Нана и Мохан. После сумерек богов 10

   Нана с любопытством принялась рассматривать ту, что опередила её, заняв место богини любви в пантеоне Сварога.
   Это была рослая стройная богиня, шестнадцати-семнадцати лет на вид. У неё были светло-русые волосы, заплетённые в две толстые длинные косы. Красота её... Тут Нана обнаружила, что для сильного божества, тем более, взявшего на себя роль богини любви, лицо Лады простовато. Делал его таковым прежде всего маленький аккуратненький, но вздёрнутый курносый нос и ещё пухлые щёки с бледноватым розовеньким румянцем, к тому же усыпанные конопушками. Небольшое количество веснушек на носу и около него может придать изюминку красоте, но избыток их явно служил недостатком, особенно божественному лицу. Достоинством его были, может, крупные бирюзовые глаза, с пышными, но не очень длинными ресницами. " - Даже многие смертные могли бы превзойти её в красоте, - подумала Нана. - Она равна нимфам или нереидам, для богини верхней ступени её лицо слишком невзрачно."
Первое впечатление, какое производила Лада - белого и пушистого существа. Она оглядывала зал с какой-то глуповатой робостью и постоянно нервно улыбалась и хихикала, как будто была беззащитна, как ягнёнок в стаде волков. " - Почему она улыбается? - с раздражением подумала Нана. - Она, кажется, прогневила высшее божество и должна иметь виноватый вид и оправдываться, а она ведёт себя так, как будто её должны пожалеть. Она слабоумна?"
   Присмотревшись получше к личику Лады, Нана заметила, что у той узенький лоб, что не свидетельствовало о наличии большого ума. Под этим лбом находились тонкие брови дугой, вопросительно приподнятые. Нана уже была готова сделать заключение о скудоумии этой богини, но тут ей в глаза бросился рот Лады - тонковатые губы, что говорило о ехидстве характера. Возможно, это "белое и пушистое" существо выглядело не тем, кем казалось.
   Лада поклонилась Сварогу, восседавшему на троне, но не слишком низко, не желая выражать покаяние. Она по-прежнему улыбалась, но в бирюзовых глазах её появилась насмешка, упрямство и даже какая-то злобность. Её первоначальная робость начала развеиваться.
   Нана ожидала, что бог Неба, так разгневавшийся непокорностью Лады, снова раскричится, но, очевидно, он успел взять себя в руки за время, пока Перун отыскивал свою жену и вполне спокойно вопросил:


   - Что скажешь ты, Лада, почему не явилась на званый пир вовремя? Ведь ты знала, что перед началом пира я собирался представить всему пантеону свою дочь.


   - Прости, Сварог, - произнесла она, - я гуляла по лесу, собирала землянику, слушала пение птиц... Да вот как-то подзабыла про пир на небе.


   Нана чуть не открыла от удивления рот: голос Лады совсем не соответствовал её хоть и не блиставшему яркой красотой, но всё-таки нежному облику юной девушки. Он басил, басил, как у смертной мужеподобной тётки, прокурившей гортань обилием сигаретного дыма. Нане подумалось, что от существа с несовершенной красотой и ужасным голосом и следовало ожидать плохого поведения, вплоть до проявления непочтения к верховному богу.
   Сварог чуть улыбнулся краешком губ - снисходительно, но не добро.


   - Взгляни, Лада, вот моя дочь, Злата, - он показал ладонью на сидящую за столом Нану. - Она будет новой богиней любви в нашем пантеоне. Но ты не огорчайся, Лада. Тебе тоже найдётся занятие. Ты можешь быть помощницей моей дочери. Рожаница - это тоже почётно.


   Лада навела на Нану взгляд злых насмешливых зеленовато-голубых глаз. Нана слегка кивнула ей, но даже не подумала встать в знак приветствия. Дерзкую выскочку следовало проучить пренебрежением. Ладе явно хотелось сказать что-то против того, чтобы перейти из статуса богини любви в ранг её помощницы, но она не решилась, видимо даже её упрямый ум сообразил, что возможно перегнуть палку и всерьёз разгневать верховного бога.


   - Садись, Лада, за стол, - произнёс Перун, указывая на одну из лавок.


   Но Лада раздражённо дёрнула плечом:


   - Я сама знаю, где мне садиться! Не указывай мне!


   Она обошла стол, приблизилась туда, где сидела Нана и, потеснив локтём сидевшую рядом с Наной богиню Живу, пролезла между ними. Именно - пролезла, а не села, как подобает божеству: аккуратно подняться в воздухе над полом на высоту лавки и опуститься, никого не задев. Лада же плюхнулась на лавку и перекинула ноги, пихнув узкими носками красных сапог бедро Наны. Нана возмутилась было, но промолчала. Позже она разберётся с этой нахальной невежей Ладой, поучит её манерам. Но не на пиру.
   Тут Нана заметила, что светло-русые косы Лады отливают чем-то бледно-зелёным. Не так, конечно, как у русалки - цвет тины, но зелень струилась каким-то странным налётом. Нане стало смешно и она едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.
Потом ей подумалось, что Лада не стоила того, чтобы её персоне уделяли слишком много внимания. Нана решила попробовать каждое из блюд за столом, чтобы впоследствии материализовывать себе то, что понравится. Уж если не нашла суженого, так побаловать себя кулинарными изысками!
   Пробуя то одно, то другое за столом, Нана украдкой рассматривала лица богинь, сидевших напротив. И как бы ей ни хотелось думать о Ладе, всё равно в голову лезли сравнения с другими женскими божествами из нового пантеона её отца.
Лада явно уступала в красоте другим богиням. Даже хищная красота Мораны показалась Нане интереснее. Богиня смерти и зимы чем-то смахивала на сову, но это не обезобразило её, а даже шло ей, как Гаятри её скромность и робость. У Мораны был маленький аккуратный острый нос, чуть загнутый книзу, но как бы тонко выточенный и поэтому, скорее, придавал шарм лицу богини, чем уродовал его; большие серые глаза смотрели умно и в них, казалось, навсегда застыло что-то вопрошающее; над этими мудрыми глазами поднимались наискосок прямые тёмные брови; белые, как снег, волосы, были распущены по плечам густыми прямыми прядями, напоминающими сугробы.
   Лада не брала в рот ничего из угощений на столе, только попивала брагу, время от времени заговаривая с кем-нибудь и разражаясь непонятным смехом к месту и не к месту. И как её басистый голос не соответствовал её девичьей внешности, так и смех не подходил её грубому голосу: он был визгливый, высокий, очень нервный. Ещё она постоянно болтала ногами под столом, то и дело задевая ноги Наны. Нане пришло в голову выплеснуть в лицо этой богине брагу из кубка. А почему бы и нет? Наверняка отец её поймёт и не рассердится.
   Но настроение Лады неожиданно перекатилось в другую крайность и она, закрыв ладонями пухлое конопатое лицо, разрыдалась. Плечи её вздрагивали, она вся тряслась и плачущие звуки, которые она издавала, с каждой минутой по нарастающей становились всё громче.
   Нана бросила взгляд на отца. Бог Неба вовсе не смотрел в сторону Лады, абсолютно игнорируя поведение той. Он был весел и о чём-то непринуждённо говорил с Перуном, сидевшим по правую руку от него, как первый помощник в пантеоне. Перун также не обращал внимания на то, что происходило с его женой. Велес, второй помощник Сварога, восседал по левую руку и также даже глазом не повёл.
   Остальные же члены пантеона, вместо того, чтобы брать пример со своего правителя и подражать его поведению, которое, безусловно, было самым правильным, сотворили неописуемую глупость: они все уставились на Ладу, потом и вовсе пошла несуразица, потому что плачущую начали спрашивать о причине слёз. Все, кроме Наны, понявшей, что той обидно стать всего лишь богиней-роженицей после того, как сама себе назначила статус богини любви.
   Дальше начался сущий идиотизм. Богини средней ступени повылазили из-за пиршественных столов, окружили Ладу и принялись гладить её по волосам и по плечам, сюсюкая, как малому ребёнку и упрашивая её не плакать. Это дало совершенно поганый результат: Лада разразилась такой истерикой, с такими воплями и проливанием слёз, что утешительницы бросились от ней врассыпную. Она выскочила из-за стола с прытью кошки, села на пол, принялась раскачиваться в разные стороны и по кругу, затем улеглась и начала кататься.
Нана тогда подумала: " Как же это в месопотамском пантеоне твердят, что моих истерик невозможно вынести? Вот Лада - это настоящий мастер истерики, куда уж мне до неё!"
   И она была права. Лада как будто обезумела: она принялась закидывать вверх ноги и бить ими об пол, платье сползло с них, и они оказались у неё невероятно тощие и абсолютно прямые, как палки. Она не переставала выть, кричать и лить слёзы в три ручья.
   Сварог закрыл пальцами оба уха.
   Нана бросила взгляд на Перуна. То сидел, напоминая собственного идола, вытесанного из дерева, ничего не говоря и глядя перед собой застывшим взглядом.


   - В олимпийском пантеоне тоже есть бог грозы, как ты, Перун, - обратилась к нему Нана. - Ты, наверно, сылшал о нём. Он - царь богов. И у его жены очень крепкие нервы. Наверно, потому, что он не позволяет ей нервничать.


   - Неужто идеальный муж? - блеющим высоким смехом хихикнул Велес.


   - Идеальный не идеальный, но когда он подвешивал Геру между небом и землёй, прикрепив к её ногам утяжелители и с оттяжкой хлестал её хлыстом, то после этого все проблемы и неудачи казались ей сущими пустяками.


   - Что ты скажешь на это, Перун? - снова смешливо проблеял Велес.


   - Я люблю её, - пробасил свароговский громовержец.


   Нана прислушалась к флюидам чувств, исходивших от Перуна и проанализировала их. Да, на самом деле влюблённость присутствовала, но она была полна боли, беспокойства и тоски, а не радости, умиротворения и жизненной силы. Это была такого сорта любовь, которую называют болезнью.
После пира Нана, оставшись наедине с отцом, возмущённо проговорила:


   - Зачем, отец, ты позвал меня в этот пантеон, если здесь уже есть одна богиня любви?


   - Да какая она богиня любви! - с досадой поморщился Сварог. - Божество она, безусловно, сильное. Если бы она поискала себя, то открыла бы в себе способности, что могли бы укрепить этот пантеон. Так нет же, делает то, что у неё получается плохо. Выдаёт желаемое за действительное. Я бы сказал, что она умеет вызывать чувства, но не любовь... Сродни привороту ведьминскому. Только приворот ведьмы держится недолго, а тут на время растянуться может. Не любовь, нет, любовная болезнь. Вот такие чувства она у Перуна вызвала своими силами.


   - А она не так глупа, как кажется, - заметила Нана. - Выбрала себе лучшее из того, что есть. Самого высокопоставленного из богов, что после тебя.


   - Она и меня в свои сети поймать пыталась. Даже распустила слух для своих адептов через пророков, что, якобы, она моя жена. Но потом поняла, что мужем я ей стать бы не смог, даже если бы хотел, придумала, что она моя дочь. Вот смертные и маются, не могут понять, жена она Сварогу или дочь! - засмеялся бог Неба.


   Нана, обычно всегда поддерживавшая отца ответным смехом, если он веселился, на этот раз даже не улыбнулась.


   - Однако, она проявила неуважение прежде всего к тебе, как к царю богов! - воскликнула она. - И ты довольно спокойно сносишь это, отец.


   - Эта богиня не так давно начала жить на белом свете вне Хаоса и многого не понимает. Мне с такой строптивицей ещё не приходилось иметь дела, но пусть уж лучше показывает свой истинный характер, чем затаится и всадит нож в спину, как та...


   Нана поморщилась:


   - Честно признаться, эта Лада вызвала у меня желание, какого раньше никогда не было! Не поверишь, но мне хотелось, чтобы Перун вскочил со своего седалища, схватил свою сумасшедшую жену за косы и протащил её по всей вселенной, а потом ещё добавил ей плётки! Никогда я прежде такого не желала! Ни одной женщине! если мужчина поднимал руку на свою жену, это вызывало у меня горечь и отвращение. Я считала это главным недостатком Зевса, что он способен бить жену, пусть даже она это заслужила. А тут мне хотелось, чтобы Лада получила как следует.


   Сварог удивлённо приподнял брови:


   - В самом деле, странное желание! Но ведь есть способы сломать непокорность без насилия.


   - А по мне, так насилие для такой строптивицы в самый раз! Ты видел, как она дёрнула плечом, когда муж попросил её сесть за пиршественный стол, как дерзко ответила? Как она смеет и почему считает, что это ей позволено?


   - Ну, я тоже говорил Перуну, что он должен найти управу на свою жену. Хоть, конечно, и не советовал ему рукоприкладствовать... Негоже для божества.


   - А по-моему, для Лады можно было бы сделать исключение.


   - Что же, дочка, я тебя не узнаю! Ты не выносила насилие над женщинами. Помнишь, когда Энлиль овладел Нинлиль против её воли, ты возмущалась больше всех и кричала о наказании для насильника, требовала ссылки?


   - Отец, зачем ты сравниваешь тихую робкую Нинлиль с этой дикой козой! И попробовала бы Нинлиль так вести себя с Энлилем, попробовала бы ослушаться его или опозорить на пиру! А Перун... Никогда не думала, что бог-громовержец, такой грозный видом, наверняка способный сражаться с огромными вражескими силами, может быть таким безвольным слизняком по отношению к вздорной взбалмошной жене!


   - Порою, с женщиной воевать труднее, чем с вражеской тьмой.


   - Лада - вражеская тьма? - засмеялась Нана. - А по-моему, она - ничтожество. У кого слабые нервы, не может быть вражеской тьмой, он обречён на проигрыш!


   Но прошло не так уж много времени, когда эти слова Наны оказались опровергнуты событиями, последовавшими за этим разговором с богом Неба...
   Воспоминания Наны были внезапно прерваны появлением Эрешкигаль. Бывшая богиня подземного царства тяжело дышала, как будто смертная, пробежавшая пешком дистанцию. Она плюхнулась на пуфик напротив Наны. Щёки её горели огнём.

   — Тут такие события! — произнесла она. — Я сделала открытие!..

   — У меня тоже события, — ответила Нана.

   — Я расскажу первая, по праву старшей сестры!

   — Рассказывай ты первая, — покорно согласилась Нана, опустив глазки, — а я уж потом поведаю о том, как ко мне явился Крылатый и начал требовать долг… Я слушаю тебя.

   — Как? — воскликнула Эрешкигаль. — Крылатик явился к тебе? Что ему было надо?

   — Он заявил, что я должна помочь с плодовитостью женщинам Драгнгураса, где Арес недавно учинил войну. Там погибло более десяти тысяч, что ли… Ну, и теперь предводителю Крылатых не хватает эти десять тысяч смертных, видимо, как смертным может не хватать пищи, — в голосе Наны послышалась ирония. — Поэтому женщины Драгнураса должны плодить по двойне или тройне в год, чтобы возместить ущерб.

   — А ты что?

   — А что я? Немного провокации — и его нутро почти вывернулось наружу.

   — И что ж там вывернулось? Давай уж, рассказывай первая, пройдоха, если развела меня на любопытство! Вот ведь хитрая, все вы такие ловкачи, кто действовал в олимпийским пантеоне!

   — Оказывается, Кигаль, Крылатые также не лишены чувств и эмоций…

   И тут Нана пересказала Эрешкигаль разговор с Астиилом.

   — Значит, они живые и у них даже есть личные имена, — произнесла задумчиво Эрешкигаль. — И они пока не демонстрируют силу, если ты так дерзко разговаривала с ним, а он в ответ обстреливал тебя фразами, дающими понять, что ты его обидела. Властям и Силам боги не давали личных имён. А вот я… У меня на глазах огромный грузовик сбил мужчину средних лет. Очень крепко сбил, смерть наступила мгновенно. Тело отлетело на тротуар и ударилось головой о фонарный столб, раскроив её так, что мозг потёк… Но это ерунда, а странно было то, что я не увидела характерной тени на умершим телом — вышедшей из него души.

   — Но душа не может остаться в теле, из головы которого вытек мозг! Смертные не живут без мозга!

   — Я глазам не поверила. Даже приняла невидимость и хорошенько обследовала тело, когда его увезли в морг. Там не было души. Никогда. Даже когда оно было живо.

   — Да как же могло тело жить без души?!

   — Я сейчас всё объясню. Мне снова пришлось устроить спиритический сеанс прямо в морге, где летало душ над своими умершими телами, ну прямо как мух над… Я спросила их: что это такое? Почему тело без души?.. И они ответили: так бывает… Тело живёт без основной движущей силы, выполняя программу, заложенную в само тело и создавая иллюзию полноценного человека с видимостью желаний и эмоций. Что-то вроде робота с очень расширенной программой. Мертвец, что ест, пьёт, разговаривает, совокупляется, размножается, спорит, смеётся, ругается, дерётся, якобы проявляет те или иные чувства, вплоть до игры в любовь.

   — Надо же, мы боги, но всё-таки есть в этом мире что-то, что может удивлять даже нас! Ведь прежде такого не было: живые мертвецы! А твои души умерших не просветили тебя, кто мог всё это организовать?

   — Это задумка демонов. Ещё с тех времён, когда им стало известно, что однажды в этот мир явится Калка и уничтожит их. У них был расчёт заранее приготовить себе тела, в которые могли бы вселиться их основы, после того, как их собственные долгоживущие тела будут уничтожены. Но, видимо, после смерти от огненного меча Калки ничего это у них не выгорело. Скорее всего, демонские основы утянуло в Хаос или есть другие варианты, но телами людей, лишённых души, они овладеть не сумели. И вот, очередной бред этого мира: на земле существуют миллиарды биороботов, не ощущающих вкуса жизни и не понимающих её смысла, пустых тел, живущих по сценарию, они занимают пространство, потребляют ресурсы и даже творят преступления, плетут интриги, отнимают жизненные блага у обладателей человеческих душ. Бессмыслица. Паразитизм на теле человечества. И это при том, что в пространстве скитаются сотни миллионов бестелесных душ, которые никак не найдут себе тех, кто мог бы их родить, дать возможность жить во плоти. Те, кто рожает детей, зачастую дают жизнь всего лишь оболочкам без души — так устроили демоны. Демонов уже нет в этом мире, но то, что они заложили, действует. В мире нарушена гармония смертей и рождений. И это… Хорошо.

   — Ну, да, — кивнула Нана. — Человечество не сможет само восстановить эту гармонию, без помощи богов. Значит, у нас есть ещё одна возможность подчинить себе отбившееся от рук человечество, хотя бы тем, что подчинившимся мы сможем помочь родиться, обрести тело.

   — И не только родиться. А куда девать миллиарды пустых двигающихся и бормочущих оболочек? Уже сейчас можно сделать их пристанищем скитающихся душ умерших.

   — А это возможно?

   — Возможно. Я сделала это!

   — Когда же ты успела?

   — Ещё в морге. Я обнаружила там ещё одного шагающего-болтающего мертвячка — мужчину, простого санитара. Он там мыл полы и взгляд у него был пустой, прямо как у жмуриков в морге, чьи глаза невозможно закрыть и их обычно закладывают монетами. Я втолкнула в неё одну душу, мужчины, давно скитающегося без тела. И она там зацепилась. Но… Я воткнула её в живое тело не просто так. Эта душа дала мне клятву. Клятву быть податливой и прислушиваться к проповедям пророков, которые однажды появятся и начнут внедрять культ нового пантеона из старых богов.

   — То есть, на Земле уже сейчас могут появиться миллиарды людей с душами, давшими клятву прислушиваться к пророкам нового пантеона? И уже очень скоро мы можем обрести миллиарды адептов?

   — Теоретически — да. Если мне помогут другие боги, чья деятельность была связана со смертями и рождениями. Это будет титаническая работа, но она стоит того. Адепты сейчас важнее всего… Всё было бы весьма просто и сладко, если бы не эта поганая загвоздка — Силы, Власти и Крылатики, вбившие в свои головы, что люди ничего богам не должны. И не знаешь, чего от них ждать. Своих адептов мы приобретём не раньше, чем решим проблему с ними. А время-то уходит… И его отнимает у нас высшее существо, назвавшее себя Человеком!

   — Не так уж много времени и ушло с тех пор, как мы выбрались из Тартара. У нас есть в запасе несколько веков. Хотя, я согласна с тобой: нынче надо беречь каждый день, чтобы накопить силы к уходу. Сила сейчас всего важнее. О ней бы думать, да вот у меня в голове только свадьба с Моханом — и всё тут. И можешь снова говорить, что я курица без головы!

   — Да, наверно, любовь — это страшная, порабощающая сила, — задумчиво произнесла Эрешкигаль.

   — Не буду спорить. Не поверишь, — Нана сладостно улыбнулась и заломила руки, — мне кажется, во мне горит каждая клеточка тела, так я жажду стать женой Мохана! Он слишком уважает меня и не хочет до свадьбы овладевать мной, хоть и знает, что у меня были мужчины. Я ценю его уважение, но мне уже снится постель с ним, его руки, губы… Каждый раз, пробуждаясь утром, я вынуждена перемещаться на один из полюсов, чтобы нырнуть чуть ли не на самое дно холодного океана, под лёд, ослабив в теле защиту от холода, чтобы остыть от любовного жара! Вот что со мной происходит, Эрешкигаль!


   Через два дня страсти Наны, наконец, были удовлетворены: состоялся её свадебный пир с Моханом, на который сошлись почти все божества пантеона Тримурти. Не явилась Майя, хоть и была приглашена, не смотря ни на что.
   После того, как Майя, приняв незначительную толику вина истины, раскрыла то, что тайно правила Тримурти, имея сильное влияние на Брахму, у неё обострились взаимоотношения со всем пантеоном. Многие боги проявили к этому интерес и выяснилось, что почти все несуразицы, что творил Брахма, приносившие крупные неприятности пантеону, происходили под влиянием Майи, к которой это верховное божество слишком серьёзно относилось и было слишком высокого мнения о её умственных способностях. На Майю посыпались упрёки, которые её взбесили чуть ли не до безумия.

   — Я была права!!! — исступлённо орала она. — Я наполняла событиями наш пантеон, это я сделала его ярким и интересным и уникальным! Это я сделала его вечной загадкой для смертных, это благодаря мне мы до сих пор пользуемся их вниманием, это я заставляю их думать о нас, философствовать, искать объяснения поступкам богов! И все войны, потери, переживания, проигрыши и победы, что пережил пантеон — разве это не стоило того, чтобы стать тем, кем мы стали?!

   Но на этот раз у богини лжи, обладавшей даром убеждения, не получилось заставить поверить ей, что она поступала правильно. Уж слишком много бреда и нелепицы творилось веками и ведь никто не мог понять, где корень зла, а теперь он проявился и вместо покаяния сумасшедшим голосом орёт о своей правоте.
Отношение к Майе изменилось. Её стали бояться и избегать общения с ней, рассуждая: «Она опаснее, чем кажется, если столько веков владела разумом самого Брахмы и создавала историю нашего пантеона!» Она оказалась байкотированной всеми, кроме Бухдеви и ещё Сарасвати, которая также отказалась отправиться на свадебный пир Вишну.

   — Эта богиня олимпийского проявила неуважение ко мне и недостаточно пожалела об этом! — с сердцем говорила Сарасвати. — Или она считает, что если я больше не жена Брахмы, то я не великая богиня и ко мне не нужно проявлять должного почтения, что она решилась проверять меня, напоив этим вином истины без моего согласия?

   Обида на будущую новую жена Вишну сблизила Майю и Сарасвати. Они много говорили о своей обиде, это превратилось у них в какой-то почти приятный ритуал. Обе любили смаковать страдания, это давало им ощущение какой-то значимости, весомости и дружбы против общего врага, который, конечно, был виноват во всех их неурядицах.
   Однако, как бы враждебность по отношению к Нане не сблизила Майю и Сарасвати, новости о том, что Майя, оказывается, была ещё одной женой Брахмы и ею осталась, породили сомнения в вечно мятущейся сущности Сарасвати.
   Боги, возмущённые тем, что Майя верховодила Брахмой и это не принесло добра, требовали у этого бога, чтобы он развёлся с богиней иллюзии. Но это оказалось невозможно из-за клятвы, данной Брахмой, что, женившись на Майе, он не разведётся с ним, пока она сама не потребует развода.

   — А я не потребую развода ни за что! — гордо заявила Майя богам.

   Сарасвати это уязвило. Когда она и Гаятри приняли решение оставить Брахму одновременно, она была уверена, что бывший муж, оставшись один, заскучает именно по ней, Сарасвати, и придёт умолять вернуться именно её, а не Гаятри. Она была убеждена, что Гаятри были всего лишь ошибкой Брахмы. Она твёрдо верила, что Брахма любил только её вернуть захочет только её. Но бывший муж не спешил это делать и не похоже было, чтобы он страдал. И зачем ему страдать, если у него про запас была ещё и третья жена?
   Сарасвати хотела снова восстановить свой брак с Брахмой. Оставшись без него, она вдруг поняла, что утрачивает свой статус всеми почитаемой богини в пантеоне, теряет к себе интерес. Вот Лакшми — другое дело. Та была также разведена с Вишну, имела нового мужа и её давно никто не видел в пантеоне Тримурти, но её по-прежнему вспоминали, на неё всё ещё равнялись, её имя звучало громче других.
   Да и у Гаятри дела шли отлично. Однажды возле её дворца, выстроенном на острове в зоне экватора появился могучий прекрасный бог, не похожий ни на одного бога из Тримурти. И вот, Гаятри порхала, как бабочка, от счастья, потому что бог поселился в её дворце вместе с ней, хоть и не желал показываться другим богам, и она купалась в его любви, которой, казалось, больше, чем воды в мировом океане…
   Узнав о том, что Нана пособила Гаятри встретиться с мужчиной мечты — бывшим царём олимпийского пантеона, Сарасвати почувствовала себя оставленной в дураках. У неё обострилось мнительность, что боги Тримурти смеются за её спиной, что она своими руками разрушила своё счастье, что теперь она никто и это нельзя исправить.

   — Ну, вот, теперь ты единственная жена Брахмы, — с горечью говорила она Майе. — Что с того, что боги стали избегать тебя? Не вечно так будет. Жена Брахмы, одного из Тримурти, не может быть вечно пренебрегаемой. Рано или поздно ей всё простят за её высокое положение. Когда-то мне так повезло, что Брахма полюбил меня и взял в жёны! И почему я это не ценила, зачем злилась из-за Гаятри, зачем ушла в тот день, когда Калка убил всех демонов? Как бы я хотела всё вернуть!

   — Я могла бы тебе помочь стать второй женой Брахмы, — ответила Майя. — Я могу поделиться мужем. Я не жадная.

   — Как? Разве ты не ревнуешь? Разве не хочет каждая женщина стать единственной? Ну, я тогда позволила Гаятри остаться, чтобы было кого унижать и выгодно смотреться рядом с таким жалким существом, как она, но что задумала ты, богиня лжи?

   — Я не ревную. Самое глупое чувство на свете — это ревность. Как и любовь к мужчине. Почему бы не поделиться своим мужем с той, кто стала твоим другом? С подругами надо делиться всем. Даже мужем. Таков мой принцип.

   — Труднее всего делиться мужем. Уж на что эта Гаятри ничтожнее меня и я держала её на задворках моей семейной жизни с Брахмой, но ревность всё же одолевала меня время от времени. Как же я буду делить его с тобой? Мы будем делить его постель по-очереди, а не тогда, когда я позволю? Ты же не станешь второй после меня, как Гаятри? Ведь это ты будешь первой?

   — Я буду той, кем была раньше — ни первой, ни последней. Брахма и раньше делил постель и с тобой, и со мной и ты об этом даже не знала. Так может быть и дальше. Ты не будешь знать, когда я буду с ним.

   — Но я буду знать о том, что это происходит, что в его жизни есть вторая женщина!

   — И что с того? Что в этом плохого?

   — Брахма должен любить только меня!

   — Пожалуйста. Пусть любит. Я даже могу заплести его извилины в мозгу так, что он поверит в то, что снова тебя любит. Богиня иллюзий всемогуща! А меня пусть не любит. Мне нужен только статус супруги Брахмы. И тебе тоже. Неужто твоё сердце когда-нибудь томилось от любви к нему? Ты всегда была полна злости и раздражения на все его поступки. Разве такие чувства живут в сердце женщины?

   — Может, ты и права.

   — Это правда. Я богиня лжи, но в лжи больше всего правды! Каждый, кто не слепой и не безумный, поймёт это. Стоит только открыть глаза на ложь — тут и станет видна правда. В чём же моя вина, что многие предпочитают быть слепыми? Что имеющие уши, не слышат? Что обладатели зрячих глаз не видят? Что разумные существа не желают думать? Я богиня лжи, но я же и богиня правды. Только никто не хочет этого признавать. Так что ты скажешь, Савитри? Станем мы лучшими подругами, будет ли наша дружба так сильна, что мы разделим одного мужа на двоих, один трон на двоих, одни мысли тоже на двоих? Станем опорой друг другу, доверим свои тайны, обменяемся всем, чем владеем? Разве такая дружба не первыше любви к мужчине, к тому же, недостойному, у которого только что и есть, что статус одного из правителей богов?


   Майя говорила своим вкрадчивым убаюкивающим голосом и с каждой минутой Сарасвати овладевали мысли, что богиня иллюзий права и, послушав её, можно на самом деле обрести выход из затруднительного положения в котором оказалась она после развода.

   — Дружба и есть самое главное. Не любовь. Не личные помыслы, — продолжала Майя и вибрации её речи налипали на мозг другой богини, как свежая паутина, — не амбиции, не желания. Только дружба поможет нам победить врагов. А самый опасный враг тот, кто проникает в твоё тело, в твой мозг. Наше главное тело — наш пантеон. И именно в его тело проникает эта зараза — Инанна-Афродита, растоптавшая твоё и моё достоинство, захватившая одного из Тримурти, Вишну, чтобы стать на нас своими пятками, унизить всех богов! Вишну уже не остановить, она так запорошила ему мозг любовью, что никто и не решится сказать ему что-то против этой свадьбы! Но это не значит, что после свадьбы нельзя будет расторгнуть этот брак. Тут просто нужна решимость, смелость и слаженность. Я просто хочу открыть глаза Вишну на правду, хочет он того или нет. Через ложь он увидит правду! И мы вернём Лакшми в наш пантеон. И восстановим её брак с Вишну. И у него будет вторая жена — Бхудеви. И Парвати снова станет женой Шивы. И у него появится вторая жена. А может, и третья, и четвёртая. Но ты помоги мне. Я помогу тебе снова стать женой Брахмы. Я верну тебе его любовь! Я отдам тебе его, я даже совсем отдам его тебе после того, как мы вместе совершим спасение нашего пантеона! Мне для подруги не жаль ничего. Я отдам тебе моего мужа, а сама отойду в сторону, в обмен на свидетельство твоей дружбы!

   Савитри внимательно слушала Майю и та по её глазам поняла: Сарасвати ей верит.
   И выложила той свой план.
Нана и не подозревала, какие тучи сгущались над ней. Она была пьяна от счастья, обряжаясь к свадьбе и богини из пантеона Тримурти помогали ей в этом. Среди них была и Гаятри, просто не имевшая слов от чувства благодарности богине любви за то, что мужчина её грёз — Зевс так быстро достался ей после того, как она сама влюбилась в его изображение в книге Шивы. Он стал её любовником и она, захлёбываясь от радости, рассказывала о нём сидевшей у зеркала Нане.

   — Он прекрасен, прекрасен, он чудо! — Гаятри сжимала ладони, глаза её сияли, как звёзды, щёки пылали румянцем и она выглядела не менее счастливой, чем невеста. — Он так меня любит! Я и не знала, что существует такая любовь, что мужчина может забыть обо всём ради женщины, жить одной этой любовью, сходить с ума из-за любви к женщине и не стесняться своего безумия! Он одержим, он смотрит на меня так, как будто я — это весь мир! Я снилась ему в его снах, он сам рассказывал мне, он влюбился в мой облик в сновидениях и решил отыскать меня во что бы то ни стало! Что стоило такому богу, как он сделать это! О, я знаю, Нана, это ты сделала для меня, ты помогла мне, как же я благодарна тебе!

   — А что же Зевс не принял моего приглашения на мою свадьбу и не явился вместе с тобой?

   — Он не готов сейчас показаться на глаза богам своего пантеона. Он считает, что поступил, как слабый, отказавшись от царствования и сильно стыдится этого. Он не может пока простить сам себя и боится осуждения.

   — Как жаль! Ему не стоит так сильно корить себя. Он был сильным правителем, он победил Тифона, когда никто не решался выступить против этого чудовища, но никто не может быть сильным в совершенстве, совсем не имея слабых точек. Взгляни на монолитные глыбы: кажется, ничто не может их развалить, а найди подходящую точку — и пойдут трещины. Гаятри, может ты повлияешь на него, чтобы он снова вязлся управлять олимпийским пантеоном? Боги будут только счастливы. Он должен послушать тебя, ведь он так тебя любит! Если он снова станет царём олимпийцев, ты опять станешь женой главы пантеона. И сядешь рядом с ним на троне! Ты прежде сидела на троне?

   — Нет, у нас это было не принято, чтобы жена сидела на троне рядом с мужем. Если бы мы сели на троны с мужьями, то возле Брахмы оказалось бы сразу три трона!

   Богини рассмеялись.
   Из олимпийского пантеона на свадьбе присутствовали только Гермес, Гипнос и Геката, остальных богов, всё ещё подчинявшихся Фемиде, приглашать воздержались. Трудно было предположить, что можно было бы от них ожидать в такие времена — смутные для богов, выдававшие сюрпризы, то приятные и вдохновляющие, то убивающие морально, подавляющие, то такие, которые было трудно отнести к первым или вторым.
Один из таких сюрпризов произошёл прямо на свадьбе Наны и Мохана. Третий глаз Шивы узрел потрясающее видение как раз в тот момент, когда жених и невеста, связав края одежды, обходили жертвенный огонь.
Шива обнаружил местонахождение Метиды и прошептал эту новость на ухо Урану-Ану и Брахме, восседавшим рядом с ним.
И когда молодожёнов проводили в брачную опочивальню, Уран-Ану и два божества Тримурти завели беседу прямо на продолжавшемся пиру, обмениваясь мыслеформами. Выяснилось, что Метида скрывалась в небесных сферах, укрытая особым куполом, охватывающим микромир, уподобленный раю.

   — Как же энергия неба не выдала мне её местонахождение? — удивился Уран-Ану. — И как же этот её маленький рай не был разрушен сразу после окончания сумерек, как все раи?

   — Вероятно, его время не пришло. Не все же раи рухнули одновременно.

   — Но почему же я не сумел выявить существование этого райка в околоземной атмосфере? — заволновался бог Неба. — Прежде я знал, куда и на какой высоте летит каждая птица, как же такое могло оказаться сокрытым для меня? Впрочем… Кто знает силу Метиды, если она сумела остаться незаметной даже для вибраций небесной оболочки. Но я прошу вас, боги Тримурти, держите это в секрете. Ни один олимпиец или бог другого пантеона не должен знать о местонахождении Метиды, даже Нане. А вдруг не возобладают чувства над разумом, возрастёт жажда мести над прагматизмом! Метида может оказаться полезной для наших замыслов. Если нет — тогда только мы будем решать, как поступить с ней за то, что она совершила тогда.

   По окончании пира Уран-Ану, уже знавший координаты нахождения рая Метиды в его небесной обители, послал ей мыслеформу:

   — Я знаю, где ты, богиня. Теперь бессмысленно скрываться от меня. Оболочка твоего маленького рая, я ощущаю, мощна, но нет такой брони, что не смогла бы пробить толпа богов. Мне ничего не стоит сейчас послать мыслеформы, допустим, всем олимпийским богам и ты понимаешь, что их суд, а точнее, самосуд будет ужасен. Но я не хочу это совершать. Если ты сейчас доверишься мне впустишь меня в своё убежище то, возможно — возможно! твоя участь облегчится. Я ничего не обещаю. Всё зависит от того, что я сейчас услышу от тебя.

   Он застыл в ожидании ответа. И через несколько минут в его мозгу прошелестело что-то, напоминающее печальное шуршание опадающих мёртвых осенних листьев: «Да».
Божественная плоть Урана-Ану переместился в заоблачную даль и теперь бог Неба отчётливо видел нечто огромное, объёмное, переливающееся блёклыми, едва заметными даже для глаза высшего существа радужными лучам. И вот, эти струящиеся лучи расступились и перед взором парящего бога предстал великолепный сад, поросший множеством цветов, благоухавших неземным ароматом, деревьев, бросавших благостную тень и где-то вдалеке мирно журчал ручей. Уран-Ану ступил на дорожку между цветами, выложенную розовыми плитками.

   — Приветствую тебя, бог Неба! — услышал он женский голос, чуть сдавленный, грустный. Он как бы доносился из самого пространства.

   — И тебе привет, богиня мудрости! — ответил Уран-Ану, шагая прямо. — Миленькое местечко. А я-то всё гадал, где ты могла бы прозябать всё это время, после того, как твой сын лишился власти, да и жизни тоже.

   — Прозябание уже давно стало моей судьбой и судьба эта не отходит от меня, даже когда все боги стали от неё свободны.

   — Бывали судьбы и похуже. Вот, например, судьба Кроноса. Ему-то точно не дали улизнуть, когда отняли власть. Скинули в Таратар и караулили до тех пор, пока не пришло время и другим богам составить ему компанию.

   — Кажется, тебя это утешало.

   — Я бы не сказал. Это не исправило того факта, что я был предан собственным сыном. Хотя, его тоже можно было бы понять, я был не самым лучшим отцом для большинства своих детей. Но мне бы не хотелось сейчас делать тебя своим духовником, Метида, и каяться в своих грехах или жаловаться на согрешивших передо мной. У меня к тебе очень много вопросов и мне кажется, что ты знаешь на них ответы. И что-то подсказывает мне, что ты не откажешь мне в этих ответах. Тогда я тоже буду сговорчив и не очень злопамятен.

   — Да, я понимаю, у тебя есть повод для злопамятности…


   — Есть, есть! Века прозябания среди смертных, унижения, мои дочери, спящие на дне Тартара, пусть без оков и не страдающие от бессонницы… И я привык, что одна из них была всегда рядом со мной, она была моей спутницей, единственное существо, которое было мне по-настоящему дорого… И ей ли, прекрасной богине любви, было лежать там, на дне этой страшной бездны, после той великолепной судьбы, что была у неё? Но я знаю, что ты пыталась её спасти, ты хлопотала за неё, предложила ей сторону твоего сына, хоть она и отказалась. Именно поэтому я нахожу в себе силы вести с тобой разговоры. И если ты окажешься бесполезной для нашего спасения, то сомневаюсь, буду ли я и дальше молчать о твоём тайном убежище…

   — Уран-Ану. Просто спрашивай — мне теперь нечего таить. Все мои тайны остались в прошлом.

   Садовая дорожка завернула за поворот — и за розовыми кустами выросла беседка из чистого золота, сверкающая густо усыпавшими её драгоценными каменьями. В этой беседке на диване, на горе подушек возвышалась фигура Метиды, облачённая в роскошные одежды, в которых преобладал красный и золотой цвет.
Уран-Ану остановился возле входа в беседку и прямо взглянул в прекрасное, уже подзабытое лицо богини мудрости.

   — Кто тот, кому подчиняются Власти, Силы и Крылатые, созданные твоим сыном? Я знаю, что он называет себя Человеком. Но какое высшее существо могло назваться Человеком, кроме…

   — Да, да, это он, он, наш знаменитый любитель человеков, Прометей, — усмехнулась Метида.

   — Откуда ты знаешь, что это — он?

   — Потому что мы по сей день не прекращаем с ним общения.

   — Вы в дружбе?

   — Я бы этого не сказала.

   Уран-Ану материализовал удобное кресло и уселся в него перед входом в беседку, забросив ногу на ногу.

   — Итак, — произнёс он, — последняя наша встреча с тобой произошла перед началом сумерек, именно тогда ты с таким куражом поведала мне, как сбежала из расплющенной башки Зевса, что Прометей обнаружил тебя, но выдавать не стал, потому что уже тогда лелеял коварные замыслы о том, кто свергнет царя олимпийцев. Мне известно, что этот идиот, будучи и без того наказанным за украденный у богов огонь и прикованный к скале, добавил себе мучений, непродуманно ляпнув, что знает, кто скинет Зевса и займёт его трон, а потом терпя пытки, но не выдавая, кто бы это мог быть. И только после веков невыносимых страданий он, наконец, сообразил соврать, что это, якобы, может быть сын Фетиды, если Зевс сойдётся с ней. Когда его, наконец, помиловали, всем казалось, что его дух сломлен, ан, нет, оказывается, он всё ещё тот же прежний богоборец и человеколюбец, что прежде! Я так понял, Метида, он не побывал в Тартаре вместе со всеми?

   Метида грустно усмехнулась:

   — Нет. Мы с сыном имели глупость помиловать его тогда, нами овладело совершенно не рациональное чувство благодарности за то, что он тогда вычислил наше пристанище, но не выдал нас. Оказалось, что за это он ждал от нас большего: он считал, что может претендовать на статус бога в пантеоне нового хозяина мира. И когда ему отказали, объяснив, что я ему ничего не обещала, что это были лишь мои предположения, что он когда-нибудь получит этот статус он очень, очень обиделся… Ну, и не удовлетворился тем, что его не сбросили вместе со всеми в Тартар и позволили просто жить на белом свете со своими возможностями и в своё удовольствие, также помиловав и его семью. Ты же помнишь эту мятежную душу: при Кроносе ему было мало того, что ему позволили научить смертных распахивать землю плугом, да строить примитивные кораблики. Ему хотелось возвеличить людей до уровня богов. При Зевсе прибавилась ещё одна бредовая идея: сделать всех титанов, перешедших на строну Зевса, обладателями статусов полноценных богов, и опять ему был отказ от нового владыки, обида, а после — и этот краденый огонь… При моём сыне тоже было кое-что… А, право, даже я, богиня мудрости, не могу понять мотивов Прометея — сделать людей подобием богов, это позволило мне сделать вывод, что это его сумасшествие.

   — Допустим. Но ведь есть такого рода сумасшедшие, которым всё удаётся. Есть сумасшедшие и среди богов, и среди людей, внедряющие в жизнь самые сумасшедшие идеи. Вот и меня интересует: как он переманил на свою сторону Власти, Силы и Крылатых? Он пошёл по схеме твоего сына, который ещё раньше убедил Власти и Силы служить ему?

   — Схема тут одна: впечатлительность этих творений. Ты же помнишь, как боги во главе с Зевсом созидали Властей и Сил. Чтобы это были настоящие исполнители, а не просто биороботы, их наделили эмоциями и одна из эмоций, самая сильная должна быть именно впечатлительность. Рассчитывалось, что это чувство послужит безграничному восхищению богами, фанатичному кумирству, восторгу, преданности. И поначалу это отлично работало. Но оказалось, что именно впечатлительность и послужила их неверности. Просто нашёлся тот, кто вызвал у них большее восхищение — и они уже на другой стороне. Стоило всего лишь отменить человеческие жертвоприношения и ещё кое-какие мерзости, на которые их прежние хозяева смотрели сквозь пальцы — и вот они уже служат другому господину. Когда Бог созидал Посланников, он также был вынужден привить им впечатлительность. Вот из-за этого и потерял их треть.

   — Эту историю я знаю. Это сделал Свет, очевидно, уболтав этих впечатлительных созданий речами о свободе, достоинстве и несправедливости их творца.

   — А хочешь, я скажу тебе, кто уболтал Света, убедив стать бунтовщиком?

   — Неужели тут тоже приложил старания наш неугомонник?

   — Повторяю: он очень сильно обиделся, что ему не дали статус бога. И, поскольку Властям, Силам и Посланникам было строго-настрого запрещено разговаривать с кем бы то ни было из бывших богов, кроме Света и меня, он через Света и начал действовать. Всё встречался тайком с мальчишкой и заражал его мозг безумием, революционными идеями. Даже обнаружил в нём слабое место: гордыню. Он и научил Света, что требуется говорить Посланникам, чтобы вызвать их интерес к себе. Прометей всегда был речист и темперамент его подобен тысячам ураганов.

   — И такая же сила духа, — задумчиво добавил Уран-Ану.

   — Да, сила духа безумца. Даже у смертных случается такое сумасшествие, когда безумец не ощущает физических страданий. Вот и Прометей, прикованный к скале, только поначалу испытывал невыносимые муки. А после им овладело спасительное безумие, что помогло ему вытерпеть всё.

   — Похоже, Зевс совершил ошибку поступив с ним честно и за его ложь о возможном сыне от Фетиды, что станет сильнее отца, позволил ему остаться бессмертным и вместо него умереть кентавру Хирону. Просто не позволили бы ему принимать амброзию ещё некоторое время — и бунтовщик попал бы в цепь смертей и рождений, как обычный смертный.

   — И не был бы угрозой для всех богов, — добавила Метида.

   — Но тебе-то бояться нечего, не так ли?

   — Не так. Я мать божества, разочаровавшего его также, как Кронос и Зевс, да и Свет тоже.

   — Неужто он надеялся и на Света? И каковы были надежды?


   — Когда на сторону Света перешли треть Посланников, Прометей верил, что они и их предводитель встанут на службу людям, станут совершать невероятно красивые поступки на благо человечества, чем впечатлят всё небесное войско и те также пойдут под начало Света. Будет захвачена власть над миром и тут он, Прометей, и получит статус бога прогресса и покровителя людей. А Свет возьми, да и исполни все его мечты наоборот… У Прометея ведь всегда так выходило: пытался вытащить в боги человеческий род, а в результате кидал его в ещё большее болото. Ну, ты знаешь, что наворотил в этом мире Свет. Недаром смертные называют его — Демон, как будто сущность демона его собственное имя.

   — А что твой сын? Так и считал Света главным бунтовщиком или понял, чьи уши торчали за этим делом?

   — Да, он очень быстро всё понял.

   — А что Прометей? Был ли наказан твоим сыном?

   — Прометей, видимо, был не готов снова нести ответственность за свои деяния и проявил поразительную расторопность. Он бегал от преследования из вселенной во вселенную, там, где правили пантеоны, не попавшие в Тартар и проявлял такие чудеса хитрости, что оказался неуловим до тех пор, пока мой сын не оказался в Хаосе…

   — Чудеса хитрости? Где же они были, когда он болтался прикованный к скале? Откуда могла у него взяться хитрость?

   — Его натура загадочна даже для меня.

   — А где же теперь его убежище?

   — В таком же небесном бункере, как и у меня.

   Уран-Ану нахмурился, между его бровей пролегла складка озабоченности и досады.

   — Я стал плохим хозяином неба, что так плохо знаю то, что происходит в его сфере? Непонятно кто строит мелкие райки над Землёй, а я почему-то об этом узнаю по случаю. Видимо, на уменьшении чувствительности к происходящему в атмосфере сказалось моё длительное проживание среди смертных.

   — Но ведь это не самый худший вариант, не так ли, бог неба? Мне ждать твоей мести за это?

   Уран-Ану пристально посмотрел в лицо Метиды.

   — Послушай, богиня мудрости. Месть я считаю чем-то весьма непрагматичным после того, как узнал о том, что наше бессмертие не безгранично. У меня есть цель: возглавить все пантеоны богов, даже разделив власть с другими несколькими богами и элитой, вернуть на службу богам небесное войско, обрести миллиарды адептов, которые наделили бы меня и других богов колоссальной силой, чтобы нам не был страшен неизбежный уход в Хаос, выйти из Хаоса и снова вернуть себе всё: бессмертие, власть, могущество, способности. А главное, приобрести то, что мы раньше не имели — возможность распоряжаться своей судьбой. И ради этой цели я готов быть гибким, как змея, быть всепрощающим, отключить эмоции и жить одним разумом. Метида, ты понимаешь, что твоя безопасность зависит только от меня. Какой бы великой власти я бы ни добился, я не могу выдать тебе индульгенцию, не смогу и защитить от такого огромного количества желающих отомстить тебе. Но не указать твоим недоброжелателям твоё убежище в моих силах. Более того, даже если кто-то случайно узнает о нём, я сумею запутать небесные ходы, чтобы оно стало недоступно. Как ты считаешь, это стоит того, чтобы в благодарность ты стала пособницей моим замыслам?

   — Я всё-таки богиня мудрости и мне не подобает сотворить такую глупость, чтобы сказать «нет».

   — Фемида лелеет надежду поймать тебя, подвергнуть пыткам и заставить признаться в том, как твой сын обрёл влияние на Властей и Сил, — усмехнулся Уран-Ану. — Теперь мне это известно: всего лишь хорошее убалтывание весьма впечатлительных существ. Что ж, теперь надежда только на хорошо подвешенные языки моих сторонников, не так ли?

    — Полагаю также, ещё на количество и силу сторонников.

   — У меня есть к тебе ещё один немаловажный вопрос, Метида, — произнёс Уран-Ану. — Скажи, как ты сумела обустроить себе такое надёжное пристанище в небесных сферах, тогда как другие раи рассыпались в прах, даже рай Тримурти? И как сумел обустроить себе такое же убежище Прометей?

   — Мой сын в Хаосе, но миллиарды его адептов всё ещё молятся ему, — проговорила Метида. — И, как богиня Аллат, я могу пользоваться частью силы энергий этих молитв. Вот этими силами и был мною построен этот раёк.

   — Аллат?.. Где-то я слышал это имя…

   — До того, как Бог стал властителем мира, я действовала и в некоторых других не очень кричащих о себе пантеонах, так, на всякий случай, как всякая сильная и разумная богиня. Вот и пригодилось. Эту же энергию этих адептов Посланники собирают и для Прометея — вот и у него появилось убежище.

   — Каким же образом общаетесь вы с ним? Вы впускаете друг друга в свои святая святых?

   — Нет, я бы не рискнула ни впустить его сюда, ни явиться на его территорию. Опасаюсь оказаться в ловушке. Мыслеформа, телепатия — и никакого другого контакта.

   — Он недоброжелателен по отношению к тебе?

   — Как и ко всем другим богам.

   — Тем не менее, он контактирует с тобой?

   — Думаю, у него происходит то же, что и у меня: тоска одиночества. Лучше уж говорить с врагом о своей вражде, чем слушать безмолвие.

   — Но у него есть небесное войско.

   — Видимо, они не удовлетворяют его потребности в общении. Не обо всём подряд можно говорить со слугами, не всё выскажешь им, что накипело.

   — Значит, с врагом это более возможно, распускать язык?

   — А почему бы и нет, на кого ещё излить жёлчь, как не на врага. Кстати, благодаря нашему общению с ним мне стало кое-что доступно: портал, позволяющий мне видеть его обитель даже через непроницаемый купол и облако, находящиеся там постоянно.

   — Как такое может быть?

   — О, это была долгая и кропотливая работа, но принцип здесь один: просто ищешь слабую точку в энергетическом покрытии среди миллиардов точек… И однажды находишь, не без чутья богини мудрости, разумеется.

   — Это доступ к его тайнам…

   — Ему некому высказывать их вслух. Они в его голове. А до мыслей другого божества, которые оно не собирается выпускать наружу, ещё не добирался никто.

   — Ты могла бы показать мне его убежище изнутри?

    Метида кивнула головой и провела ладонью в воздухе круг, который приобрёл сначала серое, потом чёрное, затем белой очертание, а после перед изумлённым взором бога неба открылась картина. Белоснежный дворец с резкими прямыми линиями, такой же белый каменный настил вокруг него. Затем дворец как будто частично растаял в воздухе и уже стало возможно увидеть то, что происходило в нём.
Перед взором Урана-Ану предстал огромный зал, с мраморными колоннами и обстановкой, чем-то напоминающей ту, что обычно царила во дворцах на Олимпе.
Затем появился сам Прометей — в чёрный широких одеждах, длинные рыжие взлохмаченные волосы лежали на широких плечах, серые треугольные глаза его были наполнены злостью и тревогой, тонкие брови озабочены сведены к переносице.
Оказалось, что он был не один, а в обществе красивой женщины, облачённой в серебристое платье. У неё были тёмные волосы, нечёсаные, как будто она только что поднялась с постели и не успела привести себя в порядок и такие же, как у Прометея, серо-свинцовые глаза. К своему изумлению Уран-Ану узнал в ней Фемиду. "
— Богиня правосудия контактирует со своим сыном? — подумал он. — Что ж, вроде, после того, как его освободили от цепей и до начала сумерек, он находился с матерью в мире, хоть она и засудила его. Почему бы им сейчас не возобновить отношения?»
   Но Фемида вдруг произнесла:

   — Что нужно тебе от меня, сын мой, что твои слуги подняли меня с постели и притащили сюда силой?

   Складка между бровей титана усилилась, глаза как будто сделались темнее:

   — Что может быть нужно от богини правосудия тому, кто знал одну лишь несправедливость? Конечно, справедливого суда.

   — Неужели твоя мятежная душа так не обрела покоя, Прометей? Мне известно от богини Гекаты о твоих похождениях во время сумерек, я знаю и о том, что ты снова и снова предавал нас, что это ты скрывал побег Метиды и её сына, их укрытие, что стал причиной нашего падения из-за этого. И это мой сын! Сын той, что ненавидит предательство больше всего!

   — Но боги предали меня ещё раньше. Я знаю, они все боялись меня. Их пугал мой потенциал, сила, что способна вырваться из меня. Именно поэтому они мешали моему росту и развитию. Ещё со времён Кроноса…

   — Кронос позволил тебе быть богом человеческого прогресса!

   — И не позволил развивать прогресс дальше примитивного скотоводства и земледелия! Кто бы признал божество, которое чему-то обучило людей и не пошло дальше? Такой бог мог быть забыт со временем!

   — Ты мог бы найти другое применение своим силам.

   — Зачем, если я уже нашёл себя? Потрать я время и силы на поиск себя и найди я другое занятие, мне бы тут же перекрыли все пути! Я всегда был изгоем, я был причиной зависти и ненависти богов!

   — Прометей, я твоя мать и знаю тебя хорошо, каким ты был. Это ты завидовал всем подряд, чужие таланты не давали тебе покоя. Любое яркое выдающееся божество, у котрого проявлялись способности, становилось причиной твоей неприязни и враждебности. Зависть настолько разъедала тебя, что ты ступил на путь безумия и страданий…

    В треугольных глазах Прометея загорелся огонь гнева.

   — Неправда! — прокричал он, сжимая кулаки. — Мне нет причины завидовать никому, потому что я всегда был выше на голову всех богов, во всех смыслах выше! И сила моего духа тому свидетельство или вы все этого не поняли за те века, что я был прикован к скале?!

   Он поднял руку, на запястье которой было металлическое кольцо с куском скального камня:

   — Вот, эта память не о моих страданиях, а о моей победе над всеми вами! Уже тогда я победил. Но, как победитель, я не собираюсь вас миловать. Теперь суд будет над вами, за все ваши несправедливые и жестокие деяния!

   — Ты считаешь себя богом над богами?

   Глаза Прометея зловеще сощурились:

   — Нет, я не желаю быть богом! Я не один из вас! Я — Человек, такое имя я взял себе и считаю, что у меня сущность человека. Не жалкого смертного, нет. Я — образец того человека, которым однажды станут все те, кого вы зовёте смертными. Ваша сила в избранности, а наша, человеческая сила будет в разуме.

   — Ты же знаешь, что и боги тоже умрут.

   — Но ведь не навсегда. Я знаю, о чём все вы грезите: снова вернуть себе власть над миром, заставить людей питать вас молитвами, набраться как можно больше сил за счёт них, уйти в Хаос и вернуться и снова стать богами. Но я вам не позволю. Вам не будет молиться никто!

   — Ты хочешь отомстить?

   — Я хочу всех вас судить. И заставить выполнить свой долг. Люди веками работали на вас, как рабы, питая вас молитвами и жертвоприношениями, а в благодарность получали от вас лишь беды и унижения. Пришла пора богам поработать на людей.


   — Что ж, если учесть, что ты сумел взять под своё начало Власти, Силы и Крылатых, то у тебя есть такая возможность — превратить богов в рабов. Но ведь и у богов осталась их колоссальная сила. Неужели ты считаешь, что боги просто так сдадутся, покорятся?

   — Нет, я слишком хорошо знаю вашу злобность и упрямство. Я тоже думал над этим. Если повторить сценарий сына Метиды, то есть, сковать цепями всех богов и швырнуть в Тартар, а потом достать только тех, кто может служить поставщиком ресурсов для смертных и взять с них клятвы, что они будут служить людям и не восстанут против нового порядка, то тут может быть много неувязок. Тех, кого оставят в Тартаре, могут снова освободить Молящиеся Сами Себе, если уж сделали это однажды. Или те, кого выпустят, хоть и дадут клятвы смириться, а всё-таки придумают, как клятвы обойти и перехитрят моё войско, чтобы выпустить заточённых в Тартаре. И, к тому же, небесное войско больше нет возможности питать амброзией, не знаешь, когда придёт конец им, а значит, и силе. Нет, нельзя рассчитывать на одну только силу. Но ты не зря дала мне имя Прозорливец. Поэтому я решил внедрить всем богам чувство вины, которое и сделает их рабами людей. И ты мне в этом поможешь.

   — Ты уверен?

   — Да, потому что я начну с тебя. Ты богиня правосудия и обязана быть справедливой. Ты станешь судить богов, которых я буду приводить к тебе на суд. И это ты вынесешь им приговор — отдать то, что должны людям.

   — Если бы боги были в чём-то виновны, я настояла бы на суде уже давно.

   Прометей склонился над ней. Лицо его сделалось невероятно бледным, а в глазах появилось бешеное негодование.

   — Боги не виновны? — сдавленным от ярости проговорил он. — Если даже отставить в сторону потопы, которые устраивали боги, чтобы удовлетворять свой гнев и мстительность, губя множество жизней, даже если взять отдельные случаи жестокости и беспощадности, то надо не иметь сердца, чтобы назвать богов невиновными! Вспомни-ка случай, как Аполлон и Артемида расстреляли из луков четырнадцать ни в чём неповинных детей Ниобы только за то, что она что-то там сказала о их матери, что им не понравилось! За слова! Только за слова!

   — Слова словам рознь, — жёстко проговорила Фемида. — Смертные обязаны следить за тем, что говорят о богах, быть осторожны в речах. Таков порядок. Смертным об этом известно. Кроме того, оскорбления богини Латоны были сказаны царицей, а не какой-то там слабоумной рабыней, женщиной, имеющей вес в обществе, к словам которой прислушиваются, на неё равняются женщины низшего положения. И произнесла она скверну не в кругу семьи шёпотом, а публично и были те, кого её слова не возмутили. Аполлон и Артемида имели право наказать кощунницу!

   — Тогда наказали бы лично её, за что же было убивать детей?

   — Боги имеют право выбирать кару провинившимся. Таков закон. Дети Латоны не нарушили закона.

   — Жестокость при Зевсе была законом…

   — Но ведь дети Ниобы приняли мгновенную смерть, без мучений. Если их души были невинны, их ждал Элизиум и новое рождений. Было недопустимо, чтобы они и дальше росли с матерью-богохульницей, научились подражать ей оскорблять богов, этим бы они осквернили себя и понесли бы наказание и при жизни и после смерти. Так было бы лучше?

   — Если закон богов допускал, что человек должен умереть всего лишь за острый язык и мнение о богах, которое, в общем-то, зачастую не являлось таким уж неправильным, то пусть бы умерла сама Ниоба, чтобы, как ты говоришь, не подавать детям плохой пример, хотя я не вижу ничего плохого в том, что человек говорит, что думает.

   — Смерть от Ниобы никуда бы не делась, она была обязана быть сломленной страданиями ещё при жизни. А после отправиться на муки в Аид. Это тоже ты считаешь жестоким? Жестокостью было бы со стороны Аполлона и Артемиды, допустим, только ради забавы устроить охоту на невинных смертных детей, гнать их, как затравленных зверей, а потом лишить жизни. Вот это была бы жестокость, если бы кто-то из богов вздумал мучить смертных ради забавы, тогда я потребовала бы судить злобное божество. Но кто из богов убивал ради забавы, не только ради справедливого отмщения? Кто? Скорее на это способны твои любимые смертные! Вспомни, сколько зла совершили они друг другу просто так, по злобе! Сколько рабовладельцы истязали зависимых от них людей потому что получали удовольствия от страдания ему подобного! Сколько узников страдало в плену, в концлагерях, в лабораториях, где подопытными были люди, сколько голода и болезней было создано искусственно! Скажешь, боги в этом виноваты? И у людей нет своей воли и разума? Ведь они творили это не с какими-то враждебными ненавистными существами — с подобными себе!

   Фемида говорила горячо и страстно, но у Прометея был пустой невменяемый взгляд, как будто он настолько не желал слушать аргументы матери, что отключил разум на время произношения её речей. В это время он напоминал осла, впавшего в ступор, когда это животное невозможно сдвинуть с места никакими побоями или лакомствами.
    Уран-Ану, наблюдая эту картину, сжал кулаки и по его прекрасному лицу заходили желваки.
   Фемида также поняла, что слова её не дошли до разума сына.

   — Я не буду судить богов, — проговорила она. — Не стану помогать тебе навязывать им чувство вины. Хоть пытай. Пытай свою мать. Никакие пытки не помогут мне отступить от моих принципов, от того, что мне дороже всего — закона!

   Взгляд Прометея ожил и в нём заблестели злобные искры:

   — Но ты ведь никогда раньше не знала пыток… Ты не знаешь, что это такое…

   — Я знала мучения в Тартаре. Темнота, цепи, долгая неподвижность, тяжёлые сны. Если бы мне пришлось снова всё это пережить, я бы пошла даже на это ради моих принципов.

   — Да, ради своих принципов ты пойдёшь на что угодно! Ведь это ты тогда приговорила меня к тому, чтобы к скале приковали меня!

   — Ты предал богов и заслужил наказание! Но если бы ты тогда покаялся, а не был слишком горд, ты получил бы прощение быстро, тебя бы не опустили, прикованного в Тартар, если бы ты не разгневал Зевса, заявив, что знаешь, кто лишит его власти, но не скажешь об этом! Ты сам добавил себе страданий и мне тоже — за тебя! Я не умоляла тебя раскаяться? Вспомни, сколько твоих родных просили тебя не упрямиться, но кто же в силах сломить твоё упрямство!

   — А вот теперь я проверю силу вашего упрямства, на сколько упрямы вы все! — прорычал Прометей. — И начну с тебя, новая олимпийская царица! — он ядовито засмеялся.
   Плечи Фемиды напряглись, лицо уподобилось каменной маске. Она не промолвила в ответ ни слова.

   — Ты останешься здесь, — продолжал Прометей, — в этом дворце, в моей обители. В этой комнате, из которой ты не ступишь и шагу. Тебя будут охранять мои воины. Охрана эта надёжная, советую не пытаться бежать.

   Где-то вдалеке послышались возбуждённые голоса и через несколько секунд в комнате появились двоей Сил, державшие за руки молодую богиню в зелёном сарафане. Каштановые кудри её были также взлохмачены, как волосы Фемиды, огромные ярко-зелёные глаза были полны ужаса. Прометей приказал отпустить её.

   — Деметра, — обратился он к богине, — так получилось, что сейчас род твоей деятельности вышел на первый план, проблема продовольствия у человечества актуальна, как никогда. Так что мой суд, видимо, начнётся с тебя.

   - Да в чём я виновата? — чуть не плача, ответила Деметра. — Почему у меня такая несчастливая судьба? Почему сейчас, когда я, наконец, воссоединилась с дочерью, мне не дают покоя?

   Лицо Прометея посуровело.

   — А почему вы, боги, всегда думаете только о себе и никогда — о людях? Ты ли думала о них, когда, горюя о дочери, лишила поля и сады урожаев? Думала ли ты о том, сколько людей страдало от голода, сколько умерло от недоедания?

   — Если бы Зевс тогда поспешил вернуть мне дочь, этого бы не произошло!

   — Зевс — бессердечный жестокий злобный демон. Его мы тоже будем судить. Но он сейчас не так важен.

   — Что вам надо от меня?

   — Признание твоей вины. Ты и Фемида будете находиться в плену до тех пор, пока богиня правосудия не раскопает все твои прегрешения до последнего, признает тебя виновной и вынесет приговор, что ты виновна в преступлении перед людьми! И тогда я приведу приговор в исполнение.

   — И что же ты со мной сделаешь?

   — Ты станешь на службу людям. Энергия плодородия, оставленная сыном Метиды, подходит к концу и требуется её пополнения. Человечество нуждается в продовольствии! Поэтому ты до самого конца своего бессмертия станешь выращивать хлеб, овощи и фрукты для людей. И не рассчитывай, что тебе, как прежде, будут молиться и приносить жертвы. Власть богов кончилась. Да её и никогда не должно было быть. Это боги предназначены людям на служение! Вы незаконно захватили власть над людьми и превратили в рабов тех, кому были обязаны служить. Но теперь всё встанет на свои места. Ты будешь кормить человечество!

   — Человечество — это прорва! — крикнула Деметра. — Думаете, я не знаю, как смертные поступают с продуктами питания? Чтобы держать высокие цены на них, те, кто выращивает плоды и скот, уничтожает избыток продуктов! И всё это они объясняют системой экономики! Да как это возможно, это немыслимый грех — уничтожать то, от чего зависит твоя жизнь, питание — источник существования этих жалких созданий! Заканчиваются запасы энергии плодородия, ты сказал, Прометей? Да, быстро же всё закончилось! Им сколько ни дай — всё уйдёт, как в бездонную бочку! Они мучают сами себя своей глупостью и жадностью, как ты не понимаешь, что не боги теперь виной их страданий, а их собственная злобность, порочность, алчность и духовная грязь!

   — Хватит, заткнись, — сквозь зубы проговорил Прометей, — не тебе судить человечество. Будут судить тебя, подумай об этом. А ещё лучше, подумай о своей вине перед людьми. Чем скорее ты её осознаешь, тем лучше.

   — Я не буду рабыней смертных! — всё тело Деметры задрожало. — Боги людям не служат!

   — Ну, ну, не будешь. Вспомни, как ты попала в Тартар. Тебя сбросили в одну бездну, а твою дочь Персефону вместе с её мужем Аидом — в другую. Ты лежала прикованная и страдала сама, да ещё и за свою дочь. Даааа, поистине, ты не из самых счастливых божеств… Но ты недавно воссоединилась с Персефоной, не так ли? И ты желаешь ей добра?

   Деметра с тревогой посмотрела в лицо Прометея:

   — Ты угрожаешь мне? Ты причинишь зло Персефоне, если я окажусь что-то делать для смертных?

   — Но ведь ты же не откажешься? — взгляд Прометея уже приобрёл насмешливость. — Ты-то не моя мать Фемида, для тебя ребёнок дороже принципов.

   Лицо Деметры сделалось невероятно бледным, она прижала руку с широко расставленными пальцами к груди и медленно осела на пол. Фемида приблизилась к ней и склонилась. Затем подняла лицо на сына.

   — Прометей, — проговорила она стальным голосом, — на этот раз твои преступления превысили всё, что ты совершал!

   — Не о моей вине думай, — ответил Прометей. — О её вине! Чем скорее ты разберёшься в её преступлениях против людей, тем скорее она облегчит себе участь и воссоединится с дочерью. А ты, Деметра, помогай Фемиде признать, что ты преступница. Постарайся вспомнить прошлое до мелочей, осознать в чём ты виновата и искренне признать свою вину. Искренне! Не вздумай меня обмануть, чтобы улизнуть. Я не так глуп, отличу притворство от искренности. Я отпущу тебя, но только под заслуженным бременем твоей вины. Оно должно быть таким, чтобы его невозможно было сбросить до конца бессмертия. Чтобы ты осознала, что его можно искупить только работой на людей. Усердной работой, без вознаграждения! Начинай уже сейчас самокопание, иначе, если ты всё затянешь, это может отразится на благополучии твоей дочери. Начинай! — резко крикнул он и, развернувшись спиной к богиням, покинул комнату, резко хлопнув дверью.
   Деметра, уткнув голову в колени, громко и отчаянно зарыдала.
   Портал потемнел и видение исчезло.
   Уран-Ану оцепенел, потрясённый увиденным и услышанным.

   — Кажется, у богов серьёзные проблемы, — проговорил он. — Да нет, не кажется. Это всё очень серьёзно! Он похитил Фемиду и Деметру. Но ведь силы одной Деметры не хватит на то, чтобы прокормить миллиарды дармоедов, целенаправленно уничтожающих то, что их питает! Значит, логично, что он может забрать в плен и других богов земледелия или покровителей скота. И одна из богинь плодородия — моя дочь, моя малышка Нана. Но она в надёжных руках Вишну, если маргинал Прометей покусится на её свободу, его армия будет иметь дело с армией Тримурти. Хоть он и безумец, но даже он поймёт, что нерационально рисковать армией ради всего ещё одной богини, пусть даже отвечающей за продовольствие, да к тому же более слабой по части проращивания плодов, чем Деметра. Насколько мне известно, из всех богов, отвечающих за аграрную сферу, Деметре равных нет. Кто знает, может, она одна и справится, прокормит целую планету, с её-то мощью, а других богов плодородия ему похищать не придётся, особенно мою девочку? — Урана-Ану развёл руки в сторону. — Я, кажется, рассуждаю, как эгоист, который думает только о том, чтобы беда не коснулась его ребёнка, а не о том, как помочь тем, кто уже в беде… Ведь это неправильно — оставить в беде Фемиду и Деметру, следует подумать, как их выручить и как остановить этот беспредел: похищение богов! Ну, допустим, Деметра прокормит одна весь земной шар, так кто ещё потребуется этому негодяю ради того, чтобы и дальше обеспечить жизнедеятельность дармоедов-смертных? Боги здоровья? Аполлон из олимпийцев, Исида и Сехмет из пантеона Амона, Гула из месопотамского пантеона? Кто ещё? Кто?..

   — Ты, — произнесла Метида.


   Уран-Ану напрягся и его голубые глаза впились в лицо богини мудрости.

   — Воздух важнее пищи и здоровья, — продолжала она. — Ты и есть хозяин воздуха. Мне довелось видеть и слышать через портал, как небесные воины Прометея докладывали ему о том, как ты требовал, чтобы они перешли под твоё начало, угрожая, что наделаешь дыр в небесном куполе и это станет причиной гибели людей. Прометей был в ярости. Он тогда сказал: старик Уран слишком опасен, чтобы быть свободным. Он давно планировал поместить тебя туда, где сейчас находятся Фемида и Деметра. Но с тобой постоянно находился рядом кто-то из правителей Тримурти. Ты в опасности, бог неба.

   — То есть, отныне, чтобы не попасть в лапы к этому преступнику, я должен постоянно пребывать в обществе кого-то из правителей Тримурти?

   — Думаю, что и это однажды не поможет, он придумает какую-то хитрость, чтобы ты был похищен.

   — Или начнёт шантажировать меня моим ребёнком, как несчастную Деметру. Просто обманет самого Вишну — и утащит Нану в свою берлогу. От него можно ожидать чего угодно после того, как он сумел заставить служить себе всё небесное войско.

   — Послушай моего совета. Я дам тебе убежище в моей сфере. Останься здесь. Прометей окажется в замешательстве хотя бы на некоторое время, не в состоянии понять, куда делся бог, которого он собирался похитить. Тогда ты отведёшь опасность и от своей дочери. На время. Но сейчас это самое важное — выгадать время. Кроме того, я обеспечу тебе открытие портала в убежище Прометея и ты сможешь кое-что узнавать о его планах.

   — Благодарю, Метида! Пожалуй, у меня нет другого выхода, как воспользоваться твоим предложением, богиня мудрости. Я буду тебе признателен за помощь.

   — Я могу рассчитывать, что эта помощь зачтётся мне?

   — Разумеется. Но достаточно ли надёжен твой рай? Не могут ли небесные воины ворваться сюда, прибрать меня, да и тебя наказать за помощь мне? Ты рискуешь?

   — Не очень. Небесные воины уже пытались ворваться сюда, чтобы и меня забрать в убежище своего господина. Не один раз. Прометей не возражал бы попользоваться и моими умениями и советами. Я владею редкими и полезными знаниями, у меня особенно развит дар внутреннего виденья, больше, чем у многих богов. Кроме того, я умею собирать мощную энергию молитв адептов моего сына, ушедшего в Хаос, которая укрепляет защиту моего рая и может накапливаться на всякий случай. Прометей горел желанием, чтобы я отдавала эту энергию ему.

   — Энергию молящихся людей?! Но ведь Прометей против поклонения смертных богам. А тут не побрезговал бы намоленной энергией, да ещё и богу, которого уже не существует в этом мире?

   — Я тоже спрашивала его об этом. Он ответил тогда: " Ну, если этих безумцев невозможно пока привести в чувства и отговорить молиться тому, кого нет, так пусть энергия их молитв хотя бы помогла моим замыслам. Я бы укрепил и расширил темницу для богов, которых собираюсь судить.»

   — Темницу для богов? До чего дошёл его безумный разум! Дааа, видимо, мне придётся остаться здесь ещё для того, чтобы как можно больше узнать о его затеях. И избавить от нападения твой рай, так, для перестраховочки. А то мало ли что задумает этот безумец и хитрец в одном лице. Я запутаю небесные ходы к твоему раю — пусть хоть один небесный воин или сам Прометей найдёт сюда путь! Но мне непременно нужно предупредить Вишну, чтобы он не отпускал Нану ни на шаг от себя. Я пошлю ему мыслеформу немедленно!

   — Если ты сделаешь это для Вишну отсюда, из рая, вибрации твоей мыслеформы может уловлена кем-то из небесных воинов. Лучше предай её Шиве — с его третьим глазом он может уловить посланные мысли богов без риска, что их движение обнаружит кто-то.

   И мыслеформа о том, что видел и слышал Уран-Ану было послана Шиве, дополненная просьбой о том, чтобы Шива лично взял под опеку Эрешкигаль и не допустил её похищения.
   Когда Вишну получил мыслеформу от Шивы, его брачная ночь с Наной уже была завершена и утром он вывел молодую жену в сад, где среди фруктовых деревьев возвышалось нечто, весьма похожее на миниатюрный конусообразный дворец.

   — Это виман, — пояснил Мохан. — На этом летающем средстве мы и отправимся с тобой в путешествие туда, куда пожелаем. Мы можем увидеть с тобой весь мир, которым собираемся править!

   Нана с восхищением рассматривала виман, который, казалось, был создан из чистого золота и был усыпан драгоценными каменьями:

   — Надо сказать, вы, боги Тримурти, имеете отличный вкус! Просто чудесное летательное средство!

   — И внутри всё устроено весьма комфортно. Путешествие доставит нам огромное удовольствие — ручаюсь.

   Слова Мохана не разошлись с делом — внутри вимана на самом деле оказалось всё весьма великолепно и удобно, как во дворце. И Нана пожелала отправиться в путешествие немедленно.
   Мохан покрыл виман куполом невидимости и молодожёны взошли на него.
И тут брачная ночь продолжилась. Мохан и Нана не расставались совершенно, они как будто срослись друг с другом, постоянно кидаясь друг другу в объятия и побуждая к занятию любовью. Оба не уступали друг другу в любовной ненасытности, потому что оба были голодны в любви, не зная её веками.
   Мыслеформа, посланная Шивой, была нечто неожиданным для Мохана. Он получил её, когда задремал вместе с Наной, решив отдохнуть после бурного дня любви перед возможной такой же ночью. Мохан был поражён тем, что Уран-Ану вынужден скрываться из-за угрозы похищения и тем, что среди богов нашёлся преступник, угрожающий всему божественному миру и уже похитивший двух богинь. И преступник этот не слаб, в его подчинении целое небесное войско. Разумеется, теперь Мохан не отпустит от себя Нану ни на шаг. Но им овладели сомнения: точно ли стоит рассказывать Нане об услышанном? Она нежное создание, склонное к панике и истерикам. Ей может показаться всё гораздо хуже, чем есть на самом деле и попробуй потом достучись до её паникующего сознания, что отец её в безопасности и она сама под защитой мужа, да и не потерпят боги произвола, творящего Прометеем.
Мохан принял решение промолчать о том, что услышал от Шивы. И медовый месяц не станет причиной его пассивности. Пусть Нана наслаждается его любовью и путешествием, а он, к тому же, будет усиленно искать способы всерьёз заняться Прометеем и его войском. Время теперь нельзя терять даже во время медового месяца. Война недопустима, значит, придётся думать о том, как переманить на свою сторону хоть часть войска Прометея.
   Он сам не ожидал, что случай найти способ сделать это представится ему очень скоро.