Первая, Белая, и Всея. глава 39

                Глава 39.  Полуевропа и полумифы Булгака.
 
*«Отряд шумно передвигается вдоль пологого берега, издалека виден окутанный гневом, закалённый ошарашенной пылью ураган. Движется отряд смело, и смелее не бывает, мог бы идти тише, но  громко рушится непорядок. На сто метров от кромки воды Отряд Обеспечения Доступа сметает все изобретения, вынырнувшие из желаний сырокопчёного бутерброда бывшей интеллигентной прослойки. Пресной памяти крестьянство и рабочий класс, что гордо уходили от бедности и привыкли жить в заботах, сносит всё, что мешает берегу содержать красоту от времён сотворения мира. Отряд несёт назначенное упрямство, обнуляет мешающие простору поднятые строения, бомбит и побеждает извращённые достижения упадка, одни пещеры устроенные при размыве горных пород хранят разломы и сдвиги эпох. Сложенные каменщиками, монтажниками, и строительными прорабами: пустотелые блоки, хрупкое стекло, длинные прутья металла, обожжённая глина, все расписные украшения бодрого равнодушья превращаются в пыль и уплывающую гарь, не нужны притворства живой природе, всё лишние признаки временной сущности должны быть стёрты навсегда. На всю ширину, на все сто метров, от кромки на мгновение притихшей воды, до видимого и не видимого склона, отряд устраняет ужасы искалеченного нагромождения. Обозначает отряд своё движение: в долинах, по пологому скату, в обрывах, по сглаженному песку смещается обусловленный предел тишины осевший заодно с прошлыми оползнями и шелестом гальки у прибоя. Отряд, из воображаемых железных прутьев и железной воли, городит неприкосновенную дикую старину. Только когда неизбежным разложением рассыпятся эти мёртвый вешки, тогда: трава, камыш, рощи, шиповник, дубравы, кустарники, отдельно вросшие впившиеся корнями в берег грецкие орехи, кедры, вязы, акаций, ясень и дикие маслины - превратят куски этой ржавой арматуры в усвоенные землёй удобрения.
 Мощные погрузчики, загруженные брикетами тротила тяжеловозы, дальнобойные орудия, автокраны, бульдозеры, пулемёты и особо смелые люди: корчуют сваи, дробят бетон, корёжат металлопрокат, нормами допуска сносят каприз  угнетающего властного пренебрежения. Ужатую растительность, уронившую своё бледное отображение в длинной тени склона снова греет солнце, влажный ветер, разбуженный для всеобщего насыщения шалости и смеха, снова обдувает косогоры. Выстроенные глыбы, чахнущие над ними владельцы умственной разрухи и порока, увязли в обозначенные природой границы, не в состоянии сдвинуться нарушители внутренней тишины, превращаются в ракушки, мидии, и мумии. Обособленные хвастливо кричащие строения, вместившиеся в бывшие пионерлагеря и детские санаторий, сыплются как разбуженный карьерный песок. Непобедимый  «Отряд Обеспечения Доступа» отовсюду сверкает заглавными буквами напечатанные золотой краской на брезентовую спецодежду и на отсеках бронированной спецтехники. Строгие большие знаки: ООД - отображают гибель унылого безвременья, выпрыгивают из мышц людей и моторов машин - рвут громадины сооружений, заслонившие падающую в море ширь. Остаются одни славные обелиски, мемориалы памяти воинам которые отстояли этот: ослепительный блеск воды, плавающий полёт чаек, ветвистые клоны деревьев, устремлённые в высоту крики ястребов, и солдатские сердца, что из могил войны, греют навсегда увековеченную эпоху.
 Купола устрашения, папки с теснёнными тайными титулами, призывы дребезги выползших переживаний раскалывают бедствия упавших круч. Порыв ликвидации взлетает в недосягаемую высоту  и пропадает: в памяти уволокшей собственность труда, обилие чистой воды, и горстями собранный воздух вольной жизни. Жёсткий приказ природы устраняет не одни ссыпающиеся траншеи фундаментов и свалившееся пренебрежение, отряд опустошает сейфы контор, что придумали своим преступлениям разъедающие параграфы в юридических академиях, нарушили буйные и успокоенные всплески волн, порывы равнинного ветра несущий круглогодичный запахи свежих и усохших соцветий степи. Приунывшие взлобки скидывают тяжесть невзгод, отлогие скаты берега быстро зарастают, устаиваются такими же древними и ласковыми, какими их помнят дикие времена. Солнце, волны, просеянный песок пляжей, рыбацкие лодки, буйная трава, синева волнующейся воды, нежные восприятия успокоенной простоты улыбаются, ползут навстречу тем, кто в них влюблён. Неочищенное пространство скрипит, словно налетевшая саранча угнетает волю людей, уставшее население не в состоянии выносить тяжесть, составленную из томов указаний, мёртвых законов, испорченные  правила, и напечатанные приказы, предназначенные для постоянной сырости ума и исключительного томления сердец.
 «Поработители народного восторга будут уничтожены, и каждый добрый человек ощутит свободу доступа к разбуженному простору родины!» - гласит руководящее требование длинного транспаранта, распрямившего бесконечно прочную парчу от океана до океана».
- Булгак, что ни начнёшь рассказывать, обязательно какая-то причуда получится, вроде как липкая каша из снега и грязи заползает в затылок, мы современная нация, пора забыть призывы порченых революций, нам новый мятеж готовить пора, он важнее  походов на холодный Марс.   
- И это тоже не ново, каждому видно, что жизнь из переустановки и преданий составлена, незабываемое – настоящими волнениями не затмится, глянешь в сторону, вихри бушуют, соберутся мифические герои, тут, же из-за негодования решат свергнуть современное пребывание, захотят избавить землю от несоответствий нахлынувшего преображения. Потому издалека, с преобладающим грохотом, с переворотом сознания идут смелые люди, их главное побуждение: Не отступать! Непобедимый отряд освобождения доступа наполнен не гаснувшим гневом, ни одна сила не в состоянии поколебать любовь к разбуженной простоте уснувшего края. Восстановительный отряд продвигается берегами: моря, лиманов, озёр, больших и малых рек. Урчит техника, из тихих рукавов седого Дуная поднимается бунт, идёт вдоль Бессарабской низменности, до устья Днестра, до дельты Днепра доходит гнев, к могучей Волге устремляется, прислушаешься: всё дальше и дальше гудит разбуженная земля, до самого океана облака разрушительной пыли падают на приунывшую растерянность.
 Засевшие во дворцах забыли секрет времени - оно застряло в нас, а могли славные соединения веков идти от самого Босфора, могли бы очистить Добруджу захваченную новыми римлянами полтора века назад в период военного изгнания надоевшей Порты. Задунайские носители креста и страха, задавленные чрезмерным угнетением веков, припорошенные пеплом историй, тавром бедственного ущемления мечены, виновато удерживают исковерканную душу, плавят обычаи, кланяются удалённыму негодованию полуевропы.
И не говорите им об этой измученной особенности - они люди оскорблённые полуправдой!
 Новое имя возникшего королевства несло память разложившегося Рима и полуживого римского права, имя этому прежде неслыханному королевству дала та же полуевропа, что когда-то  мостила дороги, ведущие в незабываемый Рим. Воскресла страна, словно снятый с креста мученик! Память всякой империи, как и содержание Нового завета, кровью сочится сквозь столетия. Издавна заведено чтить могучие становления. Надоевшая скука искрами раскалённого железа бьёт по состоянию людей, вызывает вражду к свершившимся событиям. И даже короткая Советская империя, ещё тысячу лет не даст никому покоя. События, распрямившие крылья, долго парят по вершинам великих сочетаний, сны необыкновенно широкого простора беспрерывно кочуют по смятениям сердец. 
 Мы дадим вашему воображению выход в море, чего у вас никогда не было! – сказал новому образованию угрюмый Берлин, он привык вершить судьбами государств. - Волнениями Чёрного моря прибьём к вашей карте Добруджу, железной флотилией проплывём Босфор, проникнем в Средиземноморье, …и дальше, дальше на восток, в самый Индийский океан. Великая империя должна упираться в два великих океана. Разве не каждый римлянин пролистал эту твёрдую науку!?
 Мирные люди, назначенные быть римлянами, сказали: - Да, но Добруджа не наша, там непроходимые прибрежные камыши, сплошные плавни, там ползут шипящие змеи, водятся ящерицы, и тучи комаров заслоняют небо; снуют с длинными хвостами ондатры и выдры, воют сытые волки, как мы сможем сквозь этот кошмар проникнуть в некое возвеличенное морское самолюбие?
«Не переживайте! - приказала полуевропа, - это лично нам надо, и те кто владеет тем краем запуганы. Мы вас для того и вывели на суматошном континенте, ловите удачу историй, закрепляйтесь в открытой прорехе, а то одумаются соседи ваши через двести лет, когда полуматерик закончит всеобщее пребывание, будут вам тогда змеи и волки…».
 - Действительно, пора уже покончить с этим развратившимся, истлевающим полуконтинентом, - крикнул в порыве обиды кто-то, и умолк с убеждением, что всё насущное, давно двинулось без суматошной нервозности.
 Булгак не обратил внимания на взволнованные переживания, вовсе не придал значения обеспокоенному порыву, открыто, дальше начатое сказание держал:   
«Тот народ, кто всегда жил в крае неубывающей печали, имел добрые крестьянские сердца, ходил с желанием любить всеобщий мир, но его выселили из земли древней родины без всякой надежды на возвращение.
 Некоторые народности большого советского каганата, которых по ошибке мировой войны переселили в безопасные края единой Родины, почему-то не мешкая осерчали, усердием и хитростью вернулись в старые дома. Выселенные из Добруджи люди, не имели желания нужного склада, мысли, или вооружения, чтобы противостоять полуевропе. Переживания печали остались личным горем выселенных людей. Родина не заметила их унылую долю.   
Правители, оскорблённого задунайского царства, обязанные ходить хранителями исконных земель сородичей-соплеменников сделались случайными особами, упали коленями на жёсткий горох, и не думают напоминать о случившейся утере, в отчаянии молятся на полуевропу, усталым взглядом в церквях искупают грехи. По коварному наущению отошли правители от положенной твёрдости, страстно влюблены западопоклонники в полуматерик, ущемления своего исторического устройства наделяют всеобщим раболепием, носятся с памятью униженного приличия, горды, что разворошили подневольную жизнь обычного смиренного народа, кричат: « Мы европейский каприз, нас приклонили, мы тому рады, не в состоянии, не желаем подняться с колен». Край исконной земли поглощён Чёрным морем как горсть песка. Забыты восторги давних предков, что долго гнали коней вдоль бескрайней воды, не удалялись, не теряли простор, такова их привычка, взглядом души обнимали необъятность воли. Не несут испытания времени потомки, угождают прихотям потусторонних, признательны умению врагам прислуживать, завистью друг к другу наполнены, а это последнее дело.
По наблюдению мировой исторической действительности: народ, не имеющий внутреннее единение, пребывает в постоянной отсталости. В протоколе национальных успехов он поставлен на последнее место. Изменения возможны, для преобразования наций необходимы три беспрерывно крепнущие поколения.    
…А отряд обеспечения доступа всё идёт, из глубины славного далёко идёт. Великие победы не вписаны проигравшими летописцами, и выводят летописцы удобные эры. Ни один придуманный закон не в состоянии преградить путь поэзии души и славному призванию ООД».
- Булгак, ты говоришь, будто веретено вертишь; бренчание и завывания веретена, прядущие старухи, не замечают; от такого успокоения дремлют, тишину скрученной нити слушают. Твои вымыслы ныряют, а слёзные всплески солёного моря не мешают глазам видеть события минувшей действительности, несносны твои предания.
- Предания всегда повторяются, если мы ими очарованы, я потому устлан настоящими происшествиями, не имею научной памяти. А вот ещё другая, если любишь, солнечная быль, и вовсе не притча:
«В одном преогромном царстве жил пристрастный Предсказатель, имел он уважение и давнее отражение, царство то называлось Фракия - славянская, и рядом расцветало царство Македония - тоже славянское наличие содержало, иногда эти царства воевали между собой, затем царевна Олимпиада с царём Филиппом единство территорий установили. Народы те, и теперь живы, но их не хотят признавать по причине языковой неясности и запутанности исторических имён. От Древней Греции, Фракия и Македония, черпали мифы и науку. Историки умеющие писать всё исказили, не признают истину, спрятали корни времени…»
- Где пропали их слова?
- Их слова наша речь! Но если вам не нравится длинная истина, я расскажу совсем короткую, будущего времени притчу:
«Одному человеку надоело быть человеком, он захотел стать атомом или микробом, усилиями центробежной силы растворился в наэлектризованном воздухе, и микробом проник в неизведанную мелочную жизнь. Его тут же захватили в плен усиленные опасными молекулами лишайники - охранники микробов, и потребовали, чтобы он выдал тайны человеческой жизни, им давно хотелось безнаказанно властвовать над людьми, которые постоянно тревожат проникновенные кровяные ядра, испытывают желание беспрерывно побеждать разложение и гниения тканей. Эти наглые люди затаптывают невидимое предназначение.
 Довольные успешной спецоперацией, лишайники дружно подняли ладоши, и в знак всеобщего согласия одновременно хлопнули. Поскольку они были засекречены, то чётко знали, что если этот человек, превратившийся в бактерию, не выдаст тайну живых людских клеток, они ничего не смогут с ним сделать, люди останутся неуязвимым для мировых лабораторий. А если выдаст все изведанные невосприятия живого организма, смогут вывести кожных лишайников из этого несовершенства, сумеют размножить и поселить микроб в затылок людей, тогда человечество станет покорно бактериям, при желании укоротят жизнь лишних особей. Потому, лаборанты научившиеся выводить наружу ослабленные микробы признательно торжествовали. 
Из затылка черепа, легче проникнуть в защищённый мозг человека, это будет наше самое насущное исследование, - решили сильные микробы. Человек-бактерия наоборот, посчитал нужным похитить информацию живучести микробов, стереть их прежнее содержание, сделать из людей не затрагиваемые снадобьями существа. Он принял образ плесени, сути самых выдающихся невидимых борцов, и созвал общее собрание микробов для выяснения людского содержания. Сильные микробы с радостью выстроились в первые ряды сброженного ликования. Для начала нам надо победить температуру плавления и заморозку заразных препаратов, объявил Человек-бактерия. Мы уничтожим высокие и невыносимо низкие градусы розово-голубых телец, оставим слабое ощущение, в котором сможем постоянно купаться. Поэтому пора отправиться в мир человеческого организма и установить диктатуру вечного преклонения перед бактериями, - сказал бывший человек.
- Урааа… - принялись кричать делегации микробов, - это то, что нас сдерживало. Все стали тут же наполнять сосуд беспрерывного постоянства своими образцами. Человек-бактерия захлопнул добытый неизменный сосуд, и усилиями воли снова преобразил временно спрятанный организм в человеческое обличие. Он доставил людям пленённых возбудителей секретной заразы, для своего отдыха и успокоения принялся ждать признание подвига. Микробов-вредителей закрыли в контейнер, тут же стали натравливать на них пучки разнообразной тканевой несовместимости, запускали сыворотку извлечённую из организма не родившихся ягнят, вывели плесень из куластры - первого густого молока только отелившейся чёрной буйволицы. Вскоре секреты невидимых вредителей были разгаданы. Бывший человек-микроб был убит: из-за своей человеческой уязвимости, дальнейшей ненадобности; страха, что может придумать иное преображение, а так же для утаивания научного опыта, что имело решающее значение».
- Неверно поступили люди! – вознегодовал на человечество Увалень.
- Люди всегда неверно поступают, когда их атакуют самые низменные кровяные возбудители, - согласился Булгак. - Если, предположим, летописец описывает человека прямого, он хочет из ошибок и искривлений извлекать ровные сказания. Если к такому назначению приставлен человек корыстный, стоит угадать и избегнуть его сплетенные вымыслы. Каждый переписчик старых свитков имеет своё понимание, летописи наслаиваются небывалыми противоречиями, извлекают из прошлой тьмы текущую племенную выгоду.
 Скажем, соперничают две разведки друг с другом. Одна сторона имеет преимущество: к отбору кадров приставлены опекуны своих интересов, руководствующиеся многолетним опытом. Подбор сотрудников учитывает преданность делу и насыщенность результатов, каких нет у другой стороны; роль кумовства сведена к нулю.
Вторая разведка вводит в должности сотрудников: боязливых и лицемерных, лично преданных высокому армейскому чину. Рекомендованы такие разведчики исключительно высшим начальством, это обычные обрюзгшие расхитители, продажные служаки, которые хорошо поднаторели на мздоимстве, крышеваний, и стяжательстве. Постаревшие слабые кадровики, озабоченны размерами пенсии и отводом от себя упрёков за развал бывшего государства, которое обязаны были беречь, но не сделали это, из-за растерянности и трусости. Теперь, как и прежде, имеют одного главного начальника, ему только и вторят. Возникает у них и всегда важная, постоянная забота, озадачены обычным продвижением и обогащением прямых родственников. Качество уплывает из глаз как розовый туман, убегает от главного назначения службы. Тот, кто обязан искоренять эти никчемные образы, тайно внедрён, он один из них. Умение запутывать назначения, тоже немалая прибыль.
Или вы напуганы, и не видите пропагандистов прислуживающих власти, такой вам вот шумный отрезок из беспрерывно бурлящего известного исторического случая, который сносно знаете, а я особенно этим озабочен, потому напомню:
«Один честный исследователь, отстранёнными годами познаний и запретов, изучает засекреченные архивы всех большевицких судов и специальных трибуналов. Находит, что протоколы приложили усердие и имели высшую точку прицела. Свыше тысячу деятельных революционеров с тёмным прошлым, внесены в список случайно пострадавших крестьян-кулаков. И всё это просто так, ради потехи, в период тридцатилетнего правления человека внедрявшего взгляды православия без бога, имея крестьянское происхождение, он плохо относился к крестьянам, но сумел утвердить премию своего имени, издерживающуюся из его личных гонораров. Этот самый, известный полу-континент который беспрерывно борется с угрозой всякой правды, умеет порабощать народы, не раз ходил войной в эти непокорные земли, и всегда с позором лизал лёд, дожидаясь переиначенного издания свершившейся надломленной исторической череды. Только недавно, в последней Отечественной войне, которая длилась непомерно долгие четыре года; уничтожила объединённая полуевропа тридцать миллионов лично мирных и военных советских людей, тут же сама, без всякой связки и ссылки на донесения восточных фронтов, стала сочинять отбеленные статьи. Все сожжённые, голодом уморенные во внутренних концлагерях, истязаемые и убитые, спаленные в сёлах и городах люди - вычеркнуты из архива фашистской войны. Известный котёл на Волге, и очевидные росписи в берлинских развалинах из всех учебников вымараны, упразднены без всякого приличия. Себе же неофашисты, присвоили звания поборников прав человека и наследников жертв диктатуры пролетариата, которые строго известно, придуманы ими для предстоящего хаоса. Свои прошлые преступления упростили до невозможного воображения и никчемного подлога, приписали свои жертвы тем, кто победил эту самую фашистскую гидру, и могли бы навсегда её наказать! Но не сделали этого из-за соперничества мировоззрений, православного миролюбия, и классовой солидарности. Неофашистское пробуждение, имея недостаток совестливости и дерзость, решения главного трибунала над организаторами мировой бойни принялось призирать. Уничижения победителей и особенно их новых руководителей всячески приветствуются. При зачитывании грехов, Ватикан больше не поминает невинно убиенных, поскольку убийцы наполнили святой банк золотом и заслужили отпущения, враги вновь принялись вооружаться; как и сотни лет назад, на свои неудачи, смотрят закрытыми глазами. Как-то не помнят треск давних ледовых походов под копытами тяжёлых крестоносцев, забыты геноциды и продвинутые унией прошлые войны, столетиями свирепствовавшие на покорённых русских окраинах. Будто и не знают про опустошительные набеги работорговцев, имевшие одичалые хищнические привычки, силой затем преобразованные и приведенные в преклонение пушкам и снарядам. К спешиванию и разоружению обозначена вся остаточная фашистская орда. Забыли, как замерзали в заснеженные степи. Достают один и тот же истлевший план «окончательного решения славянского вопроса». Мечи, церкви, сало, танки, макуха, кони, люди, безобразия; огонь и жертвы боёв - всё перемешалось, едва спасли континент от беспрерывного разорения, неволи, и всесожжения. Все эти засоренные зудящие омуты прошлых безобразий, уводят собранные тьмой силы от жёсткого ответа. Или не знаем, как постоянно сочиняются вымышленные похождения; прячут свои преступления в сейфы мировых банков. Из-за бессилия и постоянной вредности, взялись всенародные предпочтения не признавать, …и совсем не понятно, когда это западающие пастыри нуждались стадного признания, они никогда не устанут готовиться к новой истребительной войне».
- Может быть, стоит одним ядерным махом ликвидировать эту полуевропу и ещё кое-кого, - предложил Праподит, - надоели своими постоянными притязаниями. Нам польза предвидится, и освободившийся мир в восторге будет.
- Ты Пропадит и ты Булгак, - Птенец своё предпочтение выдал, - мы угадываем и разоблачаем скрытые замыслы, вы убитому коню гриву чешете, окопы в сыпучих песках копаете, утягиваете на могильный курган большие и малые кости. Весь цивилизованный мир переписывает библию, там все жертвы святые, привязались к каким-то хитрым перевыборам задобренные шумом сворачивающейся власти, перечисляете искажения. Сказали бы что-нибудь упрощённое. Не там наличия ищете.   
- Полумир померкнет от удушья этой ожиревшей тишины. Останется одна правда, что мы носим! - возбудился неожиданно Булгак, по нему было видно, что не намерен уступать несовершенству.
- Однако!.. – крикнули иные ученики, Булгак их не слушал, открыл строки другому похождению, вычитанному в свитке одной пересохшей бычиной шкуры, и тут, же давай выкладывать упрощённое, давно написанное кровью на этой говяжьей коже:   
«Было пресное тесто, и была закваска-опара, она пышность тесту носила, но мир несовершенен, чтобы взять и отдать кому-то предпочтение. И тогда царство одного полушария, пошло войной на другое, и упала тогда на землю с небес стремительной силы грозная буря.
- Ну, всё, - сказали воинственные цари, они имели огромные состояния, - небо потемнело, ураган не хочет, чтобы мы вели войну неожиданного переживания, небо само вместо нас определит, когда снова должны загореться победные звёзды.
Слуги царей выставили шатёр на середину поля, в месте нулевого меридиана, где должна была состояться битва, и стали на огне ворожить время, ждать, когда волнения царские сами смогут стать ураганами и сметать пыль с сандалии воинов. Они ощущали, как вихри укатывают обычное понимание мира, знали, что живот человека самая большая забота природы. И тут, ветры волнений, подняли царей на небо; вдохнули их животы ураганный воздух, и принялись из верха облаков судить созданный мир:
- Как твоё величие думает, - спросил один царь другого, - если бы не было солнца, смогли бы мы пленить ураган, который нас поднял?
- О да! – ответил задумавшийся и озабоченный царь, - на то мы и повелители, чтобы подменить само солнце, два солнца с нами будут прибывать на небесах.
- А что пустыни?
 - Пустыни слишком малы для двух солнц, нам надо заставить ураган, чтобы из лесов и полесий сделал обширные безлюдные пространства, тогда каждый из нас будет иметь свои горячие мысли.
 Но мощный ветер как-то неожиданно стих сам по себе, без приказа царей прекратился. Цари стали обессиленными и свалились на землю.
- Буря на этот раз, не послушала наши приказы, - сказал один из потрясённых царей, он не был наследником царской династии, потому говорил без гневного переживания - нам надо развести войска и ждать появление второго солнца, буйная земля тогда накалится до окончательного безумия.
Небо не какой-нибудь окружённый соблазнами базар, оно было, когда люди ещё не родились. Но вот выползли двуногие из наполнившейся пустоты и тут, же намерились присвоить земные вращения, лунное наполнение, годовые сезоны, отклонения магнитной оси, течения страха и переживания, назвали эти небесные явления «своим временем». Более того по незнанию решили что смогут событиями мира управлять. Цари назначили звёздочётов главными визирями своих царств, и поручили им составить календари, которые бы ни на секунду не отставали от желания царей, предугадывали бы все их повеления. И…, это самое время не стерпело, взяло и вышвырнуло ураганных царей из объятия ветра перемен, закопало в землю. Вместо них, сыновья их сыновей были назначены на наследственные должности, обычно, такие изменения преподносятся царственным окружением как главное предопределение рода. Прошлые понимания никак не должны соперничать с настоящими, потому каждое время имеет подлинное пребывание, нет тут ничего недосказанного. И случилось, нечто необъяснимое:
 Как-то, умеренное, насыщенное приданым могуществом совсем известное государство, составленное из никому не известных частей, тоже возымело потребность большого урагана и великого ума, но не нашлось носителя такого начертания, который бы возглавил важное всеуслышание для славных дел. Ум был, а дел не обозначилось, хотя наудачу соскользнувшего, запутавшегося в хворосте клана, появилось одно важное дельце, поднявшее и разделившее ранее не существующие очертания. И тут, одной особо озабоченной, самостоятельно выделенной, оторвавшейся от дел власти, чтобы успокоить людей, предстояло придумать две-три сотни прежде непроизносимых слов которые должны были заместить дела. Великие события!  Для ограниченного количества назначенных и изобретённых дум понадобились люди, которые прежде мало заботились о правильном произношении словарной речи, или вообще ничего не знали о таком построении. Ошибочно отобранные объекты, посчитали, что достаточно усвоить эти две-три сотни отобранных политически выползавших дум, и можно становиться вершителем народного самоунижения в сочетании с запущенной бедностью. Слова важнее зрелого зерна, утверждал отобранный клан, мы для того и придумываем новые слова. Народ же в наличии своей простоты издавна содержал глубину древней речи, имел сотни тысяч особенно очаровательных слов, и ещё столько же которых никто не знает, имел тысячи задушевных песен, существовал с восприятием упрямой действительности. Заранее назначенные концертные площади, как-то сумели самих себя объявить главными политическими вершителями. В силу слабого произношения гласного наличия, изрядно подпортили многообразное обилие собранности, великолепие, и тягучую мелодию прежнего языка. Выведены новые слова, но не знают их назначение, и не признаются в том, более того назначают стражей над непривычными думами и требуют произносить только эту самую сотню лично им известных голосовых преград, которые сумели самостоятельно усвоить благодаря недавно обретённым шумовым колебаниям. Как установятся прочие влияния земледелия и строго промышленное направление в мировом состязаний, они не знают; для личного обогащения им это ненужно. В том важном календаре другие измерения живут. Они же не в состоянии выдерживать далёкие тяготы и эти несносные заботы. Потому, слегка ошибочно избранные, придумывают выгодные пространные теоремы, и плачут над ними детскими слезами. По скрытой надобности, одумавшиеся управители, иногда произносят на площадях другие сочетания и иные притяжения, издают привлекательные указания, что содержатся в уморенных ими предприятиях, отвлекают население от насущных дел, дают указания и направления всё теми же малыми словами, не видят, как всё сваливается в обрывы. Из-за незнания текущих дел и экономической отсталости, куцые преобразователи догадывались, что выдуманные ими слова не помогают, тогда ударились в иное увлечение, присоединились к мнимым мировым достижениям, для отстранения народа от существующей пустоты и для отвлечения от образовавшихся неприличий, приказали:
- Немедленно надрессировать волков и лисиц для домашней утехи. Заставить их служить точно так, как заставляли далёкие пастухи преданных овчарок и волкодавов пасти податливые отары, состоящие из коз и овец. Породе кошачьих, тогдашние зерносеи поручили сторожить хранилища первичных пищевых злаков, имеющие размеры золотого сечения и личное очарование. Лисицы любят мышей и крыс не меньше кошек. Волки и лисы те звери, которых можно содержать совместно, и получать от них доверчивые навыки, повелевать добротные пожелания, от этого неимоверно взбодрится щедрость и ласка к ним, возможно, начнут шириться количества выведенных пород, явление невиданное в животном мире, а такое предстоит. Привязанность и покорность к хозяевам должна ежедневно улучшаться и крепнуть. От обаяния такой зрелой любви, сытые хозяева будут и дальше наполнять своё раскрывшееся самолюбие гуманизмом к лесным массивам и мусорным свалкам, люди станут забывать о препятствиях передвижения. Оказалось что, приобщения этих обитателей леса к домашнему образу существования и ограничение пространства обитания, ухудшило состояние мира, травоядному населению житья нет, кормят хозяева любимцев убойным мясом промышленно переработанных туш, безукоризненно кошерность соблюдают. Целые стада идут под нож на волчью и лисью колбасу, хотя в древности мясо выслеженной добычи ели сами люди, бегающим вокруг огня волкам, вскармливали не до конца обглоданные кости. В новых условиях, изменившиеся привычки дикарей и образованных граждан, а так же сторожей хранилищ с драгоценностями, соединились без всякого повеления возникших противоречии. Люди разводят одомашненных волков и лис для переиначенной забавы. Горящим и тлеющим лучинам из предназначенной среды, следовало бы по незнанию в чадящие облака уплывать, и сладостно тешить своё самолюбие без практической надобности. Для совершенной привязанности к моде, объявлена промышленная ворса-содержащая индустрия: открываются дополнительные салоны лисьей красоты, строятся стадионы и тренировочные базы для волков, возникают особо лощённые ветеринарные лечебницы, утверждаются звериные академии, проводятся постоянные выставки зубастых достижений с вручением орденов и медалей. Дошло до того, что взрослое население земли стало признавать волков и лис хозяевами над собой. От любви к раздобревшим животным, некоторые обезличенные деятели удовольствий стали сходить с ума, они для них, превыше забот голодающих детей, а не вскормленные молоком травопасущие жертвы, не их забота. Закрываются все промышленные фабрики и заводы не производящие звериную колбасу. Вырастают бесчисленные концерны по производству смешанного сухого волчьего питания и пахуче упакованной косметики для лисиц. Торговые салоны этой прелести, стали притеснять крестьянские ярмарки и достижения народного хозяйства, которые стали ускоренно исчезать, это главные, но несущественные издержки, об этом непринято говорить, а скажи что-либо иное, не поймут. Попробуй этих звёздных правителей, всех собственников трубопроводной и караванной торговли, особенно таких себе деятелей, театрально-циркового искусства и мировой политики, что одно и то же безрезультатное заключение. Возьми и назови всех этих деятелей, озабоченных потеплением льда, любви к одомашненными питомцами, назови их звероподобными словами, скажут, что это не про них. Жалобу подадут в международный суд!»
- Это чисто твоё заключение давно знакомо нам Булгак, своими переживаниями хочешь запутать весь мир, может у этих вершителей есть свои затаённые мнения, и они говорят те сказки, которые желаем слушать, может именно того мы и хотим. 
- Это обычный случай современного урагана. Я его по многу раз могу пересказывать, потому переживаю, не знаю, где затаился рассудительный подход, вдруг его сотрут из памяти. Правители стараются как можно дольше удержать малый порыв, а после малого приходит большой. И не надо одурманивающую причуду - выдавать за благо! Я даже воевавших между собой царей из-за вас утерял, выпали из бездны ума. Слушаю постоянный вой волков, лай собак, а навьючено-выряженные караваны из мулов и верблюдов вовсе не вижу чтобы, как и прежде, ходил по тропам торговли. А ведь люди именно об этом мечтают, электроника пока не научилась сама к нам приходить. 
- В связи с окончательным совершенством технических обстоятельств - караванов больше нет! – напомнил Птенец, - такая анархичность вредна для человечества.
- Выгадывали, спорили, торговались тридцать веков, глупость свою поднимали, караваны уже и пропали, а мы так их любили, исхудали, нитью окольной пришит мир, - Задира как-то обиженно говорил, почёсывал затылок, ещё сухо, без нужды дела, добавил: - Вот тебе тётенька и совсем новый, выжданный холодящий поток потусторонней утери. Говорят, каждый день слышим одно и то же представление, вроде проснувшийся бред всё ещё живёт. Я весь потею в остылой жаре, разве мы не вошли в предстоящее рассеивание, молодец Булгак, потешил нас, пора к несовершенству привыкать. Надо запугивать врагов, а не то и впрямь бомбить придётся.
Проговаривали ученики явные переживания. Без всякого исключения шумят, на нас внимания не обращают, ожидания нарастили и рады. Булгака никто не одобрил. На Учителя, как-то выжидающе посмотрели.
 ….И разом все умолкли.*