Искорёженные судьбы

ИСКОРЁЖЕННЫЕ СУДЬБЫ

Абубакар Бокриев

Грозненская ночь августа 1980 года была тиха и безмолвна. Лишь в отдалении слышался хриплый лай недремлющих собак да шуршание шин редких машин, мчавшихся по соседней улице уснувшего города, напоминали, что спать ушли не все.

В тёмно-синем мареве неба светились звёзды, отсвечивая серебристыми лучами. От неумолчно ворчащей Сунжи, чуть отдающей привычным серным запахом, тянуло прохладой.

Днём город жил, шумел, радовался жизни. К утру люди спешили на работу, на учёбу, по делам. Мчались автомобили, троллейбусы с искрящимися рогатками на поворотах, желтобокие трамваи. Но сейчас город засыпал, чтобы завтра повторить привычные будни.

Байсангур на своей белой вазовской «шестёрке» подъехал ровно в полночь и встал чуть поодаль от условленного места. Он был один — таково было условие тех, с кем договаривался вчера.

Тёмный закуток тенистой улочки, в густых кустах сирени и акаций, мог укрыть и дюжину полуночников, если б возникла нужда. Байсангур беспокойно думал в ожидании. Стрелки часов на руке нервно отбивали последние минуты до назначенного срока. Удары сердца гулко отдавались в ушах.

Он думал о многом. О сложностях своей жизни. О неудавшейся служебной карьере, сломанной в самом начале — в двадцать шесть лет. О судьбе отца, так неожиданно оказавшегося в неволе. О молодой семье, о маленьких детях, о пожилой матери, которой тоже приходилось несладко.

Тяжёлые мысли Байсангура неожиданно прервало глухое урчание грузовика.

Автозак ГАЗ-53, спецавтомобиль следственного изолятора, с тёмно-зелёными боками и серой крышей, остановился в нескольких метрах, обдав запахом гари. Байсангур оглянулся, соблюдая конспирацию, взял две матерчатые тёмные сумки с продуктами и направился к машине.

«Вот теперь покатаюсь бесплатно», — с грустной иронией подумалось ему.

Грозненская тюрьма располагалась в трёхстах метрах. За высоким бетонным забором, сплошь окутанным по верху металлической сеткой под высоким напряжением, томились люди. Её безмолвные, гнетущие коридоры помнили многих узников из прошлого.

Теперь Байсангуру предстояло войти внутрь и на себе ощутить свинцовый холод толстых стен, металлических решёток, стальных дверей и засовов. Не ради праздного интереса, не ради авантюры — по крайней жизненной необходимости.

Тюрьма была очень старой. Узников в ней много. Байсангур знал об этом давно, но ему нужно было добраться лишь до одного человека. Родного и близкого. До своего престарелого отца, томившегося под следствием уже более трёх лет в застенках одиночной камеры.

Дело было громким. О нём передавали радио «Голос Америки» и «Свобода». По всей стране, в разных регионах и союзных республиках, арестовали более тысячи человек. На партийных, советских, комсомольских, профсоюзных сходках активисты-пропагандисты дружно клеймили преступников, посягнувших на народное добро. Как же иначе? Дело находилось под неослабным контролем КГБ СССР и ЦК КПСС. А особое рвение обличителей поощрялось — то бесплатными путёвками в санаторий, то грамотами местных органов власти.

«Частнособственническое предпринимательство», инкриминируемое отцу, было страшным уголовно наказуемым деянием и каралось вплоть до смертной казни. Идеология коммунизма, ведшая народ к «счастливому будущему», была жестока и нетерпима к таким правонарушениям. Виновные сполна, на своём горбу познавали все «прелести» Уголовного кодекса страны развитого социализма.

Страна кормила полмира, а собственный народ держала впроголодь и в очередях. Не хватало самого необходимого.

У Байсангура была своя особенная жизнь. С одной стороны — на виду, показная, беззаботная, весёлая, в достатке. С другой — скрытая от посторонних и даже знакомых: жизнь несчастного изгоя, связанная с горькой судьбой отца.

Жернова системы, называвшей себя самой справедливой в мире, перемалывали любого, кто оказывался на их пути.

Байсангур был вынужден не спать ночами, ждать вестей от отца и редких звонков из тюремного аппарата. Поставив телефон у изголовья кровати, он караулил «почтальонов». В этих звонках отец сообщал о своём состоянии, о необходимых вещах, о допросах и задаваемых вопросах. Ходоки уходили, получив вознаграждение за услугу.

Дорога к отцу была запретна и почти невозможна, усугублялась множеством препятствий. Ни передач, ни свиданий следователи не предоставляли. Выбор был один — действовать и решать задачу. Найти подходы к людям, обеспечивающим доступ к отцу. После долгих поисков это удалось.

Затем надо было выждать, когда на дежурстве в тюрьме окажутся те, кто обеспечит доступ и необходимое прикрытие. Они, конечно, рисковали и погонами, и карьерой, и партийными билетами. Кто-то из недоброжелателей, сидевших с ними рядом, мог сделать звонок в соответствующую структуру — и конец посещению был бы положен немедленно.

Всё могло завершиться плачевно не только для организующих вход. Чекисты из недремлющего КГБ контролировали тюрьму и такой вольности не простили бы никому. Тем более за несанкционированное посещение арестанта, находившегося под строжайшей изоляцией и контролем властей из грозного центра.

Это был огромный риск.

В случае провала и задержания на территории тюрьмы Байсангур не отделался бы штрафом и общественным порицанием. Он оказался бы в наручниках рядом с отцом, но по другой статье. Лишившись свободы, он лишился бы и хорошей работы в родном хозяйстве, где с ним считались, уважали, где авторитет его был высок. КГБ и две бригады следователей из центральной прокуратуры, применив всю репрессивную мощь структуры, могли ухудшить положение обоих — сына и отца. Для них это стало бы большой удачей.

Байсангур отчётливо представлял степень риска и ответственности. Но боль за отца и необходимость поддержки отодвигали в сторону все висевшие над головой угрозы. Он понимал, как рискует: семья, двое малолетних детей в случае провала остались бы без отца и опоры.

Но иного выхода не было.

Важнее всего был отец. Ему нужна была и материальная, и, не меньше, моральная поддержка. Чтобы знал: он не брошен, о нём думают, пытаются помочь всеми доступными средствами.

Байсангур размышлял. В порыве отчаяния думал, как вырвать отца из стальных лап тюремной системы. Строил различные варианты — вплоть до организации побега. Даже приходила шальная мысль: отбить отца у конвоя силой во время перевозки на допрос в следственную часть выездной бригады следователей, расположившуюся в другом районе города. Следователи из Москвы не доверяли местным и вели все следственные действия в отдельном здании, не посвящая никого из местных коллег.

Но отец мысль о побеге отмёл сразу. Он считал себя невиновным и верил, что его скоро отпустят.

Байсангур же по опыту истории знал: эта система не для того существует, чтобы отпускать кого бы то ни было, даже объективно невиновного. Она была плотью и кровью преступного режима, который с момента октябрьского воцарения в Кремле перестрелял и сгноил десятки миллионов безвинных в Сибири и по всей стране. И что хуже всего — даже не считал себя ответственным за эти преступления.

Байсангур знал: единственный способ борьбы с этой порочной многоголовой гидрой — действовать хитрее, изощрённее, быть хотя бы на полшага впереди её вездесущих исполнителей. Но отцу ничего не мог советовать. Нужно было помочь ему выстоять и выжить, оставив пока саму мысль о побеге.

За всю историю существования этого каземата, начиная с царского периода, лишь двоим отчаянным храбрецам удалось выйти из-за его бетонных стен. Зелимхан Харачойский и Хасуха Магомадов — знаменитые абреки, в разное время перехитрившие охранников и исчезнувшие в темноте ночи. Они же потом нагоняли безумный страх на власть от низа до самого верха.

Пример этих храбрецов вдохновлял и придавал силы. Байсангур понимал: нужно делать хотя бы возможное, временно не мечтая о невозможном.

В беспокойные ночные часы он размышлял: что чувствовали несчастные узники в этих тёмных, сырых коридорах со стальными засовами? Что обуревало их головы, безвинно терзаемых коммунистической системой?

Байсангур шёл по жизни своей сложной и тяжкой дорогой. Дорогой сына «врага народа», дорогой бывшего спецпереселенца, родившегося на чужбине, вдали от исторической Родины, дорогой изгоя в собственном доме.

Куда бы он ни ткнулся, решая какие-то практические вопросы, все знали: он из запретной фамилии. Отворачивались даже те, кого раньше считал близкими. Все боялись скомпрометировать себя, общаясь с отверженным.

Под прессингом таких обстоятельств жилось некомфортно. Каждое утро ждали животноводческие фермы и рабочие, ненормированный день отрывал от семьи, ненормальный распорядок выматывал силы и подрывал здоровье. А ночные часы были заняты ожиданием звонков от отца и визитов гостей с письмами из темницы.

В коммунистическую партию, куда он пытался вступить, его не приняли. Не просто не приняли — цинично отказали после успешного прохождения годичного кандидатского стажа.

До этой ситуации он был полон радужных надежд, строил планы на будущее, видел перспективы карьеры. Красная книжка члена партии была самым ценным документом, важнее любого диплома, важнее всех бумаг на свете. Она служила пропуском в любые учреждения, была основой для того, кто думал расти по карьерной лестнице.

Невозможность получить этот документ выбила его планы на будущее.

Причина отторжения была ясна, как божий день. Сын «врага народа», сидящего в тюрьме по громкому делу «расхитителей социалистической собственности», не имел морального права даже думать о партии. И, соответственно, о дальнейшем продвижении.

Хотя до начала дела против отца Байсангура ставили в пример — как молодого, перспективного работника и будущего коммуниста. Его с охотой приняли в кандидаты, без сучка и задоринки провели процедуру. Чуть позже райком партии внёс его в престижный список кадрового резерва на должность первого руководителя хозяйства района.

Но стоило начаться делу против отца — всё кардинально изменилось. Его стали травить, начались гонения, выездные проверки. Комиссии, собиравшие материалы, возглавляли те, кто ещё вчера его хвалил.

И пошло-поехало.

На бюро райкома партии, в день приёма из кандидатов в члены КПСС, было жарко и шумно. Первый секретарь райкома — неграмотный и грубый, в недавнем прошлом прицепщик комбайна, взлетевший на волне хрущёвской политики, ставившей во главу угла назначение руководителей из самых низов рабочего класса, — был надменен, строг и хмур. В глазах читались злые молнии.

Первый его вопрос прозвучал как гром среди ясного неба:

— Как товарищ кандидат в члены КПСС относится к своему отцу?

Вопрос был провокационный и не по существу.

На ответ — «отношусь как к отцу и по-другому не могу относиться» — партийный чинуша возмутился. Он явно ждал иного. Было ясно: ответом должно было стать гневное осуждение собственного отца. Как Павлик Морозов, красный пионер, Байсангур обязан был прилюдно осудить и предать отца, а если потребует партия — сделать и донос.

Громко рыча и брызжа слюной, секретарь возопил:

— Как мы можем принять человека в партию, если он не осуждает врага народа?! Да как ты смеешь такое произносить?! И это позиция кандидата в партию?! А?! — грозно уставившись на Байсангура, вопрошал он. — Вы посмотрите на него! Он против всех нас! Против решения бюро обкома партии, осудившего частнособственнические деяния, противные нашему строю и политике партии! Он против решений ЦК КПСС и лично Генерального секретаря, всемирно признанного лидера, дорогого, любимого Леонида Ильича, ведущего нашу Родину в светлое будущее!

Из-за жирных, потных губ бывшего прицепщика летели мутные брызги, а гневные слова осуждения недостойного кандидата гулко бились в стены зала заседаний. Партбосс хотел заявить о своей принципиальной нетерпимости к чужеродным, вражеским элементам, которые пытались внедриться в ряды самой справедливой и честной силы на земле с целью подрыва основ партии.

— Нет и ещё раз нет! — прорычал функционер. — Кто за то, чтобы отказать товарищу кандидату в приёме в члены КПСС?

И дружный взлет рук членов бюро райкома служил подтверждением, одобрением и абсолютным согласием с таким решением.

Байсангура не пустили в ряды коммунистов. Сказали: таких не берём.

Это был удар ниже пояса — непомерно откровенный, издевательский, циничный. После этого даже сама мысль о партии стала для Байсангура запретной. Он перевёлся из этого хозяйства в другое, в иной район — чтобы о нём забыли. И вроде бы отстали.

Байсангур знал сложность своего положения, но надеялся добиться справедливости. Ждал, что когда-нибудь восстановится в партии. Что отца оправдают и все потом будут перед ними извиняться за допущенную несправедливость.

Позже, уже прощаясь с мыслью быть в партии, он проклял советский социализм «с человеческим лицом» и саму партию, как преступную организацию. Это проклятие, вкупе с проклятиями миллионов людей, наверное, и стало для КПСС роковым. День позорного падения этой многоголовой гидры в 1991-м стал для Байсангура самым радостным и долгожданным праздником.

Ну, а пока он должен был поддержать отца, помочь ему выжить, спасти.

Провала быть не могло.