Его ребенок

   У генерального директора «РемСнабСтрой» Игоря Николаевича Пучкова вышла из декрета секретарша. Появилась она в офисе на шпильках и в открытой блузке, величаво прошлась походкой «от бедра» по коридору, цепляя репейные взгляды сослуживцев и отражая молниевые разряды сослуживиц. Невозмутимый вид красавицы свидетельствовал о том, что ни одно ни другое ее сейчас не беспокоит.
Заметив Пучкова, девица впервые за все время улыбнулась, затем, приблизив фаянсовое личико к его переносице, сказала ехидно прищурив глаз.
— Не желаете с наследником познакомиться, Игорь Николаевич? Решайтесь —не пожалеете. Увидите, какой задорный карапуз получился, в папочку весь. И тут еще такое дело, — добавила она, по-хозяйски поправляя на начальнике галстук. — Раз ответ на вопрос «Кто виноват?» теперь ясен, предлагаю вам в свою очередь озадачиться на тему «Что делать?». Это я в том смысле, что памперсы нынче больно кусаются.
У генерального от такой новости упала челюсть и подпрыгнула температура. Он стоял, вытянувшись в струнку, перед молодой нахалкой и молча разевал рот, не находя, чем крыть. Да и что тут, возразишь, коли рыло в пуху? Нечего самому греховодничать было, блуд чесать. Легко сказать, как будто у него был выбор. У Алены фигура Софи Лорен, улыбка Джоконды и молодость, у Пучкова же средний возраст и бес в ребро.
— Что же вы замолчали Игорек Николаевич? От счастья задохнулись? Так выдыхайте живей, пока я с вашей женой этот вопрос не обсудила. Короче, думайте, папа, думайте… до понедельника.
Перед схватившимся за сердце «папа-данцем» черным по белому замаячила перспектива жизни на две семьи со всеми ее прелестями. Новоявленный папаша почувствовал себя беспомощным карасем на Аленкином крючке, где ему теперь еще, по меньшей мере, лет восемнадцать болтаться.
«Подсекла, так подсекла, — икал Пучков, вытирая со лба холодный липкий пот. — Сегодня эта мерзкая шантажистка денег захотела, а завтра что ей в голову взбредет? Ключи от квартиры попросит? А там, глядишь, еще заявит: «Давай, мол, совсем ко мне перебирайся…» Постой, а не дешевле ли выйдет, не дожидаясь понедельника, самому жене во всем признаться, с повинной явиться, так сказать? Глядишь, если не под амнистию попаду, так хоть «за чистосердечное» поблажка выйдет. Супруга у меня женщина хоть и гордая, но великодушная. Расстроится, конечно, в близости откажет эдак до весны, но не погонит, скорее всего. Ради наших детей, во всяком случае, не выгонит».
Он живо представил себе их мелкую — Машку. Любимица всей семьи, такая из себя чувствительная, ранимая. Как вскинет на отца влажные, проникновенные, точно у молодой косули глаза, так не заметишь, как на айфон новый раскошелишься. А еще дочка зверушек всяких жалеет, кота вон на днях с помойки приволокла вшивого. Вечер напролет в голос выла, пока этому мурлу в коридоре не постелили.
Игнат, тот вообще особая гордость —  круглый отличник, почти уже медалист. Весь в Игоря Николаевича: тот же технический склад ума, такая же отцовская обстоятельность. В Бауманку сейчас усиленно готовится, в армию чтобы не загреметь.
От мыслей о детях по телу Пучкова разлилось приятное тепло: «Семья —  вот главная ценность в жизни. Пора завязывать со своими амурными приключениями. Хватит —  нашлялся за двадцать-то лет, аж до тяжких телесных последствий уже догулялся».

Вечером Пучков не спешил домой. Точно кот, застуканный у банки со сметаной, боялся переступить хозяйский порог. Ему казалось, что домашние про него все уже знают, ну или хотя бы догадываются. На улице давно зажглись фонари, а глава семьи, досаживая вторую пачку «Кэмела», сидел перед домом на лавочке, тер виски и думал, думал.
«Как же ей обо всем рассказать, какими словами объяснить? —  вопрошал себя Пучков, вытряхивая из пачки последнюю сигарету. — Так, чтобы и пожалела меня жена, и простила. Даже представить жутко, какой шок вызовет у порядочной женщины та грязь и мерзость, которую он перед ней выложит. Она ведь так беззаветно ему верит. После ночных гулянок не обнюхивает, по карманам в поисках компромата не шарит. И тут —  получите, значит, не благодарите. А ну, как сердце не выдержит? Нет, только не это. Должно, должно быть более мягкое средство для урегулирования этого скверного вопроса».
Однако других решений, кроме того, как сдаться на милость жены или секретарши, он не находил. И вот, когда мужчина уже был морально готов подкинуть монетку, его осенило…
«Слушай, а может быть приплод и не мой вовсе? — ударил себя по лбу Пучков, удивляясь, что такая простая мысль не пришла ему в голову изначально. — Мало ли, с кем эта цыпа помимо меня якшалась.  Сам же видел, как ей Супрунов цветы дарил без повода. А сколько раз она поутру из «Ауди» юрисконсульта выпрыгивала? Вот будет номер, если она от кого-нибудь другого понесла, а в «счастливые отцы» меня записала».
Как утопающий за соломинку, он уцепился за одолевшие его сомнения, воплотившиеся в итоге в весьма интересный и настолько же коварный план.
На следующий день Пучков отправился к Алене в гости, якобы с тем, чтобы полюбоваться на своего новорожденного дитяти и заодно обсудить условия капитуляции.
«Вроде похож, — задумчиво вертел он в ватных руках вещественное доказательство своего преступления. — Такая же ложбинка на переносице, такие же волосенки редкие. Или же, все-таки не очень похож? Плечи, понимаешь, узковаты. Да уж, сложна задачка с тремя иксами, сам черт не разберется. То ли дело у зверушек —  понюхал под хвостом и порядок. А в целом похож, похож, конечно, определенно похож... но не очень...»
 Убедившись, что эмпирическим путем ответа на животрепещущий вопрос он не получит, мнительный папаша приступил к активным действиям.
Улучив минутку, когда Алена вышла в коридор провожать няню, Пучков достал заранее припасенные маникюрные ножницы, и (Ну, с Богом!) воровато отхватил ими с темени младенца жиденькую кучерявую прядку.
— Как-то так, братец, ты извини уж...
После того, как главное дело сегодняшнего вечера было сделано, его уже ничего не держало в доме бывшей пассии. Пучков, кисло-сладко улыбаясь, показал ребенку «козу» и, оставив на столе недопитый чай, униженно откланялся с обещанием озвучить окончательное решение «на той неделе».
Гарантировано установить отцовство в наше просвещенное время, как известно, не проблема, было бы желание и деньги. И того и другого у Пучкова хватало.
Все неделю, пока готовилось заключение по генетической экспертизе, он ходил окрыленный надеждой и с лукавым смирением поглядывал на шантажистку.
«Вот будет хохма, если вдруг окажется, что не мой, — вдохновлял он себя. — Коли ребенок чужой, тогда вообще рассуждать не о чем. Я не я и кобыла не моя. Пусть тогда любодейка с прицепом хоть обзвонится жене со своими нелепыми притязаниями. Буду твердо стоять на своем: «Ничего не знаю, ничего не ведаю, навет и точка, происки какой-то гулящей девки, интриги подковерные». А если совсем прижмет — зайду с козырей и тест выну».
 От таких мыслей настроение Пучкова поднималось. Он розовел, распрямлялся и принимался кушать с удовольствием.
В среду ему позвонили из лаборатории и пригласили явиться за результатами. Пучков, забыв про все на свете, сорвался с ответственных переговоров и помчался на всех парах в медицинский центр.
Через полчаса он уже держал во влажных ладонях заветное заключение. Строчки так и прыгали у него перед глазами. Наконец, сделав над собой невероятное усилие, он зачитал приговор: «Отцовство Пучкова И.Н. не установлено. В представленном биологическом материале предполагаемого отца обнаружена хромосомная аберрация в виде синдрома Клайнфельтера (47, ХХY). Предварительный диагноз —  стопроцентное мужское бесплодие...».
«Это как же оно так! —  Пучков стоял прибитый и пыльный, как будто бы на него только что рухнул потолок. — Это куда же оно это...»

Он упорно перечитывал и перечитывал последнюю строчку, но результат, тем не менее, оставался неизменным —  сто процентов выстрелов, произведенных Пучковым за двадцать с лишним лет его похождений, были «в молоко». Ему хотелось скулить от бессильного желания что-то исправить и рычать от глухой злобы на весь мир одновременно. Сквозь обрывки несвязных видений и невнятных образов, у Пучкова мелькнула издевательская в своей несбыточности мысль: уж лучше бы это был его ребенок.