Майорка

     Точнее – Пальма де Майорка, ещё точнее – курортный го- родок Кан Пикафорт, где я пробыл неполных два дня. Почему «кан», а не «сан» – «святой», как напрашивается в святой стране, родине инквизиции, мне неведомо. То ли кто-то ошибся в произ- ношении-правописании, и пошло-поехало – традиции чтить нуж- но. То ли местное наречие постаралось. В общем, виновные все- гда найдутся.

     На остров пальм я прилетел из Германии, страны- побратимки. Не вполне ясно, почему немцы облюбовали себе именно это место, которое стало новой немецкой колонией или штатом новым, местом паломничества работяг-бюргеров, их из- любленным местом отдыха. Здесь всё пропитано Германией, здесь вовсю пахнет тевтонским духом. Сюда в сезон по нескольку раз в день из разных городов летят самолёты. Здесь, в аэропорту, прибывших встречают гиды, садят в автобусы, везут в отели, и услужливый персонал, кто лучше, кто хуже, говорит на языке Шиллера, Гейне, Брехта, Гитлера, Ницше и прочих, говоривших и говорящих.

     В Пальму я попал случайно. Просто хотелось подешевле, потеплее, и место подвернулось с таким романтическим назва- нием. Слова оставляют в наших умах восковые оттиски, в которые позднее реальность стальным печатным прессом вносит правку.

     На Майорке действительно много пальм: остров ли назван в их честь, деревья ли сии высажены в честь названия острова – мне неведомо. Другой растительности здесь не видно. Пальма, конечно, видное дерево, но только на фоне других, не таких ари- стократичных, плебейских деревьев-тружеников. Но если одни пальмы перед глазами мелькают, тогда эффект теряется. Всё равно, как на конкурсе красоты: так много прелестей и прелестниц, что наедаешься по горло. Или как в музее: трудно долго со- зерцать одну картину, когда рядом залы, полные картин. Или любоваться одним небоскрёбом среди прочих небоскрёбов. Всё же Создатель сотворил всё и всех разными в нашем мире: есть хороши и плохиши, добрые и очень добрые, злодеи и праведники-лицемеры, волки и овцы, бабочки и бобры, верблюды и по- гонщики верблюдов. И, ежели вся земелька наша будет одними пальмами засажена, как на нас из космосу будут смотреть?! И что по этому поводу другие цивилизации пищать будут?! Хватит с нас острова пальмового со столицей Пальма.

     Да и дерево это для народов, привыкших к другой, менее броской среде обитания, ведёт себя слишком вызывающе. Выделяется ростом своим непристойно над другими растениями по-скромнее, топорщит свою непричёсанную, растрепанную листву, как жёсткие африканские волосы напоказ, выставляет, нисколько не стесняясь, свою гладкую, голую кожу ствола. Как высокомерная дамочка в короткой юбке. И растут пальмы сами по себе, эгоистки несчастные, никакого общества не признают, явно – продукт капиталистического мира: таким не место в нормальном, здоровом тоталитарном государстве. Да и что за манера – быть вечнозелёными! Ни поры увядания, ни поры расцвета. Ведь все- му в нашем мире приходит конец. И всему в нашем мире есть начало. А здесь непорядок получается.

     Правда, и среди пальм, как и среди людей, есть и свои труженики, и свои иждивенцы. Одни дают кокосы, финики, масла всякие, древесину, лекарства и прочее. Другие просто так стоят, топорщатся на ветру: жизнь проходит зря – ничего полезного от них не дождёшься.

     Вот куда я и собрался лететь – на Остров Пальм. Перед отпуском меня всегда мучают кошмары – а что, если; начинаются приступы нерешительности – зачем, куда. Другое дело – деловая поездка: хочешь – не хочешь, а ехать нужно. Всё уже решено без тебя. А в отпуск можно и не ехать – никто не гонит, можно про- должать заниматься любимым делом, идти проторенным путём, правда, не зная куда. И стоит ли тратить деньги и время на то, что ещё не известно, как обернётся. Но буравчик в голове сверлит: «Надо! Отдохнуть, переменить обстановку. Увидеть что-то новое». И ты собираешь вещи.

     Итак, вещи собраны, дорожная молитва прочитана, и с лёгким сердцем, но с тяжёлой поклажей человек отправляется в путь, с посохом и мешком, на верблюде и в карете, в утлом челне и на круизном лайнере, на велосипеде и слоне, преодолевая и себя, и расстояние, расставаясь на время со старым ради нового.

     Чтобы добраться до Майорки, выбора нет – верблюды, слоны и велосипеды не в счёт – только самолёт. И вот я в аэропорту. Меня ощупывают, осматривают, досматривают, выискивают в надежде найти взрывоопасное, остроколющее, жидкозапрещённое, больнорежущее, но, увы: надеждам досматривающих обезвредить опасного террориста сбыться не суждено. Плохо, конеч- но, что тебя ощупывает существо того же пола, у дам это лучше получается.

     Да и зачем угонять куда-то самолёт? Не понимаю угонщиков-террористов. Всё равно не знаешь, где лучше: ведь там так же тоскливо, как и здесь, возможно, цены на продукты ниже и запросы выше. Или наоборот: продукты дороже, а шмотки де- шевле. Или все богачи, а ты бедняк, но богаче, чем другие в бедной стране. Или все бедняки, а ты богач, тоже скучно. Или просто сам не знаешь, кто ты. И так до бесконечности. Всё такое же рас- стояние до неба, всё так же звонит колокол по кому-то ли, к обеду ли, всё так же тикают за стеной часы у соседа…

     Если уж кому-то завидовать, так это работникам аэропортов и вокзалов. Вот где свежие впечатления! Новые люди, постоянный круговорот рейсов и маршрутов... Только здесь остро ощущаешь свой транзитный статус и пассажира, и человека.

     Вот и регистрация. Меня сверяют с компьютером и вежливо спрашивают: в проходе ли, у окна ли я изволю сидеть. Третья возможность – между этими двумя креслами – почему-то не в счёт. Конечно, я выбираю место в проходе – aisle, Gangplatz. Ме- ста в проходе выбирают романтики, больше всего ценящие свободу перемещения, не обременённую ни креслами соседей, ни салоном самолёта. Возле окна сидят прагматики-эгоисты – таким и вид отличный подавай, и выйти они всегда смогут, подняв соседей. Наконец, мы в салоне. Пассажирам привычно объясняют и показывают, как пользоваться надувными жилетами и кислородными масками, где расположены запасные выходы, что нужно разбивать, кого давить и как кричать. После инструктажа стюардов с жилетами и масками пассажиры чувствуют себя в полной безопасности.

     В этот день, как и во многие дни до и после, я чувствовал зубную боль. Не совсем уж острую, но вполне достаточную для того, чтобы думать о ней, а не о других более приятных вещах. Всё хорошее мы не замечаем и не ценим: своё здоровье, наличие денег, отсутствие проблем, присутствие отличного духа. И напротив: плохое не выходит у нас из головы. У всех докторов, да и у пациентов тоже, есть своя любимая болезнь. И те, и другие нежно лелеют её, знают о ней всё, а пациенты не теряют надежды со своей фавориткой расстаться. Только всё тщетно. Болезнь, как судьба, выбирает человека и верно шагает с ним по жизни, не покидая счастливчика ни в горе, ни в радости. Да и жаловаться грех. Допустим, у тебя подагра. А мог бы быть сифилис. Проблемы с сердцем? Всё же лучше, чем онкология. Плохо слышать стал? Зато видишь ещё! Плечо болит? Но ходишь всё же – руки и ноги есть. Так и я благодарил судьбу за зубную боль. Значит, отпущено так, отмерено, взвешено, обсчитано, отрезано…
     Так что в эти два дня я был в двух измерениях: терпел, как физическое лицо, и смотрел на себя со стороны, как лицо юридическое. И оттого реальность играла новыми красками, как шампанское в бокале переливаясь множеством огоньков. Когда тебе недужится, кажется, какие проблемы могут быть, кроме этой! Если сейчас быть бы здоровым, можно горы двигать, начать жизнь сначала и повторить все ошибки. Если ты здоров, и у тебя ничего не болит, можно совершать великие открытия, добиться успеха и славы – ведь ничто не мешает. Как же я не знал этого раньше! Здесь же снова открываешь для себя простую истину: лучше жить в бедной стране, чем болеть и умирать в богатой.

     Моё воображение, подстёгиваемое зубной болью, разгулялось вовсю. Итак, это – мой последний день жизни – потом скажут: умер красиво. На пути в Пальма де Майорку или в самой Пальме. Не каждому суждено так эстетично отбросить коньки вместе с копытами в месте с таким романтическим названием. Потомки оценят – это лучше, чем прожить долгую скучную жизнь и умереть в Жмеринке или Тамбове. И причины никто не узнает, а знакомые по этой и той стране передадут много дней спустя: его, сердце, видимо, отказало – не выдержало страданий и тягот эмиграции, так всегда бывает с достойными людьми. Мне на время стало жаль не себя, а накопленных сбережений, лежащих в ящике письменного стола здесь, в Германии, и удобной кварти- ре там, на Родине. Как на зло, достанется дальним родственни- кам, с которыми общее – лишь группа крови. Но главное – чувствуешь острую зависть и неприязнь ко всем, кто ещё останется здесь, когда я уже буду там…

     Тем временем мы взлетели. Я оглянулся. В салоне – простая, ничем не примечательная публика. Вот – пожилая пара, заботливо поддерживают друг друга, уже пенсионеры. Вот – молодая семья летит с дитём к морю. Вот – солидные дамы, бывалые путешественницы. Вот – он и она среднего возраста, оба крупные, рядом со мной, сразу заказывают у стюардов пару бокалов красного вина. Действительно, отдых начинается в самолёте. Проходит два часа, и мы садимся на Пальме. Приземление не вызывает ни у кого никаких эмоций, как плохое представление: никто не аплодирует.

     Нас встречают, объясняют, садят в автобус – работает отлаженная машина туристического сервиса. Каждый из нас – в базе данных с местом и временем проживания: как в Книге Судеб, наша судьба предопределена на ближайшие неделю-две. Итак, в путь из аэропорта в городок проживания. Опять мелькают пальмы. Нет, право скучно, господа! Всех развозят по отелям, меня с зубами, разумеется, высаживают последним. Но я хорошо знаю Книгу своей Судьбы: судьба надо мной посмеётся, но пропасть всё-таки не даст. По крайней мере, сегодня. Ведь мне уготовлена другая судьба.

     Итак, я в маленьком курортном городке. По лавочным улочкам снуют праздные туристы, на набережной шумная публика, само море сегодня сердится, вышвыривая на берег мутные волны. Становится как-то неуютно – что здесь вообще делать! Меня высаживают из автобуса, и на пару минут теряю ориентир: гостиница где-то рядом, не могу разобраться, ощущение потерянности в пространстве. А вот и отель. Формальности быстро улажены, номер получен, вещи распакованы, и я отправляюсь на поиски дантиста.

     Первые впечатления от известного курорта – какое-то захолустье. Народ одет просто, все преимущественно немцы. Почему именно они оккупировали Пальму, превратив её в свою колонию, и какая таинственная связь существует между этим островом и бюргерами Вупперталя, Мюнстера, Кройцбада и прочих –бадов, - бургов, -бергов, -дорфов, -фуртов, -гартов, сказать не берусь. Почему немцев тянет именно на этот остров среди иных, не менее живописных островов? Впрочем, не буду лукавить, это понятно: здесь тепло, в отличие от Германии, ярко, в отличие от Германии, низкие цены, в отличие от других курортов, и отлаженная маши- на туристического бизнеса исправно делает дело.

     Заговоришь по-английски, видишь беспомощность на лице. Переспросишь по-немецки – “Deutsch?” – и сразу человек испытывает облегчение, как после клизмы. Итак, после долгих скитаний по узким, как талия первокурсницы, и длинным, как её ноги (нужно оптимистично смотреть на мир), после долгих расспросов местных и туристов (кажется, у всех в городке Кан Пикафорт здоровые зубы, и никто никогда не слышал о дантистах), наконец, я попадаю в угрюмое помещение. Следует короткое общение с двумя девушками на приёме – их ломаный английский оказывается лучше моего ломаного испанского – и я в комнате ожидания. Рядом со мной ждёт почтенный сеньор (через е, по-испански), поглощённый чтением газеты. Он здесь, по-видимому, чтобы спокойно насладиться прессой. Рядом со мной, на полу, играют двое детей, время от времени они поднимают крик, и их успокаивает одна из приёмщиц. Вскоре заходит ещё одна сеньора средних лет. Она оживлённо обсуждает какие-то новости со второй девушкой. Сеньора явно не страдает зубами, наверное, просто соскучилась по простому человеческому общению.

     Я быстро соображаю: если меня примут после всех, мне – крышка, времени на лечение не останется. Да и терпеть уже нет мочи. Да, на Пальме де Майорке умереть – это красиво. Но в приёмной у местного стоматолога – напротив, говорит о плохом вкусе. Решаю потерпеть, но справляюсь у приёмщиц, они обещают, ожидание продлится не более 10 минут. Нутром чую, что это – не Германия. И верно: проходит минут 40, вызывают меня по имени – Сеньор Рома, в отличие от Германии, где неизменно следует Хер с твоей фамилией – и вот я в кресле, облегчение совсем близко.

     Ко мне подходит сеньора Мануэла, единственная и лучшая дантистка во всём городке. Она говорит только на испанском языке и майорском, по её словам, диалекте. Моего испанского оказывается недостаточно, чтобы описать проблему. Я призываю на помощь старую, по курортным меркам, знакомую приёмщицу. Незаметно осматриваюсь. И тусклая комната, и оборудование конца позапрошлого века настраивают меня на блюзовый лад: простая гармония на грустную тему с парой нот на полтона выше, когда совсем невмоготу. Или на стиль фламенко: решительно каблучками о пол - готовься к худшему, тореадор, смелее в бой! Там ждёт тебя… непонятно что.

     Мне только нужно снять давящий на зубы мост, закреплённый на временном цементе. После консилиума сеньора Мануэла пытается это сделать, да так неловко, что я понимаю, куда попал. Наконец, с пятой попытки ей это удаётся, и сеньора Мануэла с торжеством смотрит на свою помощницу, та отвечает ей взглядом, полным восхищения. Правда, сеньора Мануэла повредила при съёме керамику, которая обошлась Германии и мне в полторы тысячи евро, но это мелочи – дело сделано, боль прошла, моя жизнь вне опасности.

     Сеньора Мануэла великодушно взяла за работу всего 30 евро. Я вышел из кабинета. Вздохнул. Оглянулся. Сеньора средних лет по-прежнему увлечённо говорит о чём-то с девушкой-приёмщицей. Пожилой сеньор всё так же увлечённо читает газе- ту. Дети не менее увлечённо играют на полу. Уходя, я осторожно прикрываю дверь. Занавес.
 
     Итак, избавившись на время от зубного недуга, начинаю, отдых на этой самой де Майорке. Вспоминаю свой отдых в совет- ском прошлом на берегу Чёрного, как правило, моря. Сначала – испытание поездом, плацкартным, а если повезёт – купейным вагоном. В ноздрях – запах угля от локомотива и ещё какой-то гари. Зато как славно лежать на верхней полке, приоткрыв окошко. После прибытия в пункт назначения – автобус, троллейбус, электричка, а если повезёт – такси. И вот – море! Всё не так, как в нашем городке: пальмы, кипарисы, особый запах, но главное – эта голубая, протянувшаяся до горизонта безбрежно-бескрайная ширь. Ширь, ради которой приходится столько терпеть в дороге. Деревенские пыльные тропки, запах солнца, пота и молодости. Простые обеды в рабочей столовке. Ослепительное ночное юж- ное небо. Нет ничего, кроме этого, чёрного, вышитого белыми звёздами неба. Почему-то там, в буднях, не в отпуске, этого не замечаешь. Как здорово быть в гармонии с природой! Природа вечно молода, здорова, красива, и ты сейчас красив, здоров и молод! Ещё ночные прогулки по змеевидному шоссе, разговоры ни о чём – как славно говорить ни о чём в молодости, главное – не сохранить эту вредную привычку на всю оставшуюся жизнь! А что может сравниться с поцелуями, робкими ли, страстными ли, слаще которых уж не будет в оставшейся жизни.

     В старое доброе время отдых на юге дарил романтику, красивость и свободу. Ничего подобного не было там, дома, в буд- нях. А сейчас, здесь, на Майорке, от романтики осталось только название, хотя красивости и свободы хоть отбавляй.

     Вечером после обильного ужина, когда чревоугодие из абстрактного греха материализуется в желудке, делать совершенно нечего. Прочие отдыхающие либо сидят в ресторанчиках на берегу, либо бродят по лавкам. Воздух наполнен ленью, праздностью, скукой. Выбираю лавки и отправляюсь в путь. Сезон подходит к
концу: везде большие скидки, жаль, что у меня всё есть! Вокруг так много дешёвых ненужных мне вещей: ремни, футболки, кроссовки, шлёпанцы, блузки, шорты, шапочки, постельное и просто бельё, бижутерия… И снова всё повторяется, как в кошмаре – не вырваться, не убежать – за тобой гонится бижутерия в шлёпанцах, с ремнём в руках, в купальной шапочке на голове, в шортах и новой футболке, на ходу доедая мороженое, с комплек- том постельного белья…

     Второй круг ада – съестное. На каждом углу ресторанчики, кафешки, закусочные. От запахов после обильного отельного ужина воротит, кажется, чувство голода совсем неведомо. Но рты вокруг продолжают кусать, челюсти жевать, горла глотать без остановки, как чудовищный ненасытный молох. Полноте, господа хорошие, сеньоры и сеньоритки заезжие, образумьтесь, воздер- житесь, пока не поздно.

     Возвращаюсь в отель. Спать рано, гулять поздно. И отправляюсь на пробежку вдоль набережной. Народ за столиками и прохожие изредка таращатся на меня удивлённо, но приходится терпеть. Дорожка отличная, в лицо – запах моря, отбегаю пару сотен метров от центрального пятачка, и уже немноголюдно. Остаются только фонари, луна, небо, ночь и море. Возвращаюсь в номер и в первый раз за много ночей засыпаю, как бревно. Я на отдыхе!

     Утро поднимает солнцем. И вот, наконец, пляж, море. Сегодня Средиземное волнуется, брызгая слюной, выбрасывает на берег мутные, с ракушками и песком, волны. Купаться нельзя. По берегу ходят служивые со свистками и мегафонами и освистывают тех, кто лезет в воду. Лезу и я, мне свистят, делаю вид, что не слышу, потом выхожу, и всё сначала.

     По пляжу ходят высокие худые тёмнокожие ребята. Они предлагают подстилки. Вокруг стоят лежаки за 4 евро, но разноцветные подстилки идут плохо. Что за работа, вот так изо дня в день предлагать то, что никому не нужно! Впрочем, людям нуж- но чем-то кормиться, в отличие от туристов. Вижу их сгорбленные плечи, потухшие глаза, мозолистые руки и сильные ноги, которые шагают дальше.

     День тянется мучительно, и я вдруг понимаю, что вот так здесь – даже в месте с таким романтическим названием – мне не выдержать. Наконец, солнце жалеет меня и уходит куда-то в сторону вместе с продавцами подстилок, с людьми со свистками и отдыхающими. Наступает ужин. На входе стоит крупный парень, сверяет списки, чтобы лишние не столовались. По глазам вижу соотечественника. И точно: парень здесь на практике, как и девушки-официантки. О, сладостное время чревоугодия! Меняем блюда, тарелки, столы, приборы, пока желудок не наполняется под завязку, как переполненный автобус, и не начинает выпирать из-под ремня, как набитый доверху рюкзак.

     И вот мой, как оказывается потом, второй и последний вечер на Пальме. Среди всего этого курортного балагана, среди какофонии фраз на разных языках и звуков музыки, запахов еды и моря, в искусственном свете фонарей, окон и витрин, при ком- натной температуре воздуха, кажется, ты один на диком острове
– ведь всё окружающее: и люди, и звуки, и ощущения – вне тебя.

     Утром я просыпаюсь в смешанных чувствах: сознание исполненного долга-отдыха, страх остаться здесь и озарение – пора отчаливать и как можно быстрее. Связываюсь с туроператором в Германии, и после коротких формальностей мне переоформляют билет: вечером – трансфер в аэропорт на вылет.

     Остаётся ещё несколько часов, чтобы побыть на море. Вокруг чужие лица, чужие судьбы, как песчинки песка под босыми ногами. Слышны обрывки разноязычных фраз, и чайки, стараясь перекричать людей, что-то кричат друг другу. Вокруг так мало молодых девичьих тел, никакой эстетики – то обрюзгшие мужские торсы, то располневшая и увядшая женская плоть – или я стал старше!

     Я стараюсь взять от Пальмы всё, что можно, в эти последние часы – обрывки испанских фраз, обломки впечатлений, остатки ласковых моря и солнца – ведь впереди угрюмый осенне-зимний отопительный сезон. И природа делает скидку, дарит последние сладкие минуты – приветливый ветерок освежает лицо, солнце милостиво, по-сентябрьски греет искоса из исподлобья облаков, море пахнет солью, прохладой и тем необъяснимым, неописуемым запахом, которым пахнет только море. И даже чайки успокаиваются, словно их пристыдили: теперь здесь, на публике, они ведут себя скромнее, выясняя свои личные отношения там, наверху.

     Возвращаюсь в отель. По дороге общаюсь с Терезой, худой невысокой немкой, лет 70. У неё, видимо, проблемы со спиной – ходит неестественно, с трудом. Тереза тоже улетает сегодня, тоже в Дюссельдорф, правда, другим рейсом. Накануне мы случайно разговорились. Тереза в Пальме уже раз двадцатый. Она знает каждую гостиницу, каждый угол в этом городишке. Что можно делать в Пальме двадцать лет спустя и подряд, не представляю! Мне хватило неполные два дня. Тереза хотела продлить своё пребывание здесь, но, увы – законы Pauschalreise, всё включено, непреклонны, как и другие немецкие законы. Как и другие, законы науки и морали, установленные свыше, обнаруженные ниже. Я мог бы одолжить Терезе ещё целую неделю своей жизни на этом счастливом, залитом солнцем острове. Неделю, которая была бы так благотворна для её спины. Но каждому – своя карма, своя спина, свои зубы. Чужое поносить не удастся. Судьба сурова, но это судьба.
 
     Быстро складываю вещи и выхожу на стоянку автобуса. Здесь уже собрались отъезжающие – загоревшие немки и немцы, отдохнувшие кто недельку, кто пару недель. Народ набрался сил, чтобы и дальше ковать благосостояние Родины, как и своё собственное. Делаю вид, что и я хорошо отдохнул, хотя пробыл два дня – щурюсь на заходящее солнце, делаю томно-утомлённое лицо, мол, пора домой, ребята, работа ждёт. Автобус долго собирает туристов со всех отелей, пока, наконец, не разгоняется, как дикий мустанг в прерии, на шоссе в аэропорт. И после обычной рутины мы в ночном небе. Полёт так же естественен, как и падение – просто всё в своё время.

     Оглядываюсь. В салоне со мной – всё те же: простые немецкие граждане. Вот пожилая пара, видно, завсегдатаи этого направления. Вот молодая семья с ребёнком – выкроили недельку, чтобы отдохнуть: он с виду рабочий, что-то механическое, и она – не то сиделка, не то медсестра, не то из офиса. Вот две барышни неопределённых лет: их внушительные габариты не дают по достоинству оценить их молодость. И в каждом ряду – чужие лица, чужие судьбы. Нас объединяет только этот полёт.

     Наконец, мы медленно падаем, вопреки и благодаря силе тяготения. Хорошо, что есть ещё рассудительные силы, сильнее и наших низких мыслей, и наших безрассудных поступков. Сильнее прочей мелочёвки постылого бытия. Мы приземляемся, полёт закончен. А Луна, звёзды и прочие небесные тела продолжают летать…