Без права на амнистию, 1-я и 2-я часть

Рассказ издавался в Альманахе "Неволя"

Работа у меня закончилась, и последние дней пять делать было абсолютно нечего. Я был рад этой паузе и валялся в бараке на шконаре.

И так там хорошо и тихо было – все на работе, галдежа нет... Включу телевизор и балдею, словно я на самом деле у себя дома.

Потом начали медсестры и санитарки доставать:

– Чего валяешься? Помой полы на коридоре!

– Сходи-ка в главный корпус и старшей это передай!

Вот на хрена попу гармонь? Да набегался я на стройплощадке с бревнами, топором и пилой! Отдохнуть дайте!

В конце концов пришлось мне шконарь покинуть и свалить на территорию – там поболтаться.

Сейчас она мне даже уютной начала казаться – дубы, клены, клумбы для проверяющих и покрашенные скамейки...

Но и тут меня трудинструкторша запеленговала и коситься начала. Потом в лоб спросила, не хочу ли я свою клумбу с цветами организовать? Поливать ее, пропалывать… «Это же так прекрасно – цветы!»

Тут она погнала свои истории о пользе труда... А чего сама-то не трудится, лишь других подгоняет?

И тут я понял – примелькался я... Пора бы мне с территории куда-нибудь сваливать!

Ей сказал, что идея с клумбой хорошая и я над ней обязательно подумаю. А сам к проходной интерната двинул.

И только я оттуда вышел, разрешение еще в карман не успел сунуть, тут он меня и нагнал. Мужик лет пятидесяти, обросший и неопрятный, как все местные. За плечо тронул и на «вы» ко мне, и по имени. Пусть даже без отчества, но меня это сразу насторожило: чтоб абориген холопа на «вы» да по имени...

Правда, меня в поселке и интернате каждая собака знает, но все равно.

– Поговорить можно? – это он мне. Я, помнится, этого дядю то ли в поселковом магазине встречал, то ли еще где – делим же жизненное пространство. Но разговоров с ним не вел и дел никаких не было.

А он меня в сторонку за рукав от интерната тянет. И тут Мамашо со своей наглой рожей нарисовался. И пялится на меня и аборигена, словно мы ему пачку чая должны. А я это насекомое знаю, потому сделал вид, что со знакомым говорю и двинул с аборигеном в сторону. А Мамашо за нами. Я обернулся и ласково ему, без угрозы:

– Ты или с хвоста слезешь или я тебе в репу выдам.

Он остановился, словно раздумывая – пойти за нами или нет? А мы времени не теряли – за угол и дальше вдоль забора от этого тихаря.

Кто плотничает, кто полы моет, кто в поле работает, а он Папе докладные на стол кладет. Он, говорят, еще в зоне оперу в уши дул – всё УДО и амнистию в кредит отрабатывал. Пока ему кто-то голову не проломил так, что пластину ставить пришлось. И после освобождения в психинтернат определили.

А тут хоть работай, хоть стучи – все равно без права на амнистию. Но уже не понимает...

Мы оторвались от опасности и встали под деревом. Дядя из кармана пачку дорогих сигарет достал и мне протягивает. Закурили.

– Понимаешь, Владимир, – он так издалека, – шабашка у меня для тебя небольшая... Заработать хочешь?

Я, понятно, заволновался. Не из-за шабашки (кто ж заработать не хочет?), а из-за того, как он через голову интерната и Папы подъезжать начал. Ведь если пронюхают... или вон тот же Мамашо цинканет, что чужие люди меня на улице останавливали и со мной о чем-то договаривались...

От таких мыслей мне даже не по себе стало. Сказать бы этому дяде сразу «нет», а я замандражировал: разозлишь аборигенов, так они тебя в поселке, в интернате и даже в карцере достанут. У них у всех жены или еще кто-то из семьи за нами приглядывает.

Конечно, холоп я не простой, меня сам Папа крышует... Но он тут наездами днем бывает, а я живу тут, никуда не выезжая.

– Понимаешь, дочка замуж выходит...

Я смотрю на него – а я-то какое отношение к его дочке имею? А он на меня смотрит.

– Да знаешь ты ее, Лидка, медсестрой у вас работает!

Знаю такую, точно – вечно расфуфыренная и вся под штукатуркой.

– А жить молодым негде, пристройка-то у дома, понимаешь, села. Ее бы подрубить малость да подправить...Ты бы пришел да посмотрел, чего там.

А я даже дымом поперхнулся – в поселке-то все равно пронюхают.

Дядя все сразу просек.

– Да чего ты боишься, там тебе работы-то на пару дней: один венец всего! А я тебя отблагодарю и деньгами (он называет сумму), и вон джинсы дам новые. А то как оборванец ходишь. Сигарет дам... ну и кормить буду не как в интернате!

Вообще-то с таким заказом ему надо не ко мне, а к Папе-директору. Но тогда придется платить по полной программе интернату. Или Папе. Хотя это одно и то же. А уж они-то счет и прейскурант составят! Каждый выбитый гвоздь туда занесут! Ему с дочкой и ее женихом за год не рассчитаться! Мне, получается, заплатить дешевле, потому вот так, через голову.

И лезет мне в душу черт-искуситель – нужны мне позарез деньги! И джинсы бы неплохо – совсем уж я поизносился. Только знаю я, чем левый заказ для меня закончиться может.

– Так инструмента-то все равно у меня на руках нет, – пытаюсь я отъехать технично. – Его ж запирают у завхоза. Его только с разрешения взять можно.

Конечно, инструмент от меня запирают под другим соусом и предлогом: «Сумасшедший! Куда ему топоры, пилы да стамески! Убьет кого-нибудь... убьет!»

Хотя все банально и просто: плотник без инструмента налево не сходит. Даже дров наколоть не сможет!

– Да найдем мы тебе инструмент! Скажи только, что тебе нужно.

Я чешу затылок и, махнув рукой, соглашаюсь. Однако моментом пользуюсь и напоминаю, что бревна одному таскать тяжело... Обычно помощника дают.

– Есть там кому бревна катать! Ты там как специалист нужен: в поселке все знают, что лучше тебя никто не рубит!

Ну, это он с фальшивыми комплиментами перебрал: вон дядя Ваня с центральной усадьбы баню одним топором срубит – мха не надо, так плотно. Да и не плотник я вообще, а так, отставной столяр – в детдоме профессии обучили. А потом психинтернат. Пока производство дышало, работал, а потом нужда наступила, и я в Папино распоряжение перешел.

Было такое: меня уже и на корпусе закрыли, безработица началась без заказов: столярка-то накрылась медным тазом! И вдруг директор к себе вызывает и спрашивает:

– Столяр? – и бумаги мои листает.

– Столяр, столяр...

– А баню срубить сможешь?

Бумаги отложил, откинулся в кресле и на меня смотрит. Психолог...

А что ж не смогу... Смогу, конечно. Я дерево с детства люблю, потому и столяром стал! Только все равно ж, говорю, посмотреть бы надо у хорошего плотника, как это делается: там плотницкой науки больше, чем столярной.

– Ну, я тебе это дело организую. Посмотришь на хорошего плотника и его работу.

И к дяде Вани помощником определил. Тот мне сначала даже топора в руки не давал, я лишь бревна катал, а потом проникся... Сезон у него в помощниках отходил, потом Папа забрал.

Теперь он заказы ищет, к заказчику везет, о цене договаривается. Если веду себя хорошо, и мне на сигареты отстегивает. А главное – режимом, как других, не напрягает.

– Ну так как, по рукам? – клиент протягивает мне руку и ставит точку на нашем разговоре. – Приходи завтра, как только выпустят. Посмотришь. За конторой пятистенок вагонкой обшитый, голубого цвета. Знаешь?

Ночью мне снилось, что я со злостью рубил какие-то бани, дома и пристройки, а они стояли ко мне в очереди и упрашивали «делать чашку поаккуратней, как себе!». Я сразу догадался, что это сон, потому что не могут бани говорить человеческим языком и хотел уже проснуться, но в этот момент увидел свой паспорт на столе у старшей медсестры... А она сидела рядом и смотрела куда-то в сторону. И так было удобно его стырить, что я не удержался. Потом бежал куда-то по коридору, счастливый, держа паспорт обеими руками, и просыпаться уже совсем не хотелось. В голове мелькало, что теперь-то, с паспортом, можно смело встать на лыжи и самому найти какую-никакую шабашку – мне денег с любой хватит! И со Светкой законно расписаться. И уже окончательно принял решение сдернуть и искал выход из этого туннеля. Но в этот самый момент я проснулся.

Храпели и пыхтели обкормленные колесами соседи, Мамашо во сне что-то мычал испуганно и прикрывал голову со стороны пластины, а я млел под старым одеялом и думал: а вот случись все по-другому, без психинтерната, Папы и медсестер, как бы жизнь у меня сложилась? Да мне бы комнатуху какую-никакую в общаге выделили... Вон хоть старую баню взамен новой отдали! Да я бы им на замену не просто баню, а произведение искусства срубил! И уж наверное, как-то устроился бы и себя кормил, а не Папу и его паразитов... Это мне психиатр, психолог и прочие внушают: не будет интерната и их лично, я совсем осиротею! А я так мыслю: наоборот, им без нас будет туго. Потому как сами они работать не могут.

Но это все мечты мои... а пока нет у меня ничего, кроме койки в комнате на семерых.

«Да, – вздыхаю я и верчусь на кровати, пытаясь прогнать эти мысли, – в этой конторе все как в мясорубке: если с одной стороны вставили и крутить начали, выскочить сможешь только с другой».

С улицы уже заглядывали утренние сумерки, освещая нашу комнату и жильцов. Мамашо вдруг глубоко вздохнул, бдительно приоткрыл глаза и сел: его к нам и поместили для того, чтоб наблюдал. А попробуй уследи за нами – все в комнате со свободным выходом и при должностях. Кто сапоги шьет в сапожке, кто на кухне... А не уследишь, запрут в карцере либо в «закрытке» замуруют. Я отвернулся к стене, чтоб не видеть его и снова в сон провалился.

После подъема взял я у медсестры разрешение на выход за территорию и хотел уже в путь тронуться, а она как положено:

– Куда пойдешь?

Они, понимаете, знать должны, где пациент за территорией время проводит.

– К женщине, – говорю. – В поселок.

Поверила или нет, не знаю, но хихикнула и мой ответ в свой «Журнал» занесла. Но, раз хихикнула, стало быть, понимает – кому на фиг крепостной беспачпортный плотник нужен? Которого, того и гляди, еще и дееспособности лишат? Одна обуза. У нас тут у каждого внутри интерната своя любовь – мы лишь по разным баракам раскиданы.

Дверь за спиной хлопнула, и я уже на территории. Меня сразу интернатовские коты и собаки обступили – может, чего брошу. Уселись и ждут. Вот вроде звери, не люди, а понимают, кого бояться надо: ни один кот к охранникам или белохалатнику не подойдет. Даже они прошлые обиды помнят. А мы на это права не имеем: попробуй надуйся и отойди в сторону...

Корпуса и бараки плывут – во лагерь-то расстроили! А началось все, бабки рассказывают, в пятьдесят третьем с одного барака. Безруких-безногих фронтовиков куда-то с глаз спрятать нужно было... Я иду и на ходу размышляю: если они так с защитниками Родины, то нам-то вообще ловить нечего...

Одно остается – рубить бани да пристройки. И молчать. Можно, конечно, и жаловаться – не крепостной же ты, в самом деле. Если ксиву хорошо нарисуешь, то и журналисты приедут. Может, чего и напишут... Ну, про крепостного-то, понятно, вылетит из текста. «А так все у нас хорошо... все прекрасно!» А тебя потом за жабры и в подвал. Так что сто раз подумаешь, прежде чем прокурору или в газету написать.

Тут я с женским бараком поравнялся. А баб уже наружу выгнали, не всех, конечно, а самых шустрых – чтоб «загородку» почистили, в порядок привели, да простыни, что на просушку развешаны, собрали.

Я тормознулся, рот раскрыл, как Мамашо, и Светку мою высматриваю среди них. А по двору какие-то незнакомые бабки ходят... спросить не у кого, а Светки среди них не видно!

– Эй! – одной кричу.– Слышь, как тебя...

– Не узнал, что ли? – и смеется беззубо.

Как же, узнаешь их тут... Бабы – они все как на одно лицо: на вид лет пятьдесят, а спросишь – двадцать шесть.

– А Буланова Светка где?

– Да закрыли твою Светку в подвале!

– А за что?

– Курила в туалете...

Да где курить-то, если не в туалете? Придумают же!

– А ты ей сигареты от меня не передашь?

– Дай закурить, передам!

– И мне дай! – другая.

И третья следом... Вот одна-единственная просьба: «Дай закурить!» Хоть не ходи мимо. И не хотел распечатывать, а придется... Хотя постой – я им из своих выдам! Каждой выделил по сигарете – сразу полпачки улетело!– и оставшиеся три пачки сверху, через рабицу, беззубой кидаю.

– Передашь?

– Передам-передам!– обещает.– Ты от забора отойди, сейчас за нами придут!

Я двигаю дальше, чтоб у забора не засекли – опять скандал получится! И на ходу, как лошадь, в воспоминаниях засыпаю. И сразу все мысли о Светке: у нас с ней любовь еще с детдома, с младшей группы. Хотя мы это тогда дружбой называли и никто нас за это не преследовал. Потом меня на комнату от государства представили, тут же отодвинули и в дурку отправили. А уже оттуда в ПНИ: понятно, зачем дураку квартира?

Я тут прижился сразу, мы ж живучие, уже и про детдом забывать начал, а тут Светку по той же схеме приволокли... А мы с ней увиделись и вправду как с ума сошли. Ее только с карантина выпустили, сразу договорились: «Где встречаемся?» – «А как все, в лесопосадках!».

А мы что, подростки, что ли, что б в лесопосадках с ней встречаться? Вроде взрослые люди... А тут еще дождь полил как из ведра! Ну, я и полез в женский барак через окно... пока дежурная медсестра и охранники ушами хлопали. И только я на окошко поднялся – сразу весь интернат затих, прям как в кинотеатре: всем ж интересно, что дальше-то будет!

Ну а из комнаты нас сразу ее соседки поперли. Их там человек десять было... да и как я с ней при них разговаривать мог? Мы вышли в коридор, свет погасили и в угол встали. Потом кто-то добрый радио включил, чтоб не слишком тихо было. И сразу Пугачиха про любовь запела! Пугачиха поет, а мы со Светкой стоим обнявшись в темном коридоре, а там ни дверей, ни окон, одни замочные скважины шевелятся и шепот за ними завистливый...

А утром какая-то падла цинканула старшей, что у нас со Светкой любовь закрутилась и я в женский барак хожу... меня и закрыли на корпусе. Хорошо Папа заказ вовремя получил, амнистировали.

Теперь вот развели по лагерям и слежку за нами устроили.

Охранник на проходной попался новенький, видимо, недавно принятый и потому особо въедливый. Каждую букву в «Разрешении» проверял долго, словно ошибки искал. Потом посмотрел на меня, чего-то буркнул себе под нос и спросил:

– Один?

– Один-один, – отвечаю. – Мне охрана не положена, – и улыбаюсь.

Да и где они столько охраны наберутся для рубящих, копающих, и пасущих? Папа даже на жратве пациентов экономит, но таких, как вот этот, из отставных вохров, всегда при интернате с десяток держит: мимо них муха без разрешения не пролетит!

Не найдя к чему придраться, молча выпустил.

Вываливаюсь из проходной на свет божий – и на тебе! Мамашо уже на работу вышел... ну, бляха муха! Как я в комнате-то просмотрел, что его уже нет? Запеленгует он направление, а где топором стучат, услышит...

Потом за сигаретами полез – все же я могу их пачками зарабатывать, а ему штуками за информацию выдают. Поди, откуплюсь...

– Будешь? – протягиваю ему. У меня такая тактика – по возможности с тихарями не ругаться. Лучше с ними ласково: они тоже люди. Ругаться с ними не надо, себе дороже, но – дезинформировать.

Закурили. А говорить вроде и не о чем. Да ему еще и пластина, что в башке, на мысли давит!

– Ладно, – говорю, – у меня тут знакомая... из поселка. Я к ней... только ты никому! – и оставшиеся в пачке сигареты протягиваю.

Может, за сигареты вообще никому не расскажет. А если и расскажет, то тоже не беда.

Беру нужный курс, иду так себе по поселку и думаю, а чего я курить-то теперь буду, если взятку последними сигаретами дал? Дай, думаю, в сельмаг заскочу, все равно идти мимо.

На крыльцо поднялся, вошел. А как занять очередь не знаю, потому что ее там нет, толпа какая-то галдит и топчется у окна, а продавщица их по имени из толпы выкрикивает:

– Клава, твоя очередь!

А Клава рассчитается, все в сумки забьет и снова в толпу ныряет – разговор же интересный! А продавщица снова:

– Маша, твоя очередь!

Как она их всех упомнит-то и не собьется, кто за кем...

Галдят, кого-то обсуждают, а тут я на пороге. И затихли сразу все. Только одна вдруг:

– А этот-то чего тут делает?

И вся очередь на меня:

– Директору надо пожаловаться!

– Да старшей лучше, старшей! А то психбольные по поселку разгуливают!

А одна еще в пояснения ударилась:

– В магазин им можно только через старшую медсестру! А то они завтра и водкой сами затариваться будут? И вообще, откуда у него на руках деньги?

Я из магазина вылетел, как ошпаренный, и курить расхотелось.

Эти бабушки через одну отставные работники интерната. А я, понятно, их классовый враг: гусь свинье не товарищ.

Выставили меня из магазина на крыльцо, ну а я ждать там не стал: цинканет кто-нибудь по телефону в интернат и посадят под арест... Постоял с минуту, подумал: ну, хоть на остановку иди окурки собирать! Потом успокоился и двинул по указанному адресу.

Сначала петлял как заяц: пошел в одну сторону, потом развернулся и проулками в другую. Смотрю – нет, вроде Мамошо на хвост не сел. Наконец вышел.

Вроде дом по описанию подходит – обшитый и крашеный... Калитку затряс, собака залаяла, и знакомый дядя на крыльцо вышел.

– О! – обрадовался. – Я уже думал, ты не придешь! Подожди-ка, собаку я запру, – и исчез с ней. Через пару минут появился с пакетом в руках. Калитку мне открыл. Захожу.

– На-ка вот. – Он мне пакет протягивает. – Пойди примерь... За пристройку вон встань: там никто не видит. А это, пока работаешь, на сигареты, – и мелочь протягивает. – А остальное после работы.

Я деньги не считая в карман пихнул. Мне бы их поаккуратней положить – но куда? Мне ж стыдно, бумажника у меня до сих пор нет. Специалист, а деньги положить некуда... Я все, что у меня есть, как бабушка-колхозница – в платочек заворачиваю.

Разворачиваю пакет. Точно, джинсы. Размер мой, это он хорошо уловил, но до меня их кто-то носил... хотя кто это видел-то? А мне и такие сойдут. Примерил и снова в пакет завернул, старое натянул и из-за пристройки вышел.

– Ну, вот смотри, – он сразу к делу и на пристройку показывает. – С этой стороны села и вон сзади... Видишь?

Это он дурака включил. Не городской же, все понимать должен: как увидишь, если сруб вагонкой обшит? Может фундамент просел...

Я топор попросил, обшивку поднял, заглянул – мама моя родная! Да там не один венец подрубать... Ее ж только тронь, эту пристройку, она вся посыплется... Сразу и полы перебрать нужно будет и крыльцо... А он уже ухватился, как клещ:

– Да переберешь и полы, и крыльцо – эка невидаль! А если что там не так, я тебе оплату добавлю! Не обижу!

Тут за забором мотоцикл затрещал, а перед калиткой стих. И сразу собака забилась в будке – дядя ее там запер.

– Посиди-ка тут, – это он мне. – Там кто-то приехал. – И к калитке убежал.

А я на бревно присел и думаю. В принципе, мне что по его заказу работать, что по Папиному – все одно. Разница – тут больше получишь, но там безопасней... А откажешься – врагов наживешь. Да и у Папы заказов на сегодня нет, все равно по поселку без дела болтаться...

Тут хозяин с приехавшим нарисовались – это жених к тестю в гости пожаловал. Я смотрю и что-то знакомое в госте вижу. И он тоже:

– О-о! Все знакомые лица! – И по плечу меня хлопает.

Потом вспоминаю – он и вправду на лицо мне знакомый: в карантине меня надзирал, когда я в интернат из детдома поступал, к кровати привязывал и «воспитывал салабона»...

Однако он и тут со мной говорит, словно мы из карантина не выходили и я до сих пор привязан... Замкнуло у мужика.

Я молчу, внимания не обращаю и думаю: вот подрублю им пристройку, дети пойдут... Вроде рабочая династия...

Ну, Бог им в помощь... Я ведь тоже за мою Светку в огонь и в воду. Может, и на преступление с левой шабашкой я не пошел бы, но мне ж ей что-то из тряпок купить хочется: ее ж в поле гоняют, а там вообще ничего не платят.

А жених ко мне все равно с пренебрежением – по повадкам они все боярского роду, не то что мы, холопы.

Да не видеть бы его рожу тыщу лет! А чего сделаешь? Молчу.

И началась моя рабочая неделя – пилить-строгать, бревна катать. Хотя обещал, что «есть там кому»...

Сам, правда, с бревнами помогал, а жених хитро свалил почти сразу, вот мне и пришлось самому впрягаться. Ну и намучился я с этой пристройкой! Уж как рад был, когда все закончилось, даже не верилось. Пошел к хозяину получить заработанное. А он:

– Зайдешь через недельку. Сейчас денег нет.

Он знает, что через недельку я не зайду: сразу не отдали, значит, не отдадут – я уже ученый. Через недельку тоже не будет, скажут: «Не надоедай».

Им что не делай – добра не помнят. Уйди завтра в побег – так он со всем поселком на облаву выйдет. Не вспомнит, что Вова из ПНИ ему пристройку на халяву подрубал.

И знает он, что никому я не скажу, не пожалуюсь, потому что воровать деньги у Папы нельзя никому. Даже если тебе нужны сигареты и джинсы.

* * *

Только я порог отделения перешагнул, чтоб отметиться, что живой и не пьяный, а ко мне сразу дежурная медсестра подскочила:

– Директор тебя к себе вызывал. Срочно!

На ковер, значит... Ну, я и потрусил по коридору.

– Ты все по вдовушкам болтаешься? – Это он мне с порога в лоб и смотрит на мои джинсы подозрительно – доложили уже, значит.

– Приготовься там. Инструмент возьмешь у завхоза. Я тебе помощников двух-трех из пациентов определю, поздоровее. Заказ на той неделе будет – баню нужно срубить и поставить в райцентре.
---------------------------   --------------------------------------------------
Без права на амнистию 2 часть

Рассказ издавался в Альманахе "Неволя"

В понедельник весь барак на работу ринулся, а я сразу после завтрака опрокинулся в комнате на шконарь. Вздремнуть, чтобы избавится от дурных воспоминаний. Тело после работы уже не ныло – это поначалу только, а сейчас я его просто не чуял.

И только я засыпать начал, завхоз врывается и сразу на повышенные тона:

– Говорили же тебе – сегодня в район поедешь! Чего укладываешься? Машина во дворе стоит! – и одеяло с меня сорвал.

Я сел в кровати и глаза протираю.

«А чего говорили-то? Время же никто не назначил. Сказали, в понедельник... Так понедельник только начался». Но это про себя, не вслух, чтоб не злить.

– Шевелись! Все уже собрались. Только тебя ждут!

Ну, прям как Клава-санитарка с похмелья, ноет и ноет!

– А инструмент? – это я, чтоб его хоть чуть отвлечь.

– Все уже в машине! Ты свое для работы собрал?

А чего мне своего собирать? Мое все на мне: нищему собраться только подпоясаться. Вроде он понял и исчез за дверью. Я оделся и следом. Уже на выходе дежурная медсестра догоняет и пакет в руки сует:

– Твои назначения на неделю!

Не знают разве, что с этими назначениями делают? Унитаз кормят! С алкоголизмом они якобы борются, а рассадник наркомании организовали: одну треть этого пакета для этой цели вполне можно использовать! А две трети – просто отрава, от которой люди в петлю лезут. Да если б я от этого хоть половину в себя закидывал, я бы бревна таскать и пилить не мог!

А может, они так хитро напоминают: «Вот работать не будешь, лечить начнем!»

Дискутировать и возражать на эту тему я боюсь, взял я все и положил в карман – потом, где будет можно, избавлюсь.

На дворе и впрямь уже «чумавоз» подогнали к самому подъезду, как барину! Папа для этих дел служебную «буханку» выделил. Не одного ж меня везти, считай, бригаду, охрану – это я про завхоза – да инструмент.

Я уже за ручку взялся и хотел было в кабину сесть, но завхоз отодвинул меня бесцеремонно и сам туда поднялся.

Я вздохнул и в утробу «чумавоза» полез. Ездить там неприятно. Носилки, жгуты... Еще бы санитара рядом посадили! У меня уже давно при виде белого халата настроение портится.

Дверь отодвинул, внутрь посмотрел, и мне чуть плохо не стало: помощнички на меня уставились! Это они чего... Колю-рыбака мне как бревна таскающего дали и Доктора... А этого-то зачем? Он же «всегда не может и болен»... А до кучи Мамашо в помощники записали! Хорошая тема: как из козла сделать труженика? Это кто ж такой умный, Папа или завхоз? Я, например, не психиатр и не психолог, а наклонности этих «помогающих» по кличкам определить могу!

Мне теперь что, их всему обучать? В профессию, так сказать, ввести? Так времени на работу не останется! Одно дело – помощник, которому ничего объяснять не надо, который все с полуслова понимает, другое – он ничего о деле не знает. Да они и не хотят ничего!

Не-е, одному бревна таскать я пас! Замену буду просить. Завхоз обернулся:

– Ну, ты там сел? Тогда поехали.

* * *

В машине я разговора с ним вести не стал, смотрел на довольные рожи «помощников» и думал.

Понятное дело, там отбор шел не просто так – «кто поздоровей на голову да на бицепсы». Работать в интернате хотят все – только крикни, что в район на стройку и без санитарского сопровождения, весь интернат ринется, не остановишь! Там по другим качествам и меткам отбирали.

В кандидаты попали те, кто уверенно на лыжи не встанет. Потому что райцентр – конечная цель всех беглецов: тут и на автобус пристроиться можно, и на товарняк. А время-то сейчас не зимнее – беги себе да беги! И если до райцентра добрался и выбрался из него, то ищи потом беглеца по всей стране. А тут сами на машине в райцентр доставят.

Наверняка смотрели по медкартам, а там на каждой обложке – зеленая полоса, красная полоса по диагонали...

Мамашо говорил, все как в зоне: красная полоса самая вредная для зэка. Хотя, говорят, они тут совсем другое значат.

Мы уже полдня как в дороге были: машину кидало из стороны в сторону, и двигатель надрывался, сбивая своим воем с мысли.

А я все равно думал о всякой всячине, у меня такое редко случается, чтоб ничего не делать, да еще чтоб на мозг не давили.

Сначала все пялились в окна и вяло переговаривались, а потом это надоело – вокруг лес стоял столетний, и машина по нему как корабль в бурю шла – вверх-вниз с ревом, вверх-вниз. Два дня подряд дожди лили, и сейчас дорога была как река, даже «буханка» вязла.

Это организаторы интерната хорошо для «самоваров»-фронтовичков все продумали, «чтоб на природе жили и в месте живописном!»

Тут защитникам Родины с их самокатами ловить было нечего, никуда не убежишь и не уедешь.

Наконец выбрались мы на асфальт и полетели! Сразу на душе стало веселей, и разговоры начались.

Когда на место прибыли, завхоз нас хозяину представил. Тот со всеми за руку поздоровался, но смотрел на нас как-то с опаской: помощники-то, может, этого и не заметили, а я внимание обратил – взгляд у него, ей-богу, испуганный был. Ну, надо думать, рабочая команда с топорами из дурдома прибыла: а зачем вызывал, мужик?

Потом мы помощников у машины оставили, а сами втроем прошлись по стройплощадке. Нарисовал мне хозяин свою мечту, да так красиво – там все как в сказке было, а я в роли джинна выступал: мне все это срубить нужно было. Не сейчас, так в следующий раз. Какая разница? Завхоз долго пытался в наш разговор вклиниться, поймал наконец момент, когда хозяин замолчал, и меня в сторону за рукав потянул – отдельно поговорить:

– Ты тут за старшего остаешься, вроде как бригадир. Они тебе помогать будут. – Это он о покемонах! – Если хочешь, через неделю вас заберу на выходные. Это ты уж сам реши. Продукты я вам сухим пайком выдал.

А я ему о главном – ведь если я с заказом не справлюсь, с меня спросят:

– Ну, – говорю ему и на помощников показываю, – чем они мне в работе помочь могут? Мне срубить нужно, собрать-разобрать на фундаменте. А там баня как полдома! Да еще вся столярка на мне. А у меня времени-то... И я один! А они сюда только жрать и отдыхать приехали: что угодно будут делать, только не работать!

Я вообще не знаю, чья это идея Мамашо в команду включить. И в какой роли? Комиссара, что ли? Но догадываюсь я – чтоб за нами доглядывал: санитара-то сюда в командировку не пошлешь...

А завхоз тоже уперся: он начальник, а его дурак учит! И сразу в псих:

– Ты вот что... Если работать не хочешь, так и скажи! А я директору передам!

Тут уже я психанул, ящик с инструментом на землю бросил и все матюги, что знал, вспомнил. Не в пансионе благородных девиц живу! А завхоз, чувствую, струхнул: если заказ сорвется, Папа и с него три шкуры спустит. И меня успокаивать начал:

– Если работать не будут, заменим. А кого ты в помощники хочешь?

– Этого... из котельной, Дениса... или как его...Гуляй-нога! Его дайте, он же столяр.

– Так у него нога больная...

– Что нога? Ногами не думают, главное, голова у него нормальная.

– Ладно, – завхоз отвечает, – будет тебе Гуляй-нога. А пока с этими работай.

Но чувствую я – не простит он мне этого разговора. Припомнит где-нибудь не на нейтральной территории, а там, где карцер, санитары и аминазин рядом...

А я за Дениса головой ручаюсь – и своей, и его. Он тоже детдомовский и тоже столяром в нашей столярке работал. Только я из любви к профессии там был, а он вынужденно.

Хозяин с завхозом перешептывались в сторонке – характеристики он нам рисовал, так я понял, – всё косились в нашу сторону. Потом завхоз по-тихому свалил, а хозяин нас во времянку повел показать, где мы жить будем.

Мне тут все нравилось. Ей-богу, предложили бы: делай, руби баню, дом и живи за это – остался бы не задумываясь! Тут даже туалет был симпатичный, а что на улице, так это дело привычное, в интернате два корпуса зимой и летом в такой бегают.

Хозяин еще поводил нас по участку, показал все, оставил ключ от времянки и уехал. Мы начали обустраиваться.

...Веселое дело – работа. Пусть даже и бесплатная, а все равно, работать – не в карцере сидеть. Но и задача для меня была не простая, а как у психолога на сообразительность: куда «помощников» пристроить, чтоб они в ногах не путались, делу не мешали и хоть чуть-чуть, но помогали. Подумал я немного и решил: пускай лес корят – работа несложная и навыка особого не требует.

Приспособ для этого дела много придумано, но самая простая – лопата. Хотя сам я за топор. Да и лопаты как назло под рукой не было. Показал я помощникам, как это топором делается. Смотрю, Доктору понравилось, ухватился он за идею «поработать» и руки к моему топору тянет. А ему только дай – единственного топора лишишься, второго-то у меня нет, не выдали...

Послал я их во двор поискать лопаты, должны же где-то быть – дача все-таки, копают, сажают... Думаю, займу их этим на несколько часов, а сам тем временем в тишине поработаю: люблю я один с топором возится, чтоб не отвлекали и не мешали.

Где они там эти лопаты искали, не знаю, я за работой и забыл про них. Только вдруг откуда-то из сарайчиков с криком, гамом тащат несколько штук – не поделить им. Отобрал я две подходящие, посоветовал, как их в порядок привести и задание дал.

С утра начал моросить дождь, и чувствовал я, что это на весь день. Навеса хозяин сделать не догадался и нам не разрешил, торопил все: «До осени успеть надо, до осени!» А какая работа на дожде? Накрыл я сруб по углам тем, что под рукой было, а сам уселся под крышей перед времянкой топор править: не могу я просто так, без дела болтаться.

Работа была нетяжелая, потому и грызли меня мысли – не то что с бревнами.

Что я такого страшного натворил, чтобы меня под конвоем на работу водили, а за отказ карцером наказывали и медикаментами? Вина-то моя в чем?

В ПНИ всякого народу встретить можно: из детдома, из дурдома, из тюрьмы да из лагеря. (О как! Без работы стихами говорить начал!) Ну, с лагерниками все понятно: стар, свое отсидел, а за ворота выйти не может да и некуда. Не на панель же носилки выносить! «У нас о народе заботятся!» В ПНИ его, значит. Хорошо, если он шевелиться может и профессией нужной владеет. Тогда в «спецы», как меня. А не «спец» – на корпусе закроют и все старое вспомнят. А в принципе-то – за что? Нельзя человека два раза за одно и то же наказать! А уж совсем невиновных-то, вроде меня или Дениса... Его историю весь интернат как анекдот рассказывает.

Вспомнил я про Дениса, и у меня топор в руках затрясся от смеха. Поставил я его от греха в сторону – порежешься!

...От него сразу после рождения родители отказались. Ну, эта часть совсем не смешная – церебральный паралич, дом малютки, потом детдом. Но детдом рано или поздно все равно закончится.

Выдали ему документы, аттестат об образовании, напутственное слово сказали, потом двери открыли и – пошел! А у него вопрос, как в головоломке: куда идти, если некуда? Кто не ответит, тот дурак...

Тут и жизнь повидавший вряд ли ответит, а уж ему-то...

Поболтался он первое время по знакомым, потом понял, что нужно как-то проблему решать. Пошел назад, в детдом – помогите! А там – да не наш ты уже! Как мы тебе поможем?

Однако совет «дельный» дали:

– Иди в соцзащиту! Там помогут – ты ж инвалид!

В соцзащите толкали как футбольный мяч – из одного кабинета в другой, с первого этажа на второй, со второго выше. А что просил-то? Не квартиру же, «койку в общаге дайте!».

Наконец нашел тот самый верхний кабинет, где самая добрая тетя сидела: выслушала его, даже чаю предложила, но попросила через недельку зайти. Зашел через недельку. А она его уже ждет.

– Ой, – говорит, – как же вы вовремя к нам пришли, как вовремя! И вам так повезло, так повезло! Вы буквально к самой раздаче попали: у нас, говорит, интернат для взрослых расширяется. И там уже мест почти нет, одно лишь осталось! Сейчас мы вам дадим направление...

– А если не примут?

– Да как это, с направлением и не примут? Примут, куда ж они денутся!

Выписали ему красивую бумагу, с гербами и печатями, рассказали, как добраться, еще и всего доброго пожелали.

Так он сам, своими ногами и за свой счет, в этот концлагерь и пришел.

На проходной направление чуть не на свет смотрели, не верили: не может нормальный человек сам в плен сдаваться! Тут каждую весну толпами бегут, а он сам сюда! Потом, видимо, решили: все ж ПНИ разновидность дурдома – раз пришел, значит, дурак... А то! Потому приняли и сразу же в клетку заперли. Как в зале суда. Это такое сооружение у них из арматуры в подвале сварено – для вновь прибывших и провинившихся. Потому и клеткой зовут.

Тут он уже сообразил, куда попал, и назад начал проситься:

– Я же не арестован! Я же к вам добровольно пришел! Отпусти-ите!

А принимающий с юмором попался.

– Добровольно – говорит, – это пока документы у тебя в руках были. А как нам их передал – уже по направлению.

Вспомнил я эту историю, поржал немного и снова за топор взялся.

Тут Доктор подвалил с предложением:

– Давай я его поточу.

Ну, я его послал, не прямым курсом, конечно, а так, говорю, «иди еще поболей». Ну какой нормальный плотник даст свой топор новичку править?

Он обиделся и отошел в сторону, где с остальными помощниками встретился.

Конечно, им резона уезжать отсюда нет. Когда еще в свет вырвешься? Там они под охраной, а здесь свободные.

Они бы тут и на полгода остались, только бы ничего не делать. Или так, чего полегче помочь...

Мог бы я им работу придумать... мог бы! Бревна крутить и с места на место перетаскивать, «чтоб сохли лучше», – сами бы отсюда свалили. Но мне это надо? Я же не санитар с закрытого корпуса: этим, если делать нечего, так они как деды в армии забавляются – зубную щетку в руки и чисти туалет! Но щетку после этого не выкинут, а кому-нибудь из пациентов подсунут...

«Помощники» думали, я их не слышу, и меж собой совет держали:

– А чего, другой работы тут нет? Вон огород... воду наверно надо носить.

Это Коля-рыбак предложение сделал.

– У хозяина надо спросить. – Доктор всегда самый мудрый. Ну-ну...

Мамашо слушал и молчал – ему при любом деле работа рядом найдется.

Набегался я на работе, и работа была нелегкая, а ночью все равно не спалось. Я лежал, думал.

Нам часто говорят: никто не виноват, что ты сам свою жизнь прозевал! Да не я ее прозевал, жить не давали! Мне ведь от жизни много и не надо – был бы угол, работа и работать, когда тебе нужно, а не когда тебя гонят. Но попробуй выступи и скажи все это вслух!

С чистого листа жизнь все равно не начнешь, да я и не хочу с чистого: паспорт бы у них выдурить, чтоб в кармане лежал, да шабашку поймать хорошую! А все остальное я бы и сам организовал.

...Паспорт-то они у меня забрали хитростью: у них же всегда какая-нибудь хитромудрая история наготове. Сам бы я его в жизнь не отдал! Мы со Светкой как встретились – разговоров и планов у нас было: как свалим, как заживем и где работать будем... В побег не уходили, все случая ждали. И паспорта у нее на руках не было.

А у нее привычки еще детдомовские – особо и не боялась: у нас за стукачество темную делали и весь детдом бойкот объявлял. Потому и не водилось такое. А тут ее сразу сдали. Паспорт ей так и не вернули, а мне старшая работу на фабрике предложила. «Но там паспорт нужен и удостоверение столяра». Ну, я сдуру и выложил все на стол. Но «с фабрикой ничего не получилось», а паспорт так и зажали: «Потом... потом! Да зачем тебе паспорт?» А настаивать начнешь – хуже будет.

У меня даже подозрение вкралось: может, я уже и недееспособный вовсе? Потому и паспорт не отдают...

Сейчас вот живу и гадаю: сняли мне тогда дееспособность или так, на всякий случай, паспорт забрали, чтоб меня под колпаком держать? В лоб у них об этом не спросишь.

...Начальство не ехало, и работа шла вяло – так приказано было: приедем, оценим качество, указания дадим и снова вперед. Я особо не вкладывался, знал – за этой шабашкой будет следующая, потом еще одна... Отдохнуть можно будет только зимой. Если, конечно, не закроют на корпусе.

Я крутился вокруг сруба, что-то там делал и вдруг вспомнил: а помощнички-то мои где? Думаю, пойду-ка я посмотрю, чем они там заняты. Все же я тут за старшего. Захожу во времянку, а у них там все серьезно – Мамашо и Доктор где-то колоду карт надыбали и шпилят вовсю, на кону сигареты рассыпаны и спички, а Мамашо, чувствуется, за главного. Понятно, лагерный опыт...

Рыбак у окна пристроился, где посветлей, и вяжет какую-то сеть. В интернате-то ему не дадут, изымут, а тут пожалуйста. Думаю, если завхоз прижмет и определиться заставит, одного из троих выбрать, – оставлю его.

– Вы бы хоть пожрать сготовили...

Это я больше к Доктору – он все ж с родителями жил, не только жрать обучен, но и готовить.

– Завхоз подъедет, привезет чего-нибудь в термосе...

Ох, закроют их на корпусе за отказ от работы! Ох, закроют!

Любовь пофилонить приходит не сразу. Молодые, из детдома, они работают, пока наконец не поймут – а зачем? Но до этого прозрения сколько лет еще пройдет!

Потому молодых администрация любит, их в интернат из детдома принимают сразу, они больше месяца никогда наряд не ждут. Не то что бездомные старики в дурдомах – эти ждут вызова годами.

И если совсем честно, то я «филонов» тоже понимаю: я-то работаю из интереса и любопытства к самому себе – что я еще из дерева могу сделать? А им-то это зачем?

Я подсел к Рыбаку посмотреть: у него это так ловко и быстро выходило – одна ячея за другой из-под рук выскакивала.

– Отберут...

– Не успеют. У меня заказ от медбрата с корпуса. Закончить надо.

Коля тоже мастер, только официально не затребованный. Во времена советские интернат авоськи вязал, оттуда и пошло это умение. А потом нужда в них отпала, начали сетки-мешки под картошку и лук вязать. Потом заказов меньше стало, и убрали производство. Производство убрали, а мастера остались и перешли на частные заказы: Рыбаку что бродец связать, что путанку – материал бы дали!

Тут играющие разбираться начали, кто из них больше мошенник. Мамашо уличить в этом деле сложнее, поэтому и возмущался он громче.

– Я банкую! – орал он и тянул к себе колоду.

– Да банкуй ты, банкуй, только не из рукава! – уточнял правила Доктор.

– Вы бы убрали карты-то. Может, завхоз с Папой подъедут...

А то! Азартные игры запрещены. Кто хочет, правда, изворачивается – в домино под интерес, или кубик бросают. Но кубик тоже вне закона – его даже хранить запрещено. А тут карты!

– С завхозом мы разберемся.

Мамашо перемешал колоду. А я махнул рукой – а-а, пошли они на фиг!

Будь тут кто из персонала рядом, обязательно прошлись бы по этой теме: все мы лодыри, потому и держат нас тут. А они, понимаете, труженики: они и дома работают, и в интернате с дураками сидят...

Только мы почему-то обязаны работать за просто так, за бесплатно, а у них зарплата и отпуск.

А мы что, крепостные, чтоб бесплатно на барина работать? Или люди второго сорта?

«А ты думаешь, нам это просто – на ваши рожи всю смену смотреть? За одно это деньги платить нужно!»

У них, так я понимаю, рожи симпатичней наших, и проблемы совсем другие. Ну так бы и написали над воротами интерната: «Каждому свое!» Главное – изобретать ничего не надо!

Сморило меня после работы, задремал я и сквозь сон слышу как мои «помощники» между стирами беседу ведут про интернатовские тайны, о которых там, в интернате, поговорить не дадут. А если заговоришь, то сразу докладную на стол старшей положат – и пошел в карцер. Их сейчас даже присутствие Мамашо не смущало, он как свой в разговор был принят. И так им хотелось поболтать, посплетничать да выговориться! Разоткровенничались...

Сказать бы этим падлам, чтоб спать не мешали: мне завтра за себя и за них работать нужно, но молчал я, потому что рта было не раскрыть и не пошевелиться. Бывает такое во сне – убежать хочешь, но не можешь, словно ноги в землю вросли.

Только разговор назойливо в уши лез и говорили о чем-то интересном, меня касающемся, поэтому я пытался вникнуть в суть не просыпаясь: вроде спал, а все слышал...

– Не-е, – гудел Доктор, – если сняли, то назад уже никак...

Тут я сразу понял, о дееспособности они трендят. Вот все знают, как это делается, а все равно спорят. А спорят больше из упрямства и страха: со мной так у них не получится! «Да я!.. Да мне!.. Да все просто...»

– Да не просто. Были же случаи... в газете писали! В суд-то тебя не вызывали, значит, оспорить можешь! Как это – без тебя тебя судили? Не при Сталине живем...

Я из моего сна не пойму, кто там ему такой умный возражает – Рыбак, или же Мамашо так хитро сети выставляет? Потому что спор яйца выеденного не стоит и результат весь интернат знает: сняли дееспособность, значит всему кердык – ничего ты суду уже не докажешь. Да тебя до него и не допустят – даже заявление твое не примут.

– Ха! «В газетех писали!» – передразнил кто-то. – Да ты хоть запишись, тебя еще и подлечат за это... чтоб газет не читал!

Это, я так понимаю, Мамашо вклинился. Вот гад! А эти балбесы словно его не знают и сами в ловушку лезут.

– Ну, в побег уйти...

– Ты для начала определи, дееспособный ты сейчас или нет? А то ты в побег ушел – она была, а как отловили – так за побег и сняли. Кто ж тебе это скажет – снята она или нет? Это только старшая знает, у кого она есть, у кого нет. Но уж она-то не проколется.

– А паспорт? Мой у меня всегда на руках. А если снимут, значит, отберут.

Меня словно током на триста восемьдесят ударило, когда они о паспорте начали, даже подбросило. И они сразу затихли и зашикали друг на друга, чтоб не будить.

О чем они там дальше меж собой шепотом мололи, я уже плохо соображал и слышал: я то уходил в сон, то возвращался, то опять падал в сон, и там мне снова топоры да рубанки снились.

Потом я сквозь сон услышал, как спор прекратился и снова стиры зашуршали, а игроки заохали да заахали.

А потом игра к концу пошла, и расчет начался. Тут Рыбака как народного судью привлекли, он замечания обоим игрокам делал.

По завыванию Доктора я понял, что снова Мамашо выиграл. Что ни говори, а картами он за день заработал больше, чем за неделю стукачества.

– Если платить нечем, зачем садился? – воспитывал он Доктора. – Ладно, – в конце концов смирился он. – Остаток в интернате отдашь.

Наконец помощнички свет погасили и улеглись, а я тут же окунулся в старый и надоевший сон, где снова со злостью рубил бани, дома и пристройки, но они вновь выстраивались в очередь и орали мне в ухо «рубить чашку поаккуратней... как себе!».

...Наконец начальники приехали. Папа из машины вылез, со мной за руку поздоровался (в знак особого доверия) и с хозяином в дом свалил. А завхоз сразу с вопросами полез:

– А эти чего, не работали? – и на Доктора с Рыбаком показывает: эти балбесы виновато в сторонке топчутся. Ну прямо явка с повинной...

А о Мамашо, падла, даже не спрашивает!

– Почему не работали? – возражаю. – Работали как могли.

Потом думаю: на фиг мне эта адвокатура? Мамашо все равно все расскажет. У него эта программа с детства включена: за его грехи ответят те, кого он сдаст.

Я свернул с этой темы и о работе начал говорить.

Тут я Дениса у «буханки» увидел. Завхоз мой взгляд поймал, обернулся и в улыбке расплылся:

– Что просил, доставили.

Мы подошли, поздоровались. Завхоз сразу отделился от нас:

– Ладно, вы тут говорите, а я пойду посмотрю, что вы там наработали.

Я думаю – все равно между нами что-то есть, какие-то узы: тут экс-зэки с экс-зэками общаются, детдомовские с детдомовскими, бомжи с бомжами. Все своих ищут.

– Что там нового-то?

Я в виду имел интернат, все же долго мы там не были.

– Что там может быть нового?

Тут снова завхоз нарисовался. И на меня сразу:

– Вы во времянке хоть раз в неделю убираете?

– Было нам когда убирать... работали! Вы вон у него спросите, – и на Мамашо показываю. – У него время было.

Ну не удержался я, чтоб не съехидничать. Завхоз на это только глазами зыркнул.

Проверка на качество закончилась, и все остались довольны – по этому поводу у сторон вечером был намечен сабантуй. Мы с Денисом только до обеда крутились на площадке, потом попросили устроить с обеда выходной. Папа не возражал – он сегодня добрый был.

Начальство обедало в доме, а мы ждали во времянке и вели свой разговор – поговорить о чем было. К тому же и наш комиссар где-то в отгуле был.

Говорили и сравнивали прежнего директора и Папу.

При прежнем-то жизнь была – не разгуляешься. Работали на огородах да на производстве, пока дышало. А как умерло, так всех на корпусе закрыли. Мест там стало не хватать, он же не резиновый. Вши пошли да чесотка. А тут еще уплотнили, где было семьдесят коек, сто пятьдесят поставили. Разговоры тогда пошли, что перепрофилируют интернат на закрытый. А закрытый интернат – та же тюрьма. Только без срока и без права на амнистию.

С Папой все же получше стало.

Может, и не всех он устраивал. Доктор вон только в усы хмыкал, но кивал, что да, мол, лучше стало, «и жратва лучше, и работа... и вообще!»

Это дело такое... Попробуй скажи что-то «против барина»... Не-е, нас не уволят, как на свободе за сплетни о начальстве. А охотников тут доложить навалом, не сразу и поймешь, кто сдал. Штаны спустят и шприц покажут – любой расколется!

Попался прежний на чем-то нехорошем – то ли цыганам кого-то за деньги уступил, то ли еще с чем-то...

При Папе сразу послабления пошли: все же он по образованию экономист, не психиатр. Издеваться стали меньше – все работой да работой давили. В клетку уже просто так не сажали и колоть стали реже.

Наверно, Папе за обедом икалось, потому что Мамашо на пороге нарисовался – и сразу все замолчали. Кончилась тема.

Утром начальство по-тихому свалило, и наш выходной закончился. Последним уезжал завхоз. Нам он оставил кучу наставлений и продукты.

– На неделю вам хватит, а там я снова подъеду. Вопросов нет?

Вопросы были, потому что Рыбак с Доктором уже в «буханку» со своими шмотками забрались, а Мамашо все по двору болтался. Да лучше б этих оставили – отмазал бы я их. Потому и спросил:

– А Мамашо чего, тут будет?

– Его оставили. Он у вас по кухне главный будет.

Ну, понятно – не может дурак без пригляда работать.

Световой день короче стал, и работу приходилось заканчивать раньше. А уже и не работалось так, отдохнуть нужно было. И мне не терпелось в интернат на побывку свалить да со Светкой повидаться.

А тут сам завхоз за нами примчался в середине недели – словно меня услышал. По лицу не понять – вроде не злой, серьезный какой-то. Только из машины вылез, сразу ко мне и к Денису:

– Оба собрались: вы там, в интернате нужны. Третий тут останется – покараулит.

Вот повезло Мамашо!

Мы быстренько все в один пакет запихали. Чего там у нас? Чай да сигареты – и в «буханку» полезли.

– А инструмент где? – сразу разорался завхоз.

– Так вернемся же...

– Вы там с инструментом нужны!

Ну да, мы интернату нужны, пока инструмент в руках держим...

Уже в дороге нам рассказал, что один из обслуги взбунтовался. Что там ему в ноздри попало?! Все стекла и рамы в административном бараке перебил: прорвался туда, охрана не удержала.

– А чего это он?

Мне же все знать хочется.

– А чего он вообще в дурдоме живет? Потому, наверное, и разбил.

Завхоз хитрый, на вопрос не ответит. Но просто так даже дураки рамы не ломают. Была причина, была...

Наконец прорвало его, не удержался:

– Да Красулю его в закрытый интернат перевели... вот он и взбунтовался.

У меня сразу под ложечкой засосало – чего там со Светкой? У них же каждый месяц указы новые – разделить женские интернаты с мужскими... усилить охрану…

– А самого-то куда?

– Пока никуда. Вот отловят, там решат, куда его – в дурдом или в тюрьму.

У самого такая мечта есть – в бега удариться. Только куда я без документов тронусь?

Оттого и мысль меня всю дорогу как червь сверлила: мне бы только мой да Светкин паспорта у них стырить, на шабашку хорошую выйти... А все остальное я бы и без них организовал!
-------------------------------------------------------------