Новый человек

Если, следуя за Эммануилом Кантом, задать себе простой вопрос: что я могу реально знать о Боге? — то есть что в моих возможностях узнать о вечности, — то первым и честным ответом будет: не всё. Человек не способен охватить умом или прочувствовать суть бытия от начала и до конца. Поэтому на вопрос, как и для чего создан этот мир, каждый по большому счёту лишь догадывается. Можно предполагать или верить в ту или иную версию, но знать наверняка, опираясь только на собственный разум и чувства, — невозможно. Однако из этого не следует, что человек предоставлен полному неведению. Уже сам порядок, сложность и красота мира говорят о разумном начале. Кроме того, многие люди на протяжении истории свидетельствовали, что реальность открывается им не только через внешнее исследование, но и через внутреннее откровение, через события, которые трудно объяснить случайностью. Поэтому правильнее сказать так: человек не может вычислить Бога, как теорему, но он может Его узнать — настолько, насколько это необходимо для того, чтобы искать смысл и жить достойно. А остальное остаётся областью веры и надежды.

Кажется, что итог всех человеческих знаний о высшем — это вера. В земной жизни окончательный смысл всегда скрыт. Как в рулетке: делаешь ставки и не знаешь, какая сыграет. Но в отличие от игры, в реальной жизни результат может открыться только за её пределом. Если после физической смерти сознание продолжается — тогда многое прояснится. Если же нет — то и волноваться не о чем. На этом можно было бы и закончить, если бы не одно «но», а точнее — совесть. Именно совесть не даёт покоя. Она упорно помнит о всех внутренних противоречиях, связанных с нашими поступками по отношению к другим. И в отличие от всех остальных знаний, совесть, чувство справедливости, различение добра и зла — это врождённые способности. Как речь, логика, воображение. Это данность, которую не выбирают и от которой не избавиться простым усилием.

Но для чего вообще решать вопросы добра и зла, если результат жизни для всех физически один — смерть? Умирают и правые, и виноватые, и добрые, и жестокие. Более того, полное торжество справедливости на земле невозможно: зло неистребимо до конца, а смерть непреодолима. Зло препятствует справедливости, смерть разрушает счастье. Кажется, что остаётся только совесть, которая помнит всю личную правду и ложь человека, да стыд, который упрекает внутри, да смутное требование справедливости — несмотря на то, что воздать всем и за всё прямо сейчас невозможно. И вот здесь обнаруживается странная вещь. Если бы смерть была абсолютным концом, если бы после неё не оставалось ничего — ни сознания, ни суда, ни примирения, — то совесть была бы бессмысленной жестокостью природы. Она мучила бы без цели. Но если предположить (и многие культуры и традиции именно так и предполагают), что после смерти есть продолжение, где правда восстанавливается, — тогда совесть обретает смысл. Она становится не болезнью, а сигналом, компасом, обращённым к вечности.

Чтобы перестать слышать совесть, мало личного желания. Нужно, чтобы другие согласились: стыд, совесть, честь — это пережитки. Нужно коллективное одобрение лжи. И тогда человек действительно почувствует себя свободным — от стыда, от морали, от справедливости. Но кем он станет? Он станет тем, кого трудно назвать даже животным, потому что животные следуют внутренним инстинктам и не разрушают свой вид по прихоти. А человек без совести становится неуправляемым эгоистом, жаждущим всё новых ощущений, оправдывающим любую жестокость своими «травмами» или «правом на самореализацию». Разум при этом не исчезает, но становится изощрённым безумием. Самое страшное проявление разума — это вседозволенность.

Отречение от совести — не одномоментный акт. Это процесс. И один из самых надёжных способов сделать совесть молчаливой — разрушить традиционную семью, где ребёнок учится ответственности, уважению к старшим, где формируется сам стыд перед близкими за недостойный поступок. Когда семья перестаёт быть ценностью, когда авторитет родителей обесценивается, когда вместо воспитания царит попустительство или, наоборот, насилие, — тогда человек оказывается без внутреннего тормоза. Ему не перед кем отчитываться. А общество, в свою очередь, уже готово признать любого преступника «жертвой обстоятельств». Так стирается грань между добром и злом.

Кажется, что если семья разрушена, если общество одобряет ложь, если совесть заглушена — то надежды нет. И это было бы действительно так, если бы человек зависел только от этих земных структур. Но есть иной взгляд, который прошёл проверку тысячелетиями: даже когда всё рухнуло, даже когда сам человек себя сломал, остаётся возможность не заслужить прощение, а получить его как дар. Это не отменяет необходимости жить по совести и восстанавливать семью. Но это даёт шанс тем, кто уже опоздал, кто уже сжёг свою совесть и разрушил свои отношения. Этот шанс не в том, чтобы сделать вид, что ничего не случилось, а в том, чтобы признать своё бессилие и принять помощь оттуда, куда человек не может дотянуться сам. Правильная жизнь — не причина спасения, а его плод. Сначала принятая милость, потом силы жить иначе. Поэтому даже когда институт семьи в упадке, когда общество погружается в эгоизм и безумие, когда человек стал рабом своих страстей, точка невозврата не наступает. Пока он жив, он может остановиться. Не потому, что у него хватит сил, а потому, что Тот, Кто создал совесть, может её восстановить.

Семья тогда становится не спасительной магией, а тем местом, где эта милость узнаётся и передаётся. Без неё человеку труднее, но и её наличие само по себе ничего не решает. Милость не даётся в обмен на правильный уклад, как не отменяется из-за его отсутствия. Выбор остаётся за человеком — до последнего его мгновения.