Рассказы о Лемешеве. Легенда о песне

«…Кому я, обезноженный нужен… как на люди покажусь, как к бабе явлюсь. Нет, не жить мне таким. Погулял я с лихвой, две войны покуролесил… ребятишек родил, колхоз построил – уходить надо. Выйду из госпиталя, камень на шею и в реку…  Думаю так, душусь. И вдруг слышу… «Степь да степь кругом, путь далёк лежит…» – Лемешев… Не помню, за сколько суток первого человека расслышал… «В той степи глухой…»…Чую, подушка мокреть стала… «А жене скажи… слово… прощальное». Ах ты, дьявольщина какая! Нет, думаю, шутишь, брат! Меня дети ждут, жизнь начата… Фашиста побили… Это ему, паразиту, надо камень на шею… Спасибо! Какая же благодарность моя Сергею Яковлевичу, что он меня жить оставил! Всё хотел написать ему, да всё некогда.»… Вот какие бывают чудеса в жизни! И что за дело, что записи песни «Степь да степь кругом» в исполнении Лемешева не найдено? Важно, что искалеченный мужик услышал его голос и воспрял духом.

В.Золотухин. Мой Лемешев



Начало 50-х годов, август.
Деревня Стренёво

        Вера Николаевна узнала наконец, как происходит ловля карасей.
        Сергей Яковлевич с братом Алексеем и мужиками собрался на озерки. Озерки были не близко, поэтому туда и обратно, экономя силы, рыбаки должны были ехать на подводе. Вера Николаевна напросилась на эту рыбалку накануне вечером. Сергей Яковлевич отговаривал её, как мог:
        – Намучаешься, Верочка, намёрзнешься, устанешь, комары тебя съедят! Это тебе не с удочкой на бережку сидеть, когда муж червяка на крючок наденет, а потом поможет изящно пескарика выдернуть. Рыбалка на карася – это тяжёлая работа. В воду мы тебя всё равно не пустим – нечего тебе там делать. Будешь скучать на берегу. И за все лишения пенять будешь только на себя!
        Но она храбро согласилась терпеть «все лишения» и пенять на себя, пообещав помогать рыбакам по мере своих сил.
        Сергей Яковлевич рассмеялся:
        – Ладно, помощница, уговорила. Тогда спать ложись, а не мечтай с книжкой до двенадцати. Завтра в четыре подниму.

        Они с вечера всё приготовили для раннего подъёма. Встали в четыре утра, в глубоком рассветном сумраке, быстро оделись, спустились в горницу. Лёня уже собрался, Акулина Сергеевна со снохой тоже были на ногах, приготовили сумку с полотенцами, едой: завтрак по раннему времени не предполагался, рыбаки обычно брали съестные припасы с собой и перекусывали после рыбалки, на обратном пути.
Ещё было почти темно, со сна сразу стало зябко, и Веру Николаевну с непривычки пробрал озноб. Подвода с запряженным в неё стареньким конём Дымкой уже стояла у ворот. Она была нагружена сетями, вёдрами и корзинами. Мужчины, удивлённо посмеиваясь, усадили Веру Николаевну в середину, шесть человек рыбаков расселись по краям, свесив ноги, седьмой уселся впереди, взялся за поводья. Подвода тронулась. Сергей Яковлевич, улыбаясь, помахал рукой матери и Пане, Лёниной жене.

        Вера Николаевна сидела на берегу озера и с интересом наблюдала, как рыбаки с помощью сетей выуживают карасей. Ей было зябко смотреть, как мужчины, раздевшись, заходят по пояс в тёмную спящую воду и бродят в ней с неводом. А потом вытаскивают на берег сети, полные золотистой рыбы. Мелкую рыбёшку бросают обратно в воду, а крупных карасей, прыгающих по траве, собирают в вёдра и грузят на телегу.
        – Верочка, утром вода теплее воздуха, не беспокойся, – сказал Сергей Яковлевич в ответ на её опасения, что он застудится. – Ты на берегу быстрее меня замёрзнешь. Надень мою куртку, а то простынешь. И не пытайся, пожалуйста, помогать нам собирать рыбу – измажешься вся, руки тиной пропахнут. Мы потом отмоемся, а тебе в такую воду лезть ни к чему. Даже и не подходи, твоё место на пеньке, в партере.
        Вера Николаевна закуталась в его куртку и устроилась поудобнее на широком пне. Пока мужчины рыбачили, она успела и подремать, угревшись в толстой и мягкой  старой парусине, и «покормить» комаров, которые обрадовались лёгкой добыче. К рыбакам комары приставать опасались: те постоянно двигались, плескались холодной водой, у некоторых в зубах торчали самокрутки, от дыма которых комары суматошно шарахались.

        Впряжённый в подводу смирный Дымка развлекался тем, что, отмахиваясь от комаров, прядал пегими ушами, хлопал себя по бокам негустым хвостом, иногда фыркал. Вера Николаевна очень любила лошадей. Устав сидеть на пеньке, она подходила к Дымке, разговаривала с ним, гладила по лбу, по бокам, почёсывала гриву, угощала ржаными сухарями. Конь косил на неё добрым карим глазом и трогал ладонь бархатными губами.
        Наконец рыбаки наполнили карасями все корзинки и вёдра, замёрзли, наспех искупались, вылезли на травянистый берег и начали поспешно вытираться и одеваться. Как и опасалась Вера Николаевна, у Сергея Яковлевича не попадал зуб на зуб.
        – Верочка, вытри мне спину, получше, пожалуйста! – попросил он белыми прыгающими губами.
        – Говорила ведь, что застынешь, Серёжа! Разве так можно! Тебе же вредно! – Вера Николаевна изо всех сил растирала ему полотенцем загорелую спину, покрытую «гусиной кожей».
        Домой рыбаки ехали усталые, но довольные, ели припасы, подшучивая друг над другом. Посмеиваясь, спрашивали:
        – Ну как, Николаевна, всех комаров накормила? А в следующий раз поедешь с нами? Нам бригадир на берегу обязательно нужен, за работой приглядеть, карася посчитать, с Дымкой поговорить. И чтобы комары, опять же, голодными не остались.
        Они, оказывается, занимаясь рыбной ловлей, примечали всё, что происходило на берегу. Вера Николаевна отшучивалась, улыбалась. Она устроилась в телеге на охапке мягкого сена, среди сетей, вёдер и корзин с рыбой, вещевых мешков. Сергей Яковлевич сидел рядом, свесив ноги в охотничьих сапогах с края подводы, жевал пирожок с капустой, запивал его холодным чаем из бутылки, задумчиво любовался лесом и очень тихо, про себя, что-то мурлыкал без слов. Вера Николаевна прислонилась боком и головой к мужниной спине, чтобы ему было теплее, и пыталась уловить мелодии, которые он тянул еле слышно. Сначала он напевал известные песни, которые она определяла с первых нот, потом пошли мелодии песен, которые она знала, но никогда от него не слышала. Потом он помолчал, почему-то погрустнел и совсем тихо завёл новый мотив. Вера Николаевна села прямо, недоумённо прислушалась: что он поёт? Мелодия была знакомой, но она никак не вязалась с его голосом. Он замолчал, глянул через плечо:
        – Не узнала, Верочка?
        – Что это, Серёжа?
        – Не имеет значения, – он махнул рукой, улыбнулся, спрыгнул с телеги, пошёл рядом. – Ну вот, уже почти и приехали.

        Дорога внезапно вынырнула из тени могучих сосен в луга, залитые утренним солнцем. Сергей Яковлевич незаметно чуть отстал.
        Вера Николаевна не уставала любоваться лугами, всегда восхищалась ими, словно впервые. Это раздолье её окрыляло, душа под высоким, прозрачным небом, на привольных ветрах становилась по-девчоночьи наивной, лёгкой, беззаботной.
        Она, как обычно, задумалась, замечталась – и ахнула, когда на колени ей лёг пушистый букет из васильков, мелких ромашек, люпина, кашки. Она взяла цветы, прильнула к ним лицом, с наслаждением вдыхая медовый аромат, подняла счастливый взгляд на мужа. Он опять шёл рядом, смотрел на неё, прищурившись от солнца, и широко улыбался, а у левой брови его покачивался заложенный за ухо василёк. При свете утра смеющиеся Серёжины глаза были точь-в-точь такими же небесно-синими, как этот цветок.

        Они вернулись в деревню с уловом в начале восьмого утра. К телеге с весёлым гомоном высыпали хозяйки, ребятишки, начали разбирать свои корзины и вёдра, разносить рыбу по домам. После завтрака Сергей Яковлевич и Вера Николаевна взялись помогать Акулине Сергеевне и Пане приводить в порядок рыбу. С карасями провозились почти до обеда, потом пошли отмываться на свой любимый, маленький и уютный «ближний» пляжик, после обеда ушли гулять в лес, и понёсся стремительно к своему концу этот яркий летний день.

        Было десять вечера, когда они вернулись и поднялись к себе на «верхотуру». Их комнатка на чердаке Лёниного дома была маленькой, уютной, всей мебели в ней было две узкие деревянные кровати, старый скрипучий шкафчик, куда они вешали одежду, столик да несколько разнокалиберных стульев. Чемоданы лежали в углу, один на другом.
        В центре столика стояла глиняная крынка, в ней – давешний чудесный букет. Прочие цветы уже утратили свой аромат, и только любимые Серёжины васильки благоухали едва заметно, тонко, нежно и сказочно.
        – Верочка, забыл я тебе рассказать… – Сергей Яковлевич, лёжа на кровати, облокотился на подушку, положил голову на руку и устало смотрел, как Вера Николаевна прибирается в комнате перед сном.
        Она слушала мужа, разбирая свою постель, и вдруг почувствовала сзади тишину, обернулась. Сергей Яковлевич спал, уронив голову с ладони и неудобно ткнувшись лицом в подушку. Она, стараясь не скрипеть половицами, подошла, потихоньку поправила ему голову, поудобнее переложила руку, укрыла. Она не боялась, что он проснётся, потому что это была та самая усталость, которую он называл усталостью «без рук, без ног». Слава богу, давно прошли времена, когда его мучила бессонница. Теперь, когда в душе у него был лад, и особенно когда он уставал так, как сегодня, то стоило ему только приложиться щекой к подушке – засыпал он мгновенно и спал, как убитый, до утра. Сегодняшний, такой длинный, насыщенный делами день пролетел быстро, принёс к ночи томительную, сладкую усталость, и Сергей Яковлевич за считанные секунды заснул на середине фразы.
       
        А Вера Николаевна устала настолько, что сон всё никак к ней не шёл. Она лежала в темноте с открытыми глазами, закинув руки на подушку, смотрела на серо-голубоватый  прямоугольник слухового окна, затянутого марлей от комаров, слушала таинственные звуки ночи, перебирала в памяти события прошедшего дня, размышляла.
Она думала о том, как всё же тяжела колхозная жизнь. Это только издалека кажется, как хорошо жить в деревне, есть вкусные сельские продукты, пить чистую воду, любоваться на красоты природы и слушать птичек. Вот они с Серёжей приехали, отдохнули от городской суеты, ради развлечения порыбачили, поохотились, поели всяких деревенских деликатесов, грибов, ягод, попили молока, пожили здесь в своё удовольствие и скоро уедут назад, в Москву. Уедут в комфорт, чистоту, налаженный городской быт, к рынкам и магазинам. А ведь Лёня с семьёй, Акулина Сергеевна живут здесь всю жизнь и им, чтобы добыть эту самую еду, нужно приложить массу времени, сил и умения.

        Сегодня больше двух часов мужики бродили по пояс в холодной воде, пытаясь на ощупь захватить неводом неуловимых, скользких карасей. Вере Николаевне с берега было хорошо видно, как то и дело в тёмной воде проскакивали у них между рук золотистые призрачные тени. Нетерпеливый Сергей Яковлевич несколько раз пытался схватить карася рукой, но рыба пролетала настолько молниеносно, что он только чертыхался, а мужики смеялись:
        – Так ты, Серёга, его нипочём не поймаешь, и не старайся! Лучше сеть покрепче держи.
        – А то я не ловил! Поймаю. Давайте, кто хочет на спор?
И ведь поймал! Вера Николаевна ахнула, когда он, сделав неуловимое, стремительное движение рукой в воде, на секунду торжествующе поднял над головой крупную трепещущую рыбину. Размахнулся, хотел выбросить её на берег, но не успел – карась, растопырив розовые плавники, изогнулся упругим блестящим телом, вырвался из пальцев, с шумом плюхнулся в воду и исчез.
        – Стой! – Сергей Яковлевич азартно рванулся было за рыбой, но опомнился, махнул рукой. – Ну, и катись, очень ты нужен…
        Мужики грохнули смехом. Он смеялся вместе со всеми, весело оправдываясь:
        – Разве его удержишь, чёрта скользкого? Жалко, хороший карась был, большой!
        Так, когда со смехом, когда серьёзно, делали рыбаки свою нелёгкую работу. Сколько физического неудобства было испытано, сколько труда, времени, здоровья было потрачено ради того, чтобы поесть сладкой ухи, насладиться хрустящим жареным карасиком, а потом зимой пощипать с карасиной полупрозрачной вяленой спинки тонкого рыбьего мяса. Так и простудиться насмерть недолго, с такой рыбалкой! Как Лёня это выдерживает? Ведь он болен туберкулёзом, точно так же как, и Сергей. Только Серёжу хорошо лечили лучшие столичные врачи, и сейчас болезнь притихла, а Лёнька лечиться не любит, боится врачей, курит, как паровоз, и на все уговоры отмахивается хорошо знакомым фамильным жестом. И ни тому, ни другому брату категорически нельзя студиться! Ещё неизвестно, во что Серёже выльется сегодняшняя рыбалка. Хорошо хоть, что мужики ездят на эти озёра раз в две недели, а они уезжают в Москву уже через три дня. И слава богу.

        Мысли её перекинулись на профессиональные дела. Этим летом Сергей Яковлевич дал хороший отдых своим связкам, практически полностью отключившись от профессионального пения. Вообще он очень редко соглашался нарушать режим голосового покоя, находясь в отпуске. Но на этот раз никто к нему и не приставал с просьбами дать концерт в райцентре, в Калинине или в санатории, что находится неподалёку.
        Зато почти каждый вечер он с огромным удовольствием пел хором с односельчанами, с матерью, с Лёней. Пел он и во время встреч со своими тётками – сёстрами отца, они славились на всю округу чудесными голосами. Никак он не мог удержаться и подхватывал народные песни, словно дышал, но всегда пел вполголоса, совсем не так, как полагалось петь со сцены. И что интересно: когда Сергей Яковлевич подключался к хору, то хор вдруг как по волшебству начинал звучать очень правильно, красиво и стройно.  Его голос был почти не слышен, но выполнял роль тончайшего камертона. Вера Николаевна, сидя рядом с мужем, обычно тоже вступала вполголоса, с восхищением слушала его мягкое, тихое, задушевное пение и любовалась в эти моменты его лицом. Видно было, что он счастлив.
        И только здесь, в Серёжиных родных местах, она прочувствовала и поняла в полной мере слова, которые услышала от него однажды в разговоре с Еленой Андреевной Грошевой, главным редактором «Советской музыки». Грошева была давней поклонницей Лемешева, много о нём писала, они дружили семьями. Она уговаривала Сергея сесть за мемуары каждый раз, когда слышала, как он рассказывает о своём детстве и начале творческого пути. Он всеми силами отнекивался и отшучивался, из-за чего Елена Андреевна обижалась. На вопрос, у какого педагога он «по-настоящему» научился петь русские народные песни, Сергей Яковлевич ответил, не раздумывая:
        – У меня были хорошие учителя. Многих уж нет, но кое-то и сейчас жив.
        Он невозмутимо пронаблюдал, как Грошева вытащила свой блокнот, чтобы записать фамилии музыкальных педагогов, мягко усмехнулся и начал перечислять:
        – Отец и мать. Тётки по отцу. Мои односельчане, земляки. Отцовы друзья. Многие из них пели песни так, как мне не спеть никогда, – Сергей Яковлевич говорил задумчиво и неторопливо. – Не удивляйтесь, пожалуйста. Лучше простых русских людей никто эти песни не поёт. Лучше, целомудреннее, красивее… Русский человек велик и в своём горе, и своей радости. Уж если в песне печаль, то глубокая, словно Волга... Не зря ведь поётся: «Киньте, бросьте меня в Волгу-матушку, утопите вы в ней грусть-тоску мою…» А уж если в песне веселье!.. Ни за что на месте не усидишь, ноги сами в пляс пойдут! Когда мы с Дмитрием Петровичем Осиповым исполняем на концертах весёлые песни, то оба не можем спокойно стоять, обязательно начинаем пританцовывать. И не надо бы этого делать по академическим правилам, да ведь никак не удержишься!.. Журналисты нас за это ругают, а публика смеётся, – улыбаясь, сказал Сергей Яковлевич. – Зрители понимают, что это естественно, – ведь в деревне пляшут под эти песни, водят хороводы. Народ свои песни шлифовал веками, и в них не осталось ничего случайного, поверхностного, дешёвого... И поют их люди бережно, поэтично, чисто. Ни в какой консерватории этому не научат. А набраться смелости выйти с этими песнями на сцену мне помог Фёдор Иванович Шаляпин.
        И в ответ на изумлённый взгляд пояснил:
        – Я ведь в двадцать втором году побывал на его прощальных концертах в Москве. Он дал тогда четыре концерта, во время которых спел много русских песен. Он их пел… – Сергей Яковлевич запнулся, подбирая слова. Не найдя достойных слов, он покачал головой. – Нет, не смогу описать. Единственное, что скажу: нельзя этого забыть, как он пел... Никогда я этого не забуду. Вот, собственно, и все мои университеты в отношении исполнения русских народных песен… Не уверен, что смог ответить на ваш вопрос, Елена Андреевна, – он улыбнулся немножко смущённо. – Зная, как поют эти песни в народе, и услышав Шаляпина, я понял, как должен петь сам и что должен донести до людей, – вот так, если коротко.  А шаляпинское исполнение русских народных песен всегда было, есть и будет для меня идеалом.
        Больше Грошева к этому вопросу не возвращалась, всё стало понятно. Ответ Лемешева был исчерпывающим.
        И вдруг Вера Николаевна поняла, что напевал он сегодня, сидя на телеге. Это была песня «Степь да степь кругом». Она никогда не слышала, чтобы он пел эту песню, обычно её исполняли басы и баритоны. Песня была длинной, протяжной, печальной, как и все ямщицкие песни.
        «Надо будет спросить его, может быть, он хочет ввести эту песню в свой репертуар? Тогда нужно будет её транспонировать для его голоса. Кстати, это, наверное, единственная ямщицкая песня, которую он не поёт. А красиво будет звучать!» – загорелась вдруг Вера Николаевна. Она представила себе, как Сергей Яковлевич поёт эту песню на концерте под Оркестр русских народных инструментов.

        На следующий день к вечеру они пошли гулять. Стояло начало августа, купаться по вечерам стало уже прохладно, хотелось просто пройтись по лесу, полюбоваться, надышаться напоследок чудесным лесным воздухом.
        – Верочка, хочешь, покажу тебе одно очень красивое местечко? Ты там ещё не бывала, – предложил Сергей Яковлевич.
        Вера Николаевна с удовольствием согласилась. Она уже много раз убеждалась, что если её муж называл место красивым, значит, оно действительно того заслуживало. Они ушли вдоль берега далеко от деревни, пересекли чистый сосновый лес и вышли на высокий обрыв над Тьмой.
        Здесь было безлюдно и тихо. Высокие, идеально ровные корабельные сосны полукругом обрамляли большую поляну на краю обрыва. Вера Николаевна всё поняла: Сергей Яковлевич устал от постоянной деревенской суеты, ему захотелось посидеть в тишине, поразмышлять, полюбоваться на просторные дали, запастись впечатлениями на год.
        Они устроились на траве, на высоком глинистом обрыве, над быстрой узкой рекой. Солнце уже скатилось на запад, за стену соснового леса у них за спиной. На этом берегу было тенисто, прохладно, сильно пахло хвойной смолой. После знойного дня здесь дышалось легко, свежий восточный ветер охладил дневной жар, разогнал комаров. Река была настолько чистой, что даже в тени насквозь просматривалось сверху её песчаное дно с редкими валунами, подводные травы плавно стелились по току воды, словно тёмно-зелёный шёлк, только по их трепетанию можно было понять, насколько стремительно здесь течение. То и дело под водой наискось мелькала рыба. Заречные луга, перелески на востоке были залиты закатным розовато-золотистым солнцем.

        Вера Николаевна спросила мужа о мелодии, услышанной вчера, когда они возвращались с рыбалки:
        – Серёжа, ты ведь напевал «Степь да степь кругом», да? Что-то я никогда не слышала, чтобы ты её пел.
        – Пел, Верочка, было дело... Во время войны. Да ещё как пел-то! Без нот, а капелла, – он грустно улыбнулся своим воспоминаниям. – Десять лет всего прошло, а кажется, как будто это было в другой жизни… Ребята, уходившие на фронт, часто просили меня её исполнить. Когда попросили в первый раз, я от неожиданности чуть было не отказался – нот у меня не было, песню поют в основном басы. А тут один из ополченцев, худенький старичок в очках, и говорит мне: «А ты, Сергей Яковлевич, не по нотам, ты сердцем пой, как в народе поют». Так и стал я её петь. Но ты знаешь, как только решил я после войны записать эту песню на пластинку и хотел ввести её в свой концертный репертуар, то понял, что ничего у меня не выйдет.
        – Почему, Серёжа? Не получилось транспонировать для тенора?
        – Да нет, Верочка, дело не в этом. Ноты для тенора существуют, просто как-то традиционно не очень принято петь эту песню высоким голосам. Её после войны начал петь Иван Семёнович, и даже записал. С ансамблем Александрова. Разве ты не слышала? – вопросительно посмотрел он на Веру Николаевну. Она удивлённо покачала головой. – Меня не всё устроило в этих нотах, и сам Свешников по моей просьбе кое-что в них изменил, сделал всё, как я попросил. Просто когда я вернулся к этой песне в сорок шестом, то от волнения каждый раз так перехватывало гортань и начинали душить слёзы, что я не мог толком петь. Я и настраиваться старался, и мысленно себя уговаривал, и даже пытался смотреть на это исполнение отстранённо… Но ты же знаешь, что я не умею петь равнодушно. Так ничего у меня и не получилось. Даже и не знаю, где теперь эти ноты… Я ведь пел «Степь» в сорок первом-сорок втором на призывных пунктах, для солдат, для ополченцев. После наших концертов они сразу уходили на передовую. А до передовой-то было тогда от Кремля тридцать минут езды на машине! Мало кто из них остался в живых, почти все они погибли под Москвой, да ещё здесь, в этих краях, – Сергей Яковлевич сидел на траве, задумчиво глядя вдаль, чуть ссутулившись, положив локти на колени, и вертел в пальцах стебелёк пырея. – Старичка того знавал я до войны, он был фотограф из маленького фотоателье на Пречистенке. А после войны уж ни фотоателье не было, ни старичка-фотографа. Он не вернулся. Но слова его до сих пор у меня в ушах звучат – пой сердцем, как в народе поют.
        Сергей Яковлевич помолчал. Потом, чуть склонив голову набок, повернул к ней лицо, глянул печально.
        – Тяжело здесь было, Верочка, – тихо сказал он.
        Его глаза поразили Веру Николаевну: в них были и тоска, и боль, и гордость. Взгляд был открытым, беззащитным, и в то же время это был взгляд человека отважного, стойкого, твёрдо уверенного в своём праве нести людям добро и любовь вопреки всей жестокости мира. Её пробрала дрожь – недавней войной и людским горем повяло от его слов и взгляда. И, как всегда в такие моменты, казалось, что Сергей Яковлевич смотрит не в глаза, а в душу. Ветер трепал его волосы, надувал пузырём на спине светлую рубашку.
        – Вот так-то, дружок, – он вздохнул. – Если хочешь, я спою тебе.
       
        Не дожидаясь ответа, он отбросил пырей, поднялся, подошёл к огромной сосне, росшей на самом краю обрыва, положил руку на её рыжий ствол. Вера Николаевна обхватила колени руками и зачарованно смотрела на мужа снизу вверх. Она вдруг поняла, что никогда ещё не ощущала с такой силой его духовную и физическую красоту так, как сейчас, здесь, на его родной земле. И она понимала, что присутствует при рождении чуда, которое дано будет услышать и увидеть только ей.
        Он запел, и перед внутренним взором Веры Николаевны развернулась бескрайняя, безотрадная холодная степь, на ветру неслышно зазвенели-зашелестели метёлки сухих трав:
        – Степь да степь кругом,
        Путь далёк лежит, 
        В той степи глухой
        Умирал ямщик.
        Он пел просто, сдержанно, без надрыва, светло глядя куда-то за луга, за леса, на восток, туда, откуда начали подниматься огромные, как горы, синие сумрачные облака, откуда медленно надвигалась ночь.
        – В той степи глухой
        Умирал ямщик… – Сергей Яковлевич пел о судьбе русского мужика, и одновременно с этим сам был героем песни. Голос его постепенно набирал силу, крепчал, необычайной красоты низкие грудные ноты рождали в душе образ человека стойкого мужества и благородства:
        – И, набравшись сил,
        Чуя смертный час,
        Он товарищу
        Отдаёт наказ:
        «Ты, товарищ мой,
        Не попомни зла,
        Здесь, в степи глухой,
        Схорони меня, – герой песни не хотел умирать, он не верил, что пришла смерть. Но уже чувствовал, что судьба его – умереть вдали от всех своих любимых:
        – Здесь, в степи глухой,
        Схорони меня… – с тоской прощался с жизнью ямщик и с робкой сыновней нежностью тихо просил:
        – Лошадей моих
        Сведи к батюшке,
        Передай поклон
        Родной матушке.
        А жене скажи слово прощальное,
        Передай кольцо обручальное, – голос его светлел от любви. Сердце не смирилось ещё со смертью и вечной разлукой, а умом он понимал, что не вернётся – и уже отпускал любимую, благословляя на долгую жизнь без него:
        – Да скажи ты ей, пусть не печалится,
        Пусть с другим она обвенчается.
        Про меня скажи, что в степи замёрз!..  – голос певца взлетел и зазвенел страстно и скорбно, пошёл отдаваться эхом под берегом, в лесу.
        – И любовь её я с собой унёс, – голос дрогнул, упал, как раненая птица; герой песни терял надежду, голос его стихал, умирал, и всё же, умирая, он пел не о смерти, а о любви.
        – И любовь её я с собой унёс… – почти шёпотом, на нежнейшем печальном пиано завершил он.

        Сергей Яковлевич замолчал. Он стоял, опираясь о сосну, грудь его тяжело вздымалась. Потом он увидел, что Верочка тихо плачет, прижав пальцы к глазам. Подошёл и опустился рядом на траву.
        – Ну, что ты, дружочек, – обнял, ласково прижал к себе, поцеловал в тёмные пушистые волосы, приник к ним лицом, закрыл глаза. Как всегда в таких случаях, собственный голос казался ему каким-то незнакомым, словно погасшим. Вера молча, потрясённо покачала головой, не отнимая рук от глаз.
        Он вздохнул и тихо сказал:
        – Видишь? И ты тоже, Верочка… Потому я и не могу петь эту песню перед публикой. И записать не могу.
        Они долго молчали.
        Наконец Вера вытерла лицо, глубоко вздохнула:
        – Как жаль, Серёженька! Как жаль… – только и сказала она.

        Жаль, что никто и никогда больше этого не услышит. Жаль, что не останется записи этого шедевра. Песня была исполнена совсем не так, как её пели другие певцы: Сергей Яковлевич пел не столько о смерти и вечной разлуке, сколько о вечной любви, над которой не властна смерть. Теперь Вера Николаевна знала, как в страшное военное время он пел для тех, кто уходил на смерть, оставляя дома своих любимых. И только Бог один ведает, что чувствовали солдаты, когда слышали это исполнение. Его песня будет жить в памяти тех, кто прошёл сквозь ад войны и уцелел. Такое не забывается: тот, кто однажды это услышал, сохранит в душе до конца жизни.
        И с ней эта песня останется навсегда. Как всегда будут с ней и этот вечер, и быстрая река, и сосны, и обрыв, и эта прекрасная, грустная земля, и самое чудесное и необычное порождение этой земли – певец, волею судьбы ставший для неё самым близким человеком. Благодаря ему она точно знала теперь, что есть на свете вечная любовь, которая сильнее смерти.