд то на него, то на сверкающего от изобилия искр небо.
Наконец, Шива открыл глаза и навёл их на троих богов, вопросительно взиравших на него. Во взгляде его тёмных суровых глаз отражался ужас.

— Рушится рай, — прочеканил он. — Наш рай. Тримурти.

Теперь страх появился в глазах Мохана.

— Он медленно разрушался до сих пор, — промолвил он. — Ты хочешь сказать, что теперь он разваливается полностью?

— Да. Всё до основания. Нашему раю пришёл конец.

Нана подумала, что конец раёв наступил уже давно. После того, как она выбралась из Тартара, она успела побывать в опустевшем Верхнем Мире, побродить между наполовину исчезнувшими дворцами богов. Она обнаружила там своё зеркальце — давнее благословение отца и только его и унесла с собой. А через несколько дней после этого события Верхний Мир перестал существовать. И она даже не знает, искрило ли вот так небо, когда месопотамский рай исчез окончательно. Возможно, прощальные звёзды падали ночью или она и Эрешкигаль были пьяны в драбадан и валялись без памяти.
Да и гора Олимп перестала быть пристанищем богов. Великая гора, с которой по нескольку часов падали сброшенные боги, наказанные Зевсом, значительно просела и стало обыкновенной горой, доступной смертным.
А Шива продолжал:

— Но это ещё не всё. Кажется, некоторых малых богов и апсар затянуло в жерло Эреба. Мы обязаны немедленно прити к ним на помощь.

— Мы с сестрой можем чем-то помочь? — спросила Эрешкигаль.

— Нет, — лицо Мохана сделалось суровым. — Лучше останьтесь здесь. Так будет спокойнее. Мы со всем справимся.

Он наспех попрощался с Наной, поцеловав её, и они вдвоём с Шивой исчезли из поля зрения богинь.

— Это всё очень серьёзно, — с тревогой прокомментировала Нана. — Что если теперь достаточно долго я не увижу Мохана из-за этих событий? Это ведь не шутка: потерять рай.

Эрешкигаль пожала плечами:

— Я не знаю. Я никогда в раю не была. Но мне было бы и в аду неплохо, если бы не… Мы поговорили об этом немножко с Шивой.

— Ого! Ты так хорошо знакома с этим богом, что разговор у вас дошёл до личного?

— У меня было странное чувство, как будто я знаю его уже давно и он поймёт меня.

Нана опустила голову, прикрыла ладонью улыбку.

— Мне всегда не хватало именно понимания, — добавила Эрешкигаль.

Насчёт нелёгкого сосуществования в плену подземелья с Нергалом — тут Нана могла отлично понять Эрешкигаль. Нана ненавидела Нергала за то, что он слишком отличался от других мужчин, которых она так или иначе умела заставить относиться к себе снисходительно, уступить. Обычно она делала это с помощью лучезарной улыбки: широкой, сверкающей белоснежными зубками, играющей ямочками на щеках, а главное, она научилась улыбаться глазами, до умопомрачения обаятельно их сощурив — так, по-доброму, игриво, искристо, поблёскивая озорными глазками под пышными длинными ресницами… Если это не срабатывало, она отыскивала слабости в мужчинах и умело ими манипулировала. Иногда приходилось прибегать к крайнему средству: истерикам, которые никто не выносил. А на Нергала не действовало ничего. Он всегда смотрел на богиню Инанну так, как будто видел её насквозь и презирал.
Впрочем, создавалось впечатление, что он презирал чуть ли не всех богов Верхнего Мира, включая его главу — бога Ану. Однако, он не пропускал ни одного пиршества, но всегда заявлялся на них с таким видом, что становился похожим на тигра, ненароком забредшего из леса в человеческое жилище и готовившегося к атаке. Он омрачала пиры своим диким поведением и когда, наконец, он избавил богов Верхнего Мира от своего присутствия, навсегда переселившись а Иркаллу, боги на радостях устроили самый грандиозный пир, какого не бывало прежде.
Энлиль тоже был дик, потому что очень редко говорил нормальным ровным голосом, а почти всегда кричал, как будто ругался, не гнушался он и сквернословия. Но к его воплям боги привыкли, зная: когда он сердился по-настоящему, у него от гнева глаза начинали смотреть в разные стороны и на земле непременно начинались бури и ураганы. Но и к нему Инанна отыскала подход, а вот к Нергалу — нет.
Она не боялась никого из трёх верховных божеств: ни диковатого Энлиля, ни своего собственного отца, ни Энки, который добродушием и незлопамятностью и вовсе напоминал ей бывшего мужа Гефеста. Она частенько с внутренним весельем вспоминала случай, как выманила у него таблицы судеб, подпоив вином Диониса, делающим многих сговорчивыми. Она села в небесную лодку, прихватив с собой таблицы и пока Ниншубур усиленно гнала лодку вперёд, Инанна успела использовать несколько таблиц. В одну из них она вписала пожелание стать богиней урожаев и всё исполнилось. Кроме того, что она была богине любви и красоты, она стала, к тому же, шумерской Деметрой, завладев властью над урожаями, а значит, продовольствием этой вселенной. Потом она пожелала стать богиней войны. Но не воительницей, вроде Афины, а просто богиней, которой можно было помолиться, принести жертвы, а взамен получить благословение и успех в ратном деле. Она также взяла под контроль некоторые природные явления, научившись вызывать дождь, засуху, холод или жару. Она стала и богиней женских энергий. Она было увлеклась и чуть было не использовала все таблицы на удовлетворение своих амбиций, но потом опомнилась, что слишком много на себя возьмёт и это осложнит ей жизнь.

Слуги Энки, протрезвевшего от вина и понявшего, что он совершил, отдав таблицы судеб Инанне, и пославшего вслед за ней погоню, настигли было её лодку. Инанна уже успела получить желаемое и можно было отдать оставшиеся таблицы, но ею овладел азарт удержать их при себе во что бы то ни стало. Она села на них сверху и ответила слугам Энки такой слёзной истерикой, что они заткнули уши и оставили её в покое, побежав жаловаться на неё своему хозяину.
Энки, в свою очередь, помчался с жалобой на неё к её отцу Ану и тот вызвал её, чтобы разобраться в этом.

— Что это на тебя нашло, доченька, что ты напоила каким-то странным вином Энки и стала просить у него таблицы судеб? Верни! Слышишь? Немедленно отдай Энки таблицы судеб!

Инанна уже была готова поступить так, как велел отец, но азарт, чувство игры и желание удержать трофей всё ещё не отпускали её и она жалобно заголосила:

— Отец, но Энки сам мне подарил, я не крала!

И снова разразилась такой истерикой, что Ану и Энки также закрыли уши. А потом Энки замахал руками:

— Ладно, ладно, пусть забирает таблицы, я-то себе ещё сделаю!

Так просто всё сошло с рук тогда и даже остались с Энки друзьями, ведь именно он вытащил её тогда из переделки в Иркалле.
А вот с Нергалом она бы не решилась играть в такие игры. Нет, нет, не решилась бы!
Она присела в кресло, загрустив. Вспоминать прошлое больше не хотелось. Там, в прошлом, не было Мохана. Вечность прожила — и без него. А сейчас рассталась всего несколько минут назад — и уже скучает.
Эрешкигаль не сиделось на месте. Вероятно, прожив беспокойную судьбу, она никак не могла обрести внутреннего равновесия. А в последнее время она вновь начала общаться с душами умерших — неприкаянными существами, для которых в этом мире больше не было пристанищ в виде загробных царств, вернуться в Хаос они не решались, а возродиться в новом теле также было не так-то просто. Вот и теперь она завела разговор с кем-то невидимым и ради этого даже переместилась сквозь стену в жилище Мохана. Вероятно, она не желала, чтобы это слышала Нана или как-то её отвлекала.
И тут Нане показалось, что кто-то ещё присутствует в комнате, которую только что покинула Эрешкигаль.

— Ну, кто это ещё тут торчит? — раздражённо проворчала она.

Тут же как из воздуха перед ней соткалась щуплая невысокая фигурка рыжеволосой девушки. Было трудно понять, одета эта девушка или нет: её облачение состояло из ремней кроваво-красного цвета, опоясывающих под грудью, крест-накрест спускавшихся на живот, слабо прикрывавших мохнатый рыжий лобок, и таким же крестом охватывавших худощавые бёдра. Девушка не сводила с Наны нахальных мутно-зелёных глаз и на тонких губах её играла наглая улыбка.

— Привет тебе, бабушка, — бойко поздоровалась она и плюхнулась в кресло напротив.

— Не смей называть меня бабушкой! — с раздражением проговорила Нана. — Я вообще не разрешала тебе появляться в моём жилище и разговаривать со мной! Кто ты такая, чтобы позволять себе такие вольности со мной, Инанной?!

— Как это — кто такая? — девица, кажется, нисколько не обиделась. — Ты же меня видела как-то и знаешь, что я — дочь одного из твоих сыновей. И почему бы внучке не позволить вольности со своей родной бабулей? — она хихикнула.

— Со мной даже дети не держат себя за панибрата, Аграт-бат-Махлат, — голос богини любви сделался холодным. — А внукам не позволено это и подавно. Если ты не возьмёшь более почтительный тон и будешь пустословить, я тебя вышвырну вон. Если ты хочешь сказать мне что-то, что считаешь важным, то изволь уважать мой статус.

— Каждый по-своему выражает уважение. Для меня, отродья демона, как бальзам на сердце вспомнить, что моё происхождение исходит от самой яркой звезды месопотамского пантеона — Инанны, — Аграт-бат-Махлат закинула ногу на ногу и покачала острой коленкой. — Эээээ, как же мне не повезло родиться твоей дочерью, пусть даже от смертного, от демона, да хоть от козла! — она хихикнула. — Какая разница, кто отец если мать — сама Инанна? Эээээ, была бы я твоей дочерью, вот бы была моя судьба, как нынче говорят, в шоколаде!

— С чего это ты решила? — надменно усмехнулась Нана. — Я, кажется, никого из своих детей шоколадом не обкладывала. Весь шоколад я всегда берегла для себя, это известно обоим пантеонам, к которым я принадлежала.

— Ну, не скажи, — Аграт-бат-Махлат задёргала плечиками и принялась извиваться и ёрзать на месте, — не скажи, — она опять нервно захихикала. — Ты всем своим детям дала бессмертие, просто так, за то, что они твои дети. А вот мне пришлось выслуживаться перед папаней, чтобы бессмертие получить. Ээээээ, на что я только не шла, на что не шла! А будь я твоей дочкой, ты просто сделала бы меня бессмертной — и я бы не знала забот и всего того, что мне пришлось вынести.

— Это да. Я постаралась дать бессмертие всем своим детям. Только на этом мои заботы о них кончились.

— Это потому, что у них не хватило ума постоянно о чём-то просить тебя. А ведь начни они одолевать тебя просьбами, я уверена, ты бы не отказала.

— С чего ты решила?

— Ну, как же. Я же знаю эту историю, как ты водила Света в Верхний Мир на совет богов, чтобы дать ему возможность выслужиться. Жаль, он эту возможность так бездарно профукал. А я-то уцепилась бы за это, ох, уцепилась! Инанна, я бы ходила за тобой лисьим хвостом, я бы молила: «мама, мама»! — пропищала она и, сложив молитвенно ладошки, бухнулась с кресла на колени. — Мама, я хочу стать великой, мамочка, поделись со мной теми табличками судеб, впиши, ну випиши туда, пожалуйстаааа, чтобы я обрела какой-нибудь талант или способность насылать какие-нибудь болячки на смертных или камнепады или саранчу или клещей в затхлые матрацы, только пусть бы и мне повсюду строили храмы и шёл бы дым от жертвенных алтарей, как тебе! И пусть бы все мужчины, что привлекут мой взор, стали моими! А если бы я была также похожа на тебя, как Свет? — закричала она, вскакивая и снова шумно падая в кресло. — Один в один, лицо в лицо? Если бы я была так похожа на тебя, если бы твоя красота была моей? Ах, ну разве мне могло так повезти, чтобы Инанна была моей матерью?

Нану начали смешить ужимки Аграт-бат-Махлат. А кроме того, ей польстило, что девчонка сожалеет о том, что она не её дочь. Нана не считала себя хорошей матерью своим детям хотя бы потому, что не решалась к ним привязываться. Конечно, материнский долг ей не был чужд и она обеспечила бессмертием всех своих детей, а этого смогли добиться не все богини, даже те, кто своих смертных детей обожал. Но вот любви и общения со своими детьми она старалась избегать. Рождая их, она обычно отдавала их на воспитание их отцам или богам низших ступеней и встречалась с ними чаще всего только тогда, когда этого требовал сценарий судьбы.
Она боялась своей любви к детям, боялась страданий из-за этого. Да, она великая богиня, но даже это не даёт гарантии, что она сумеет оградить своё многочисленного потомство каменной крепостной стеной, защищающей от бед и невзгод, обложить ватой и шоколадом. Даже если бы ей судьбой был предназначен только один ребёнок. И одного ребёнка невозможно укрыть от страданий. Пример тому Деметра и её единственная горячо любимая дочь Персефона, за которую распорядились другие боги.

Нет, уж лучше не слишком любить своих детей.
Особенно Нана боялась привязаться к Эроту. Вечный малыш мог растревожить её сердце, вызвать волны нежности и желание опекать, баловать, сюсюкать. Она старательно избегала с ним встреч, а когда было необходимо с ним общаться — только из-за сценария судьбы, она старалась даже не смотреть в его детское личико, чтобы не умиляться щёчками и глазками. Просто взирала на кучерявую светло-позолоченную макушку или вовсе отводила глаза. Так лучше. А то мало ли какая судьба предназначена этому ребёнку, страдай потом.
Ведь было же, когда она ещё вынашивала Эрота, одна из мойр возьми да сболтни Зевсу, что будущий ребёнок Афродиты принесёт в мир много страданий. Зевс был обязан вынести решение умертвить мальчишку ещё при рождении. Вот тогда ей, Афродите, пришлось вызвать у себя преждевременные роды и сотворить иллюзию огромного живота, как будто беременность продолжалась. А младенца прятать в логове, где его выкармливали львицы. И посещать всего раз в день, чтобы не привлечь внимания, и поить амброзией в таком количестве, сколько ребёнок мог проглотить, натирать амброзией маленькое тело. А когда подошёл срок рожать и Зевс уже был готов расправиться с плодом её чрева, выяснилось, что мальчишка обрёл бессмертие и умертвить его невозможно. Младенца просто отдали на воспитание лесным нимфам и можно было теперь не слишком часто вспоминать о нём…
Но вот рыжие волосы Аграт-бат-Махлат уже начали мозолить глаза.

— Может, ты всё-таки скажешь, что это ты так внезапно заявилась сюда? — с нотками раздражения в голосе проговорила Нана. — Ведь это же не ради того, чтобы сказать мне, что ты хотела быть моей дочерью.

— А почему я не могу заявиться из-за этого? — девушка широко улыбнулась. — Может, я хотела попросить тебя удочерить меня. Разве ты никогда не хотела дочку?

— Нет.

— Как жаль! Я была бы самой преданной из твоих детей. Я умею служить родителям. Я такая.

— Мне не нужны твои услуги. Послушай… Ты влюбилась в какого-нибудь божка или смертного и хочешь взаимной любви? Тогда будь, пожалуйста, прямолинейнее, больше уважения вызовешь к себе.

— Я люблю только папочку. Даже сейчас, когда она стал таким страшным-страшным… Потерял человеческий облик. Тут на голове — несколько рогов, лицо, руки, тело — всё как у чудовища. Мне-то даже нравится, а вот он горюет.

— Охотно верю. Никто не любит платить за преступления. Ведь неспроста же он таким стал. Наказание, не так ли?

— Странно, что все боги действовали по сценарию судьбы, но наказание постигло только некоторых.

Нана пристально посмотрела в глаза Аграт-бат-Махлат:

— Это ведь его слова, не так ли? Ты послана им? Ему что-то от меня нужно. Моя помощь. Дай подумать, какая… Итак, ад перестал существовать, его бывший правитель выглядит чудовищем и не может показаться даже перед смертными. Он шляется по подземным переходам, сходя с ума от одиночества, а одиночество не может вынести никто, даже такой негодяй, как он. Ему бы хотелось на поверхность, в общество, где бы он блистал умом и… Красотой. Вот и всё. Он думает, богиня красоты вернёт ему былой прекрасный облик, забыв обиды. Узнаю его самоуверенность.

— Но ведь богиня красоты его простила?

— С какой стати?

— Наблюдая за тем, как Эрешкигаль стала твоей лучшей подругой и духовником, поневоле подумаешь, что тебе совсем неохота омрачать своё шоколадное существование чувством мести и обиды.

— Неохота. Ты права. Мне не нужны эти чувства и я не собираюсь вызывать их снова, встретившись с тем, кто когда-то их вызвал.

— Всего один раз. Всего одна встреча. Просто отдай ему его облик — и можешь забыть о его существовании. Пойми, он не отстанет. Что если он, невидимый, будет ходить за твоей спиной и ты постоянно будешь слышать его голос?

— Это угроза? — нахмурилась Нана. — Полагаешь, я стану это терпеть? Или он считает, что я с ним не справлюсь? Сила сейчас на моей стороне. Мне даже не придётся просить защиты у богов из Тримурти. Сама найду способ сделать его не очень счастливое существование ещё более несносным.

— А если бы я попросил у тебя прощения, мама? — вдруг услышала она приглушённый голос, как ей показалось, дрожащий от слёз.

— Этого следовало ожидать, — сквозь зубы проговорила она, — он всё это время торчал здесь!

— Мама, — плачущий голос уже звучал возле её самого уха, — я так виноват, так виноват… Я знаю, ты не забыла… Я любил тебя, но давно уж понял, что это был грех… Мама… Мамочка… Ты моя мама, я прошу у тебя прощения… Прощения… Сын просит прощения у матери…

— И я должна растрогаться? — холодно усмехнулась Нана.

— Я только хочу иметь мать… Которой раньше у меня не было…

— Я знаю, кого ты видел вместо матери.

— Это раньше. Но я принял такие муки… А мученику нужно только одно — тепло матери… Помоги мне, пожалуйста… Помоги… Мне нужно быть среди других существ… Я не хочу больше возвращаться в эту огромную подземную могилу… — голос всхлипнул и сделался выше. — Там темно, ужасно темно… Там глухо… Там холодно… И я с собой — наедине…

Нана задумалась на несколько минут. Затем произнесла:

— Хорошо. Ты будешь иметь возможность вернуться в общество. Я прощаю тебе то, что ты пытался тогда надругаться надо мной, своей матерью и спихнул меня в Тартар. Но ты расскажешь мне, где сейчас находится мой отец Ану. Ты должен знать. Ведь это ты с Невидимкой тогда вязал месопотамских богов и швырял в Тартар. В какую часть Тартара вы бросили его?

Послышался громкий вздох облегчения.

— Конечно, конечно, я всё скажу! — радостно прошептал голос. — На самом деле Ану не был сброшен в Тартар.

— Вот как?..

— Мы повязали его тогда, сковали цепями, как других. И тут он заявил, что если его сбросят в Тартар в цепях, то он будет ещё в силах отделить атмосферу от земли и развеять её в Космосе и всё живое погибнет. Бог решил его помиловать, но с условием, что Ану не будет дальше претендовать на божественный статус и будет жить среди простых людей, ничем не выдавая своей божественности, вот как вы с Эрешкигаль сейчас. И ещё Ану запретил сковывать цепями его дочерей Эрешкигаль и Инанну. Поскольку Эрешкигаль была Богу не нужна, а Инанна отказалась переходить на его сторону, Бог не мог и им тоже позволить просто тихо и мирно жить среди людей — слишком много могущественных богов было бы помиловано. И всё, что Ану смог добиться для дочерей, это то, чтобы они проспали в Тартаре до сумерек крепким сном, не страдая. Тебя-то усыпили легко, а вот Эрешкигаль плохо спала, плохо…

— Значит, отец где-то среди смертных? — проговорила Нана. — Значит, среди них надо его искать…

— Это не так просто. Для него было поставлено условие, что он не может испускать флюиды божественности, чтобы не привлекать к себе других мелких божков, случайно избежавших Тартара, а то вдруг это повлекло бы заговор.

— Бог неба на земле среди смертных… Века…


— И не только он. Мы помиловали и бога Океана с его женой Тефидой на тех же условиях, что и Ану. Всё-таки хозяин такой большой воды. Тоже ведь мог бы поднять всю влагу в Космос. Не стали мы трогать и солярные божества. А эта тварь Геката наслала морок на циклопов и они не смогли заковать её в цепи. Бежала куда-то, пряталась все сумерки и гадила, как могла.

— Отлично. Значит Ану был в безопасности всё это время. Тогда я могу быть спокойна, что он не пропал в Хаосе и не томится где-нибудь в недосягаемых глубинах Тартара. Я найду его. Мне помогут.

— А мне помогут? — голос Света снова слёзно задрожал.

— Хорошо. Предстань передо мной, какой ты есть.

И перед Наной соткалось из воздуха непонятное существо — безгранично уродливое, с множеством рогов, кроваво-красной кожей, лицом не человека, а какой-то омерзительной смеси козла, летучей мыши, динозавра и обезьяны. Оно было голым, только пах прикрыт кожаной набедренной повязкой. Нана не могла не сморщиться от ужаса и гадливости. И тут же сжалось сердце от боли: вот это существо, внутреннее уродство которого вылезло на его внешность, когда-то родила она сама. Это её сын, её ребёнок.
Она материализовала лежанку, приказав Свету лечь на неё. И заявила: он должен полностью вверить ей себя, если хочет, чтобы она помогла ему.
Он был послушен, полностью послушен.
Аграт-бат-Махлат стояла за спиной Наны, но та была уверена, что девчонка никак не сможет помешать ей выполнить задуманное. И была права.
Свет был погружён в крепкий сон без сновидений и его мать начала работу над ним, покрывая его своим энергетическим облаком…
Всё было закончено где-то через полтора часа.
Облако было снято.
Аграт-бат-Махлат, всё это время сидевшая в кресле в томительном ожидании, теперь тихо сжала ладонями побледневшие щёки…
Свет был пробуждён от сна заклинаниями матери.
Маленький горбун, ставший наполовину меньше своего изначального роста, протирал глаза от сна. И когда он закончил это делать, на его лице можно было отчётливо разглядеть огромное чёрное мохнатое родимое пятно, закрывавшее половину его невзрачного жалкого лица.
Аграт-бат-Махлат громко закричала.

— Что, что? — вскинулся Свет и, подскочив, ринулся к большому зеркалу, висевшему на стене. Увидев своё отражение, он завопил ещё громче, чем его дочь, его ноги подкосились и он осел на пол, жалобно скуля.

— Свет, — услышал он голос своей матери, — я могу простить тебя то, что ты пытался меня изнасиловать и спихнул меня в Тартар. Но ты предал богов и ещё от Эрешкигаль я слышала, какие зверства творил ты в эпоху сумерек, сколько чистых душ сгубил искушениями и лестью. Это простить невозможно. Я знаю, что красота — это великая сила, поэтому я не могу вернуть её тебе. Уверена, ты использовал бы её во зло и богам, и людям. Я избавила тебя от неестественного обличия и дала тебе внешность урода. Уроды живут среди людей, они не пугают никого, как чудовища, так что ты можешь выбраться из своей подземной могилы и жить в обществе. Тебе будет нелегко, но может, хоть страданиями ты очистишь свой внутренний мир от зла и грязи. И пусть тебе больше не придёт в голову попытаться кого-то изнасиловать. Я лишила тебя мужской силы до конца бессмертия. Так будет лучше и для тебя, и для окружающего мира.

— Н-но я ж-же рассказал тебе всё о твоём отце Ану, — прохрипел Свет, ложась на пол, как будто полностью обессилел.

— Свет. Послушай меня. Оставаться с такой злой и грязной сущностью, как у тебя, уносить её в череду смертей и рождений, весьма опасно для тебя самого. Всё возвращается, все наши деяния. В прошлом красота породила твою гордыню, а гордыня — все остальные грехи. Если тогда красота испортила тебя, возможно, теперь она погубит тебя окончательно. Сейчас не время тешить свою гордыню. Настало время каяться, Свет, каяться!

— Сжалься надо мной! Я не могу предстать перед обществом таким уродом, как не мог этого в облике чудовища. Мать! Мать моя! Пожалей меня!

— Если я тебя сейчас пожалею, то погублю. Жаль, ты этого никак не можешь понять. Уходи, Свет. Уходи по-хорошему. Наши пути должны разойтись. Давай расстанемся мирно.

Обезумевшие глаза Света наполовину вылезли из глазниц:

— Значит, ты ничего не изменишь? Значит, ты не сжалишься?

— Уходи, Свет.

Несчастный горбун ещё долго умолял мать о жалости, но та была непреклонна, как в своё время Фемида, осудившая Прометея на суровое наказание.
Наконец, Свет понял, что не смягчит сердца Инанны и с плачем опустился под землю — снова в тёмную подземную могилу, Аграт-бат-Махлат последовала за ним.
Едва Свет покинул Нану, как перед ней возникла фигура Эрешкигаль.

— Признаться, я думала, ты сдашься и вернёшь ему красоту, — промолвила бывшая владычица подземного мира. — Тут и камень бы дрогнул.

— Камень бы дрогнул, но мать дрогнуть не должна, — ответила Нана. — Особенно когда то, что она породило, превратилось в нечто, лишённое сердца и рассудка. И я больше не хочу говорить об этом. Меня сейчас больше волнует мой отец. Я так поняла, что ты хоть и находилась в жилище Мохана, но всё слышала?

— Ну ещё бы я пропустила такое событие.

— В таком случае, есть идеи, как нам отыскать нашего отца?

Эрешкигаль скрестила руки на груди:

— Ого, а я думала, это твой отец, — усмехнулась она.

— Ты тоже произошла от его семени.

— Да, подземные демоны, воспитавшие меня, знали время, когда семя Ану случайно упало в Иркаллу и тогда появилась я, рождённая от энергии тьмы, как ты от энергии морской пены. Отец очень долгое время даже не знал о моём происхождении.

— Но узнал же. И всё-таки похлопотал не только за меня, но и за тебя, когда нас сбрасывали в Тартар. Представь себе, что если бы он этого не сделал, тебе пришлось бы пролежать прикованной цепями к каменной глыбе.

— Считаешь это поводом помогать тебе в поисках Ану? Что ж, ты права, я как бы на самом деле должна ему. Вот только идей у меня нет, как отыскать среди миллиардов мыслящих существ одно особенное существо, не испускающего божественные флюиды.

— Тогда отец сам отыщет нас. Я дам ему знак!

— Ээээээ? — Эрешкигаль вопросительно приподняла правую бровь.

Нана улыбнулась:

— Мне придётся вспомнить, что я богиня любви и активно заняться своим делом. Кстати, это поможет мне как-то отвлечься, чтобы совсем не высохнуть от тоски по Мохану. Я пошлю в этот мир любовь. Много-много любви, как никогда. Всё пропитается энергией любви. В мире появится столько влюблённых пар, сколько не было ни в эпоху до сумерек, ни, уж конечно, в эпоху сумерек. Это будет настолько необычное явление, что отец, где бы он ни находился, не сможет его не заметить. И всё поймёт. Я знаю, он поймёт. Это будет очевидно, что самая сильная богиня любви вернулась из сна в Тартаре в этот мир! И Уран-Ану отыщет нас, мы-то не блокировали свои флюиды божественности.

Эрешкигаль развела руки в разные стороны:

— Остроумненько… Не придерёшься.

— В таком случае, иди-ка снова поймай какую-нибудь неприкаянную душу, чтобы она тебя развлекала болтовнёй или покатайся в гробу, а я останусь одна и займусь делами богини любви, чтобы даром время не терять! — Нана приблизилась к кровати и села на неё.

— Мммм-дааа… Может и мне как-то шокировать человечество в глобальном масштабе, чтобы наш папка догадался, что и Эрешкигаль, за которую он так мило похлопотал, тоже уже не в Тартаре? Я могла бы, например, одарить временной видимостью миллионы привидений, они бы заявились к тем, кто знает, что они умерли, то-то было бы шуму! — Эрешкигаль громко расхохоталась.


— Кто бы мог подумать, что у бывшей владычицы мёртвого царства окажется такое желание шуметь! — также засмеялась Нана. — Тебе мало того шока, который наступает у тех, кто видит тебя мчащейся по автостраде в гробу на колёсиках? Или проходящей сквозь стены? Кстати, когда ты превращаешься в кошку или какую-нибудь птицу, ты мало заботишься о конспирации. Ты уже несколько раз делала это на глазах у смертных и одна женщина даже потеряла сознание, увидев это!

— Пусть смертные почтут за честь: боги, в существовании которых они почти разуверились, наконец, начали досыта потчевать их чудесами!

Поговорив, Эрешкигаль отправилась по своим делам, а Нана, улегшись на подушки спиной, подняла ладони вверх и прикрыла глаза. Мысленно она представила пояс — розовый с золотой и обвила им свою талию. Она ощутила его физически…
Сеанс продлился несколько часов, потому что задумка была серьёзная: массовая любовь смертных, на всех материках и островах, сотни миллионов влюблённых пар — это сенсация, на которую богиня не решалась прежде.
Задумка была столь грандиозной, что требовала серьёзного труда. Ежедневного. По многу часов. Но заняться чем-то было даже приятнее, это помогало частично унять тоску по Мохану, но полностью не могло избавить от мыслей и желания, чтобы он поскорее вернулся. Время летело быстрее и на душе становилось всё легче.
И, благодаря усилиям Инанны-Афродиты в мире на самом деле что-то менялось — даже в атмосфере. Появился какой-то мягкий и сладкий пьянящий дух. И всё чаще на улицах города, где нашла себе приют богиня любви, можно было встретить мужчин и женщин, идущих парами, держащихся за руки.
И то же происходило и в других городах.
Иногда Нана, в перерывах между работами с энергией любви, выходя на крыльцо, видела госпожу Елену сидящей на скамеечке, окружённой сорной травой, в обществе полноватого розовощёкого мужчины, владельца сувенирной лавочки, находившейся в двух шагах от пансиона. Госпожа Елена сильно изменилась за последние дни и к лучшему. Она теперь чаще мыла голову, а не так, как раньше: где-то раз в две-три недели. Чистоплотность пошла ей на пользу, от неё стало лучше пахнуть. У неё в гардеробе появились дешёвые, но новые блузки, она ходила в туфлях на каблуке. И от неё, и от её дружка-лавочника исходили флюиды влюблённости, хотя прежде казалось, что замшелая унылая госпожа Елена и любовь вещи, ну, совершенно несовместимые.
Тучный гусекрад, влюблённый в Эрешкигаль, докучал ей, почти сутки околачиваясь возле пансиона, заглядывая в окна. Он оказался наглым и бесцеремонным существом, не желавшим тайно и со скромной обречённостью стардать от безответной любви. Он преследовал предмет своей любви, даже не подозревая, что ходит по краю пропасти, докучая опасной и грозной богине. Он залавливал её на крыльце, говорил какую-то несуразицу своим низким хриплым голосом, дышал на неё чесноком, глупо и не к месту хохотал, пытался взять под руку, назойливо предлагая то пойти с ним в ресторан, то к нему в гости. Поначалу Эрешкигаль открыто высмеивала его, но он даже не оскорблялся и становился ещё настырнее и нахальнее.
Эрешкигаль ощущала, как на неё накатывают волны искушения превратить противного поклонника в жабу. Но позже нашла другой выход, переместив его в пространстве на другой материк.
Уличное кафе также заполнялось влюблёнными парами.
Казалось, весь мир пропах любовью, как запахом роз.
И однажды, когда Нана, сидя в кресле, проводила очередной сеанс работы с энергиями любви, дверь в её жилище растворилась и в неё вошёл мужчина лет двадцати пяти. Он был высок ростом, немного полноват, но при этом всё-таки хорошо сложён и одет в светлые простые широкие одежды. Его волосы, точь-в-точь как у Наны — очень светлые с позолотой, свисали до плеч пышным кудрями, но брови и ресницы, так же, как у неё, были тёмными. И такого же цвета, как и у Наны, были его глаза — небесно-голубые. Любой, увидевший со стороны этого мужчину, не мог бы не обнаружить их общего с Наной сильного сходства.

— Нана, — произнёс он.

Богиня любви распахнула глаза, которые, обычно, во время сеанса у неё были сомкнуты, и они засветились у неё от радости:

— Отец! — она поднялась с кресла, приблизилась к мужчине и они обнялись.

Вскоре они сидели на свежематериализованном диванчике на двоих и вели беседу.

— Я знала, отец, что ты поймёшь мой знак, что я уже не в Тартаре.

— Что ж, знак был простой и понятный, — улыбнулся Уран-Ану. — Признаться, я думал, что боги будут выпущены из Тартара гораздо раньше, — лицо его снова стало серьёзным и между провей пролегла складка.

— А что, была такая возможность?

— Была. Мне, конечно, пришлось куковать века среди смертных на грешной земле, но это не отменило того, что я — бог неба и не блокировало моих знаний того, что на небе происходит. Дело в том, что сын Метиды, слишком много взявший на себя, не выдержал этого груза. В самом деле, взвалить только на свои плечи всё, что раньше было поделено между другими богами, пытаться проконтролировать всё — ноша непосильна даже для такого мощного божества, как он. Даааа, это действительно был бог богов… Имя, что дала ему мать, на самом деле подходило ему. Но как бы велики ни были силы, видимо, требовалось и их рассчитывать. Это же не шутка: в одиночку править огромным круглым камнем, на котором, как тараканы, множатся адепты… Боги обычно не стареют, а этот состарился. Я сам видел его через свечение неба: ветхий дед, заросший седой бородой, с безумными глазами. А потом ему и амброзия не помогла. Все мы, конечно, умрём, говорили мне Молящиеся о нашем конце, но, может, у нас есть ещё века, но вот он даже до конца сумерек не дотянул.

— Умер? — взволнованно спросила Нана и сердце её застучало. — То есть, получается, ты был свидетелем, как умирает бог и знаешь, как наверняка умрём все мы? Как это было? Он стал трупом? Как смертные?

— Да нет, нет, не пугайся, — усмехнулся Уран-Ану, — просто засосало старика в Хаос — и все дела. Ну, а миллиарды его адептов до сих пор держат его за живого и боятся, как в старые добрые для него времена. Я уж думал, что Власти, Силы и Крылатые Творения подадутся в Тартар, освобождать богов, чтоб было кому служить, да нет, разбрелись, кто куда. Правда, Крылатые по старой привычке всё ещё опекают смертных, но их становится всё меньше и меньше, они ведь тоже подпитывались амброзией, а источники этого напитка иссякли после исчезновения того деда. Признаться, я пытался разговаривать с Властями и Силами, были мысли, а вдруг можно снова войти в одну и ту же воду и снова стать прежним богом неба, руководящим самым сильным небесным войском… Но войско, видимо, навсегда разочаровалось в старых богах.

— То есть, получается, если сын Метиды ушёл до конца сумерек, а боги находились в Тартаре долгое время, мир оставался без богов? Как странно, кто же поддерживал этот мир? Кто отвечал за дожди и ветры, за урожаи? Например, если боги плодородия не благословят почву, она не родит. А люди до сих пор занимаются земледелием и, вроде, питаться стали даже лучше прежнего.

— Признаться, когда старика утянуло в Хаос, я тоже думал, что человечество начнёт вымирать от голода. Честно говоря, это даже давало мне некоторую надежду, что небесному войску всё-таки придётся встать под моё руководство и освободить богов в Тартаре. Не могли же они допустить, чтобы человечество сгинуло медленно и мучительно. Но после ухода сына Метиды остался такой могучий запас жизненной энергии, что по сей день питает всё живущее на земле. Почва родит, деревья растут, люди и животные плодятся.

Нана усмехнулась:

— Неплохо. Не знай смертные, что боги им уже не нужны, они бы и не поклонялись этой иллюзии: якобы ещё живому сыну Метиды.

— После его ухода на земле хорошо похозяйничал мой внучек и твой сынок Свет…

— Да, — с досадой поморщилась Нана. — Эрешкигаль много рассказывала мне о его делишках.

— Значит, моя другая дочь Эрешкигаль тоже на свободе?

— Да, и, как это ни странно, она стала моей лучшей подругой. Она уболтала меня, что сейчас глупо вспоминать старые обиды и сводить счёт и вот результат: богиня смерти и богиня любви вместе неразлей-вода.

Уран-Ану задумчиво произнёс:

— Несомненно, это к лучшему. Вы сёстры, а сёстрам лучше жить в мире и прощать друг друга. Тем более, вы дочери одного отца, но вы не рождены этой… Вы рождены от меня и от энергий: ты — от энергии моря, она — от энергии подземной тьмы, но не земли. Если бы Эрешкигаль была рождена именно той, чьё имя я и не произношу, я бы не признал её своей дочерью тоже. Где она сейчас?

— Наверняка развлекается, как может. Но если ты хочешь её увидеть, то это будет нетрудно: она всегда приходит сюда, в это жилище, видимо, не может без меня жить.

— Приятна такая привязанность сестёр, которые прежде враждовали. Значит, нас в этом мире будет трое…

— Отец, другие боги тоже освобождены из Тартара. Они даже кучкуются где-то в отдалённых местах и что-то там строят, причём, вместе с богами других пантеонов. Но я там ещё не была. Я ничего не слышала о богах месопотамского пантеона, а вот в олимпийском сменилась власть и у власти там женщина, — Нана засмеялась.

— И кто же это?

— О! Многие богини грезили о том, чтобы стать главой какого-нибудь пантеона, но сбылась эта безумная мечта у Фемиды.

— Вот как, — прищурил голубые глаза Уран-Ану. — Так вот в чём причина того, что ты не торопишься в компанию этих богов.

— Точно так. Не знаю, во что это всё может вылиться.

— Однако, две одинокие богини — ты и Эрешкигаль, ну, теперь ещё и один старый евнух, это не сила.

Нана загадочно улыбнулась:

— А пантеон многоруких богов, которых даже не решился коснуться сын Метида, это сила?

— Без сомнения, но не наша.

— Как знать. Времена изменились, отец. Если раньше мы, боги, жили обособленно и все пантеоны держались особняком, не считая некоторых богов, который действовали в нескольких пантеонах, то теперь наступило время слиться вселенным и стать единым целым.

— Это как?

— Просто боги других вселенных, оказавшись свободным от власти судьбы, решили, что они сами могут выбирать себе жён и мужей. И даже супруг из другого пантеона предпочтительней, чем из собственного. Это как у смертных: они ведь не вступают в брак с сёстрами и братьями, а ищут партнёра из другой семьи. Так теперь и с богами. Вот, например, у Гефеста опять новая жена: богиня из пантеона многоруких. Вот и я собираюсь замуж за бога из Тримурти, — Нана широко улыбнулась и щёки её ярко зарумянились.

— Тримурти? Знаю таких богов, бывал я в их пантеоне, хотя и не часто. Я бог неба и у них, но Бхудеви явно пользуется бОльшей популярностью, чем я. Не могу сказать, что я от этого в восторге. Но кто из троих богов твой жених? Надеюсь, не все трое? — пошутил Уран-Ану.

— Нет! — засмеялась Нана. — Из всех троих мне нужен только один и имя его — Вишну.


— Стало быть, он больше не женат на Лакшми? Ведь он давал клятву иметь только одну жену.

— Лакшми стала женой Гефеста. Что же ты скажешь о моём выборе, отец? Ты одобришь и благословишь?

— Ну, разве могу я воспротивиться тому, чтобы супругом моей дочери стал сам Вишну, бог — воплощение самой добродетели. Конечно, я благословлю ваш союз. И, конечно, всё к лучшему, что пантеоны, наконец, избавились от своих границ и браки между богами разных вселенных не стали чем-то необычным. Я одобряю всякое уничтожение границ. Я — Небо, а разве на небе бывают границы? Разве атмосферу можно расчертить или возвести на ней стены? Разве вот раи были разные, принадлежали разным вселенным. Наверно, именно поэтому там происходило столько неправильного. Небо против границ для всего возвышенного!

— О да, границы требуются только для того, чтобы оградиться от врагов. А богам сейчас не время враждовать.

— Однако, я не всех готов простить, — промолвил Уран-Ану и голубые глаза его сделались жёсткими.

— Ты о Гее?

— И ещё о Кроносе и других восставших против меня титанов. Всю эпоху сценария судьбы и сумерек они провели в Тартаре, закованными в цепи. А я уверен, что Молящиеся освободили и их, не только богов.

Лицо Наны помрачнело.

— И они злы, очень злы, — проговорила она.

— Этого мы знать не можем. Может, полны озлобления и жажды мщения, может, сломлены и подавлены. В любом случае, от них неизвестно, что ждать, поэтому нам, богам, не стоит быть одинокими. Не нужно переоценивать свои силы.

— Мы не будем одиноки. В пантеоне Тримурти ты — бог Дьяус, мы с Эрешкигаль тоже примкнём к этому пантеону. А вот стоит ли связываться с олимпийским пантеоном… Что-то удерживает меня от того, чтобы примкнуть к ним снова.

— Что ж, это благоразумно. Давай разложим всё по полочкам. Олимпийцами теперь правит Фемида. Сомневаюсь, что другие боги от этого в восторге. Она чем-то напоминала волчицу. Она отлично справлялась со своими обязанностями, она отлично присматривала за тем, чтобы законы Зевса были сильны в нашей вселенной. Но… Если она сама начнёт выдумывать свои законы, то это будут волчьи законы. Понравятся ли они олимпийцам? Не думаю. По логике, им ничего не стоит поступить очень просто: разбрестись по миру, рассыпаться, как горох и избегать встреч с новоявленной правительницей и игнорировать её решения.

— Не похоже на то, судя по тому, как Дионис устроил мне проверку с вином правды, напоив меня и выспрашивая, уж не предала я пантеон в начале сумерек, не перешла ли на сторону Метиды и её сына. Ясно, что не Дионис это всё затеял. Но раз его заставили и он подчинился, значит, они все ещё околачиваются возле Фемиды и имеют основания её слушаться.

— Конечно, эта волчица достаточно умна, чтобы держать власть ещё чем-то, кроме своего статуса. Даже когда всем правил Зевс, а ты помнишь его волю и силу, когда он владел армией Сил и Властей, боги, которые оказались бы, ну, очень недовольны им, могли бы просто уйти в другую вселенную. Потому что как бы ни был силён и могуществен Зевс, всё равно у многих божеств имеется и своя собственная сила. Я — бог неба, я потерял власть в олимпийском пантеоне, но я основал месопотамский пантеон, но даже если бы я это не сделал, бог грозы и молний, пусть даже боевых, не мог бы соперничать с богом атмосферы. Он даже ничего не мог поделать с Деметрой, когда она самовольно покинула Олимп и обрекла человечество на голод. Так что мешает теперь богам, пусть даже не таким сильным самодостаточным и востребованным, как Деметра или Геката или Гермес оставить даже не Зевса, а Фемиду? Сделать это хотя бы ради куража? Ведь что-то же держит их около неё.

— Думаешь, она сумела убедить некоторых Властей и Сил перейти под её начало?

— Я не знаю. Не знаю, в чём её сила. Только это что-то большее, чем звание царицы богов.

— Можно было бы спросить у кого-нибудь из богов. Хотя бы у Диониса. Мы всегда были в хороших отношениях. Или у Гермеса.

— Хорошо. Только я сделаю это сам.

— Меня уже раздирает любопытство.

— Это более серьёзный вопрос, чем просто удовлетворение любопытства.

— Уверена, нам нечего бояться. Я ничего не боюсь с тех пор, как в моей жизни появился Мохан — так представился мне Вишну, когда мы познакомились с ним.

— Я не сомневаюсь, что он защитит тебя, но мой жизненный опыт убедил меня в том, что никогда не стоит пренебрегать ни дополнительной силой, ни знаниями о ней. Я — великий бог, но прожил долгое время, как смертный человек. И пусть мне осталось немного времени моего бессмертия, но я намерен провести его, как великое божество, а не под началом Фемиды. Я знаю, какие законы она вечно пыталась навязать Зевсу, хорошо, что он всегда был достаточно мудр, чтобы её не слушать.

— И вот ещё что особенно странным, отец, мне показалось: Зевс добровольно отказался от власти в пользу Фемиды… Разве он не знал, что у неё свои понятия о том, какими должны быть законы?

— Тут нужна ясность и я разберусь в этом. Но где же моя другая дочь Эрешкигаль? Не могла бы ты выслать ей мыслеформу, чтобы она явилась к нам? Ведь я даже не знаю, как она выглядит.

— Хорошо.