Нана и Мохан. После сумерек богов 11

   Это произошло, когда молодожёны решили опустить виман посреди барханов песчаной пустыни и выйти из него — босиком. Песок был раскалён, как сковородка, но двоим богам стоило только отрегулировать теплообмен собственного тела и песок для их ступней стал просто приятно-тёплым.
   Чтобы позабавиться, оба превратились в змей и устроили игры, догоняя друг друга. Они взбирались на барханы, катились с их склонов. Догоняющий, настигнув убегающего, прыгал на его спину и длинные тонкие тела двух божественных змей свивались, касаясь языками и ползли по золотому песку, сплетённые, гладя друг друга головами.
   Затем снова расставались и продолжали игры в догонялки.
   Когда змея-Мохан догонял змею-Нану, ей вздумалось подшутить и она, стоило ему ненадолго отвлечься, нырнула под большой валун и поставила непроницаемый купол над собой и замерла там, внутренне смеясь и размышляя, долго ли ему придётся искать её. Она могла наблюдать за ним из-за валуна. Она видела, как он с какой-то невероятной тревогой поднял вверх маленькую змеиную голову, вытянулся вверх, как палка, завертел головой в разные стороны, затем заметался из стороны в сторону и от него пошли флюиды такого беспокойства, что Нане стало не по себе. Она удивилась, неужели Мохан мог так испугаться её исчезновения? Но почему, что в этом такого, что послужило бы причиной для волнения?
   Она сняла с себя непроницаемый купол, выползал из-за валуна и, смеясь внутренне, стремительно поползла вверх по бархану.
   И тут через несколько секунд её накрыла какая-то тень. Она подняла голову и увидела парящего над ней Посланника и тень оказалась от его крыльев.

   — Ты меня унизила! — проорал он. — Ты сделала из меня посмешище! Я знал о твоём коварстве и заслушался тебя, а в результате надо мной смеялось всё небесное войско! Но теперь за это я испорчу тебе весь медовый месяц, ты не сможешь постоянно держать над собой купол непроницаемости!

   В Посланнике Нана, к своему удивлению, узнала Астиила. Его прекрасное лицо было алым от гнева, оно было искажено гневом и обидой.
   Змея-Мохан в мгновение ока очутился рядом со змеёй-Наной. Он был готов ударить силой энергии Астиила, если тот протянет руку к его жене. Но тот не делал этого и только продолжал возбуждённо кричать:

   — Ты думаешь, оставила меня в дураках, сунув мне тот убогий комок энергии для излечения всего для одной бесплодной женщины?! Ты думала, я не приду снова? Когда я показал то, что получил от тебя, другие Посланники покатывались от хохота, что я так мало взял с тебя от того, что ты должна!

   Нана, наконец, избавилась от облика змеи и подняла вверх злое лицо.

   — Портить мне медовый месяц? — закричала она в ответ. — Астиил!!! Не зли меня, иначе я натворю сама не знаю что! Вот нашлю на твоих ненаглядных смертных массовый гомосексуализм и скотоложество, тогда посмотрим, как вам потребуется энергия размножения для них!

   — Ах, так? Змеиный облик, в котором ты только что пребывала — твой истинный! — ярости Посланника не было предела. — Бедные смертные! Вечно им приходится отдуваться за плохое настроение богов!

   Мохан, наконец, также принял свой настоящий облик. Подняв глаза на парящего над ним и его женой Посланника, он произнёс ласковым бархатным голосом:

   — Послушай, в чём причина твоего гневе, что ты произносишь такие слова? Чем разгневала тебя моя жена?

   Мохан знал о том, что раньше Нана встречалась с посланником и что тому требовалось от неё, Нана поведала об этом не только Эрешкигаль, но и отцу, и жениху и Шиве. Но Мохану требовался повод заговорить с Астиилом.

   — Она должна отдать достаточно энергии, чтобы сделать плодовитыми десять тысяч женщин Дрангураса, где случилась война из-за её бывшего любовника Ареса! Женщины Дрангураса должны приносить двойни и тройни! А она мне всучила жалкий комок энергии всего на одну женщину! На одну! И надо мной смеялись, как она меня провела! — чуть не плача, довершил Астиил.

   Глаза Мохана, всегда такие глубокие, стали ещё глубже, казалось, теперь они сделались самим Космосом и он не сводил их с Астиила, и кротко произнёс:

   — Тебе не нужно сердиться. Если моя жена должна отдать тебе энергию на плодородие десяти тысяч женщин, то она отдаст. Нана, — его глаза-космос теперь смотрели на жену, — ступай, собери энергию на то, чтобы сделать плодовитыми десять тысяч женщин. Нане потребуется для этого время, — он снова поднял лицо с мягким ласковым выражением на Астиила, — поэтому я предлагаю тебе отдохнуть внутри моего вимана. Прошу тебя, пройди с нами, отдохни в нашем вимане!

   Нана ожидала очередных негодующих воплей Астиила, но тот, к её удивлению, вдруг плавно опустился на песок и встал на ноги. Мохан взял Нану за руку и они втроём двинулись к виману — Посланник послушно побрёл рядом с Моханом.
Когда они оказались внутри вимана, среди роскошной мягкой мебели и ковров, Мохан усадил Нану в одно из кресел, попросив её собрать энергию женского плодородия, что требовал от неё Астиил. Нана была удивлена, но спорить не стала и, сложив ладони, принялась собирать нужную энергию в концентрированный комок.
   Далее ей пришлось удивиться ещё больше. Мохан предложил Астиилу прилечь на одну из удобных лежанок и тот покорно улёгся. И тут случилось нечто, совсем выходящее из ряда вон: Мохан самолично снял полусапоги с ног посланника и принялся разминать тому ступни.
   И тут с Астиилом начало твориться что-то совсем невероятное. Он начал жаловаться на судьбу, что у него нет твёрдого духовного стержня, что его одолевают внутренние метания, что он после встречи с Инанной-Афродитой упал его авторитет среди товарищей, что его огорчает гонка вооружений, пьянство и курение среди смертных, что ему горько видеть острова мусора в океане… И вдруг он разрыдался, как маленький ребёнок, слёзы хлынули из него в три ручья.

   — Я ненавижу людей! — всхлипывая, говорил он. — Они становятся всё хуже и хуже! Вот что они превращают эту красивую планету! Сколько джунглей и лесов вырублено и сожжено ими! Сколько животных уничтожено — навсегда! Они изуродовали столько пространства огромными домами, транспортом, собой! Но я всё равно служу им, потому что мне приказал это делать наш новый глава, называющий себя гадким отвратительным именем — Человек! А я не могу не служить ему, потому что я создан служить кому-то, кто взял на себя решение глобальных проблем! А людей я ненавижу, ненавижу!

   — Люди — всего лишь дети, — голос Мохана лился, как нежное журчание маленького домашнего фонтана, — и нуждаются в хорошем присмотре и подходе. Боги должны изменить отношение к ним — изменятся и они.

   — Они не могут измениться! Они злы, алчны, бессовестны, подлы! Но я всё равно служу им, потому что это требует от меня тот, кто теперь нами управляет!

   — Ты любишь того, кто теперь вами управляет?

   — Нет! Я его тоже ненавижу! Потому что он не любит нас, Посланников! Он любит только своих людишек, а мы для него всего лишь пустое место! А мы лучше людей! Нас сотворили совершенными, в отличие от этой какающей и пукающей массы, загрязняющей окружающее пространство!


   — Почему бы тогда тебе не сменить того, кто управлял бы тобой? Вот, например, Нана, — Мохан указал ладонью на сидевшую в кресле жену, собиравшую энергию человеческого плодородия и внимательно слушавшую разговор между мужем и Астиилом. — Она восхищается Посланниками, их красотой, величаем и белоснежными крыльями. Она высокого мнения о Посланниках и уж точно не посчитает вас ниже смертных. Почему бы тебе не сделать её своей командиршей?

   — Нееет, она — исчадие ада! — капризно протянул Посланник, снова шмыгнув носом. — Нам так говорил наш любимый Творец, что вообще все боги исчадия ада и по сути те же демоны, все, все, кроме него самого! Кроме того, она собралась сделать человечество гомосексуалистами и скотоложниками! Я не хочу её главной над собой!

   — Но ведь ты ненавидишь людей, что тебе с того, что они станут гомосексуалистами и скотоложниками?

   Астиил снова потянул носом:

   — Признаться, ещё до того, как Инанна-Афродита выбралась из Тартара, среди них появилось слишком много извращенцев. И нам, Посланникам, невыносимо противно смотреть на их мерзости! Мой Творец считал, что люди такого сорта подлежат уничтожению, их необходимо забросать камнями. А если она, — он укоризненно посмотрел в сторону Наны, — ещё прибавит их число, во что мир превратится? Неееет, не нужна она мне в начальницы! Не хочу её!

   — А что же бог неба? Он предлагал вам служить ему, может, стоило подумать прежде, чем отказаться?

   — Нееет, он тоже исчадие ада! Творец говорил, что бог неба тоже плохой!

   — Неужели хуже Прометея?

   — Кого? Ты о ком?

   — Разве ты не знал, что имя того, кто правит вами и называет себя Человеком — Прометей?

   — Нет, нам было об этом неизвестно.

   — Скрытен же он с вами! А что ваш Творец говорил обо мне, боге Вишну? И меня называл он исчадием ада и что я то же, что демон?

   — Нет, он совсем ничего о тебе не говорил.

   — Значит, ты не станешь считать меня исчадием ада и демоном? — Мохан прекратил разминать ступни Астиилу и пристально посмотрел в его глаза, чуть улыбаясь.
Тот оцепенел, также не отводя взора от глаз Вишну.
И вдруг он сполз с ложа, встал на колен и обхватил его колени:

   — Господин! Господин! Как же ты похож на нашего Творца! Те же глаза и улыбка! Как же ты похож на него, как будто он снова вернулся и ты — это он и снова со мной! Мы любили его, мы так его любили! Даже те падшие, что подняли восстание на Небе, после сожалели об этом и хотели вернуться к нему, но он не принял их! О нём тосковал даже Свет! Под твоё, под твоё начало встать хочу, господь, прими меня под своё начало!

   — Но ведь я женат на той, кого ты считаешь исчадием ада. И бог неба мой друг. И многие из тех богов, которых ненавидел твой Творец, мои друзья. Что ты скажешь на это?

   — Если ты считаешь, что эти боги не демоны, то и я буду так считать. Я послушаю тебя так, как если бы Творец изменил своё мнение и сказал, что все остальные боги — не зло.

   — И ты станешь беспрекословно слушать меня?

   — Если ты возьмёшь меня под своё начало!

   — Конечно, я возьму тебя под своё начало, если ты будешь предан мне, и ты сможешь видеть меня и говорить со мной, как когда-то с Творцом.

   — И ты не пожалеешь!

   — Но в таком случае, ты не сможешь больше вернуться к другим Посланникам. Ты готов с ними расстаться?

   — Ради тебя — да. И я уверен, что вскоре они все перейдут на твою сторону!

" — Вполне возможно, — подумал Мохан, — где один, там могут оказаться и сотни.»

   — Ты согласен отправиться в войско марутов под начало Индры, чтобы они научили тебя нашей дисциплине и порядкам?

   — Если Индра подчиняется тебе, то согласен!

   — Да, Индра — царь богов, но он подчиняется мне. И если ты отправишься к нему, то я пошлю ему мыслеформу с повелением, чтобы к тебе очень, очень хорошо относились там.

   — Я готов! — Астиил поднялся с колен и встал ровно, как солдат.

Нана поднялась с кресла и протянула вперёд ладони с вращающимся над ними огненно-красным клубком:

   — А что же тогда делать с этим, с энергией плодородия для женщин Драгнураса?

   — Решай сама, госпожа моего господа, — ответил Посланник. — Я больше не служу Человеку и не обязан собирать дань для него! И прошу простить мою дерзость, что я проявлял до сих пор к госпоже моего господа, — он низко склонился перед Наной. — Отныне ты и моя госпожа!

   Когда Посланник, наконец, распрощался и покинул бога и богиню, Нана завизжала от восторга и бросилась Мохану на шею, покрывая его лицо поцелуями:

   — Клянусь, такой бог, как ты, способен удивлять других богов!

   Он порывисто подхватил её на руки:

   — Чем же мне ещё удивлять тебя, чтобы ты и дальше была также ласкова?

   — Ничем — просто люби и будь ласков тоже.

   И Мохан направился в спальную со своей драгоценной ношей…
   Через пару дней их виман уже нёсся над местностью, полностью противоположной знойной пустыне — это была заснеженная тайга.
Нана, опершись на резные перила вимана, смотрела на плывущие внизу острия хвойных деревьев, окутанных мраком зимнего дня под свинцовым небом и вид этого сурового, но очаровывающего пейзажа начал усыплять богиню.
Внезапно, странное зрелище взбодрило её, поразив.
Стройные могучие деревья сменило необъятное поле пней, торчавших из-под сугробов.

   — Что это? — нахмурилась Нана. — Почему так много деревьев уничтожено? Что за безумие?

   — Алчность человека всегда безумие, — ответил Мохан. — Это сделали люди ради наживы.

   Далее пейзаж под виманом сделался и вовсе унылым и неприемлемым для глаза: пни сменили обгорелые остовы деревьев, и тянулось это многие километры.

   — Бесхозный мир в руках детей, — вздохнула Нана. — Вот что значит смертные, оставленные без богов!

   " — Да, — подумал Мохан, — а этот преступник Прометей жаждет этих детей сделать ещё и хозяевами богов! Он слеп? Или разум его и вовсе помутился от пережитых им когда-то страданий? Способен ли он видеть очевидное? Мы, боги, не попавшие в Тартар, тоже плохо следили за этим миром. Правильно Сарасвати сказала про меня: продрых в нирване… Хотелось бы спросить её, чем занималась она, пока я спал, что во всём винит меня и других богов! Впрочем, все мы, боги, можем воспользоваться универсальным оправданием: сценарий судьбы. Но так мы можем оправдать только своё прошлое. Настоящее должно быть иным.»
   Долгий участок сгоревшего леса, наконец, снова сменился полноценной хвойной тайгой и боги-молодожёны решили спуститься на землю, поместив виман на опушке, парящим высотой в метр над сугробами.
   На этот раз они обратились в двух белок, также затеявших игру в догонялки, но теперь уже по ветвям елей, стряхивая с колючих лапок снег и пугая птиц.
Нане взбрело в голову воспользоваться своим умением влиять на погоду и она вызвала обильный снегопад. Снег повалил с неба тяжёлыми огромными частыми хлопьями, словно превратившись в сплошную стену.
   Нарезвившись вдоволь, пара белок обнаружила дупло, не занятое никаким другим животным, они забрались в него и, прижавшись друг к другу, принялись долго и пристально любоваться падающим снегом. И в эту минуту обоим казалось, что счастье не должно кончится никогда. Любовь сильнее смерти. И одна из белок была именно богиней любви. А значит, не надо бояться грядущего Хаоса. Жизнь вечна и бесконечна. И бог всегда останется богом.
   Но как бы ни была хороша заснеженная тайга, мир был велик и боги, собиравшиеся стать соправителями этого мира, жаждали увидеть и другие его уголки.
И вот, виман Наны и Мохана уже летел над огромным шумным и суетным городом, аккуратно огибая небоскрёбы, сверкавшие на солнце стеклом, как айсберги.

   — Неплохое изобретение смертных, — заметила Нана. — Действительно, какая экономия пространства! Вот если бы убрать все их нерационально настроенные домишки из двух-трёх этажей и настроить вот такие громадины, и позапихивать их в них жить, выделив на каждого, допустим, что-то вроде кельи в монастыре, тогда, пожалуй, можно было бы умножить население планеты до ста миллиардов. И сделать их нашими адептами. Это же какая колоссальная силища накопилась бы в нас!

   — Богатство бога — количество адептов, — улыбнулся Мохан. — Но кроме жилья этих адептов требуется чем-то кормить.

   — Любимый, а в каком это пантеоне чаще всего говорят об аскезах? — засмеялась Нана. — Аскезы и посты для смертных в самый раз. Скромность, скромность во всём! Тогда точно прокормим этот мир. А чтобы им не было слишком уныло от скромности, можно подсластить их быт любовью. Это неправда, что любовь съедается бытом. Это любовь способна съесть любой быт! Что если бы каждый второй в этом мире был влюблён и счастливо, а каждый первый имел бы на любовь надежду? Нравы точно бы оказались смягчены и многим было бы не до противления богам.

   — Любопытно было бы поставить такой эксперимент: массовая любовь в условиях очень скромного быта и строжайшей экономии. Однако, милая, не забывай, что половина жителей планеты — ходячие трупы и на них ты вряд ли сможешь повлиять. А те, кто наполнен душами людей ещё не наши и их рано баловать этим сладким чувством.

   — Не волнуйся, я не собираюсь дальше предпринимать столь серьёзные шаги без твоего совета!

   Мохан нежно посмотрел на жену, обнял её и поцеловал в губы. Затем спросил:

   — А ты могла бы не предпринимать вообще никаких шагов — в прямо смысле? Ты могла бы не отходить от меня дальше, чем на три шага?

   — Ты так боишься разлуки со мной? — засмеялась Нана.

   — Очень боюсь. Этот мир уже не тот, что прежде, любимая.

   — Мы, боги, не можем чувствовать себя, как дома в этом мире?

   — Да. У нас снова пытаются его отнять. Есть кто-то, кто сильно ненавидит богов.

   — Ты о чём-то умалчиваешь, дорогой? Расскажи мне всё!

   — Не сейчас, моя красавица. Поверь, бояться ничего не нужно, если поступать правильно. Просто не отходи от меня слишком далеко. Не убегай и не прячься.

   Нана пожала плечами и оперлась на ажурную перегородку вимана, наблюдая за панорамой плывущего внизу города. Конечно же, она поступит так, как просит Мохан. Ей это совсем не трудно. Но кто же может так сильно ненавидеть богов? Мало ли кто, но, должно быть, это неслабое существо, если Мохан просит, чтобы она, Нана, не отходила от него далеко. Ей хотелось бы всё узнать и понять, но если Мохан сказал ей «не сейчас», то было бы некрасиво и неприлично докучать ему назойливыми вопросами.
   Она задумалась. Ей вспомнился разговор между Моханом и Астиилом, где первый поставил второго в известность, что нынешний повелитель Крылатых — Прометей. Мохан не стал бы бросаться такими утверждениями впустую. Значит, это на самом деле так. Мохан знает это точно, но не хочет сказать ей, своей жене, откуда источник этой информации.
   Прометей в своё время наделал шороху в мире богов и людей, но то, что это он опасен, у Наны с трудом укладывалось в голове. На её счету он был всего лишь упрямым и неумным титаном, навлёкшим на себя огромные беды, измучившим своих близких, вечной жертвой, бессильной и обиженной. Да, во время войны с Кроносом он сумел убедить перейти на сторону Зевса некоторых титанов, в том числе, Океана и мать свою Фемиду, но это могло бы произойти и без него, не он, так кто-то другой уломал бы их.
   Однако… В долгих веках божественной жизни Наны ей уже случалось ошибаться относительно силы того или иного божества.
   И снова память перенесла её в далёкое прошлое, в пантеон Сварога.
   Она начала там свою деятельность, как и в двух предыдущих пантеонах. Просто принялась невидимо появляться то в одном племенном поселении, то в другом, выбирая несколько пар, которые должны были стать показательными. Она осчастливливала их большой и сильной, насколько это возможно у смертных, любовью, которая вдохновила бы окружающих и вызвала бы зависть и пожелание и себе такого же счастья. Когда желающих радости любви оказалось бы достаточно много, вот тогда можно было выбирать себе пророков среди смертных. Пророки ходили бы по поселениями и говорили, что, мол, есть на свете такая богиня Нана, дочь самого Сварога и… белой чистой пены, которая одаривает род людской любовью, удачным браком, многодетностью, а ещё она умеет вызывать дождик, даёт хороший урожай репы, пшеницы и прочего добра и вообще, она прекрасней всех богинь в мире, молитесь ей, стройте храм, приносите жертвы — и будет вам счастье.
Действуя, как богиня любви, она не забывала и о личном счастье. Не заинтересовавшись никем из богов-мужчин высшей и средней ступени, бывших на пиру Сварога, Нана пыталась обрести искомое среди низших богов. Но тут вышло всё ещё более безнадёжно. Низшие боги вселенной Сварога оказались довольно некрасивыми и самыми гадкими из них были лешие.
   Богини низших ступеней также не уступали им в безобразии. К тому же, божества лесов, рек и болот этого пантеона оказались также злобны, как и внешне некрасивы. Они то и дело совершали смертоубийства людей ради жестоких шуток. Люди гибли, заблудившись в лесах, были утоплены в реках и болотах. Поэтому смертные этой вселенной боялись природы. Лес для них был чем-то вроде обители зла, царства самой смерти. Да и реки и болота вызывали опасения.
Нана была огорчена. Но деятельности своей не прекращала в этой вселенной. Она присматривалась и к смертным мужчинам, надеясь, что её непокорное самой себе сердце оживёт, увидев чьё-то мужское лицо. И тогда… Тогда она под видом простой смертной женщины явится к этому мужчине, разумеется, возбудив в нём любовь к себе. И проживёт с ним жизнь, конечно же, сделав эту жизнь максимально сладкой для своего возлюбленного. Она похлопочет, чтобы материальные блага и прочие удачи полились к нему рекой. Испытанием жизнь с ним станет лишь для неё. Если она не охладеет к нему в первые же годы, как это было с другими её любовниками, а проживёт с ним жизнь, если в глубокой старости он, седой, покрытый глубокими морщинами, всё также будет ей мил, значит, это окажется по-настоящему сильным чувством. Она обеспечит ему место в Ирии, а после отыщет способ наделить его бессмертием и сделать его богом. Но если же он надоест ей быстро… Что ж, она оставит ему все подарки — богатство, возвышение в обществе и прочие блага, а сама тихонько исчезнет из его судьбы, успокоив и его сердце от чувств к ней.
   Но такого счастливчика не нашлось. Сердце молчало и тело даже никого не вожделело — как до этого никого из богов.
   Она наделила любовью достаточно много пар и где-то через год ждала плодотворного результата, когда окружающие обзавидуются и будут готовы принять новую богиню любви.
   Но что-то пошло не так. Нана уже принялась подыскивать себе подходящих людей в пророки, а заодно проверила, как поживают избранные ею пары, хотя бы некоторые из них. И оказалось, что все они, поженившись, не обрели счастья. Сразу после свадебных пиров у молодожёнов, как закономерность, начали странным образом портиться характеры и дела их пошли настолько худо, что завидовать им не приходилось. Нана была потрясена и не знала, как искать этому объяснения.

   — Это проделки Лады, — пояснила ей богиня Жива. — Её работа. Она пыталась всё делать потихоньку, хихикая от восторга на собственную хитрость и ловкость, а того не знала, что от богини жизни трудно что-то скрыть. Это она повлияла на психику влюблённых пар, что они не находят покоя. Она шла следом за тобой и вносила свои коррективы.

   Дружба с Живой у Наны сложилась с первых же дней. Жива была пришлой богиней из пантеона Тримурти, где её звали Джива. В ту пору Нану не очень интересовал этот пантеон, но Жива ей понравилась. Эта богиня жизни полностью соответствовала тому, чему покровительствовала: она сама обладала невероятно живой энергичной натурой, она была любознательна, жадна до приобретения новых знакомств и друзей, неравнодушная, казалось бы, ни к какому событию. Эти качества в ней были симпатичны Нане, да и сама Нана вызвала расположение у Живы.
   Узнав о вредительстве Лады, Нана пришла в неистовый гнев. Первым порывом в ней было поступить, как всегда: отправиться к отцу и пожаловаться. Но она передумала.
Ей пришла в голову мысль, что Ладу следует проучить ей самой.
   Поначалу она подумала, что надо бы дать понять Ладе, что она всё знает, кто испортил судьбы её избранным, потребовать, чтобы она всё исправила, пригрозить, застращать. Сказать примерно, мол, ты недавно только на свет из Хаоса выползла, а я древняя могучая богиня, меня опасаются задевать божества поопытней и помогущественней, чем ты. В самом деле, ведь в олимпийском пантеоне с ней решаются заедаться только Гера и Афина, жена и любимая дочь самого громовержца, царя богов, но даже они за это расплачиваются. Несчастливый брак Геры притча во языцех, а Афина хоть и не подвластна могуществу Афродиты, а всё-таки тайно страдает, что хоть она сама никого не любит, и, вроде, ей никто не нужен, но и она сама никем не любима и не востребована, с её-то писаной красой. И Афине горько от этого и досадно и хоть она тщательно скрывает это под маской полного равнодушия к мужскому полу, но Нана улавливала флюиды её печали по этому поводу. Богиню любви было трудно обмануть по части мучений, связанных с любовными чувствами. Да, было, что Гефест домогался брака с Афиной, но Афина-то понимала, что и он её не любил, так, стремился что-то доказать покинувшей его тогда Афродите и всем, всем, всем на Олимпе, что потеряв одну красотку, он тут же заменит её другой. Это было его отчаяние — униженного и оскорблённого, но не любовь. И Афина, будучи мудрой и умной, поняла это. Гефест, отверженный ею, быстро отступился и это её ранило. И судьба одинокой красавицы-богини оказалась пропитанной горечью, как и у всех, кто пытается раздражать богиню любви.
   А уж женщины из месопотамского пантеона с Инанной вовсе не желали враждовать, кроме дуры Эрешкигаль. Нана планировала отомстить ей за ту историю, когда Эрешкигаль поступила с ней негостеприимно, но богиня подземного царства умудрилась наказать сама себя, став женой Нергала. И Нана не собиралась разруливать ей эту ситуацию. Пусть не ссорится с богиней любви!
   Всё это Нана подумала было высказать Ладе, но потом поняла, что не хочет пугать ту просто словами. Лада ей не понравилась с первого взгляда, Лада восстала на неё. И ей хочется заставить Ладу страдать. Без словесных предупреждения. Лада всё поймёт, ту причину, почему жизнь её дала трещину.
   И в судьбе Лады на самом деле начался неприятный и неожиданный поворот уже на ближайшем после этих событий пиру Сварога.
Лада восседала за столом по правую руку от своего супруга Перуна, а Нана оказалась напротив неё. Дочь Сварога ни разу никому не улыбнулась своей лучезарной улыбкой с игривым добрым прищуром глаз, услаждающим взгляды и сердца, она была откровенно зла и взор её горел огнём ярости. Она заняла место напротив Лады и то и дело наводила на Ладу недобрый взгляд, от которой той стало страшно.
Лада притихла. За столом она обычно вела себя шумно, часто бессмысленно смеясь, громко и без умолку болтая своим низким голосом. Но теперь гнев древней и могучей богини словно придавил её и утихомирило её также и то, что ей хорошо была известна причина этого гнева. Конечно, дочь Сварога всё узнала. И за пиршественным столом вот-вот грянет буря. И как это всё произойдёт? Ладе впервые за время её ещё пока короткой жизни стало всерьёз страшно.
   Мучиться долгим томлением ожидания возмездия Ладе не пришлось. У неё упало сердце, когда она случайно бросила взгляд на своего мужа и поняла, что он как-то слишком масляно и ласково разглядывает богиню Макошь, сидевшую на другом конце стола. Ладе стало холодно от горя, пальцы её задрожали, затем затряслись плечи. По пухлой конопатой щеке побежала слеза и она низко опустила голову, чтобы её слёз не было заметно. Она была способна на демонстративные истерики, но на этот раз она стыдилась своего горя.
   Но эта слеза не ускользнула от пристальных недобрых глаз дочери Сварога. И когда отец обратился к ней с вопросом, что это, мол, дочка, ты сегодня так насуплена и невесела, али угощение на пиру тебе не по нраву, она ответила:

   — Угощение отменное, отец, как всегда, да и пир на славу. Как всегда гусельки слух ласкают, да и приятно мне находиться в обществе молодых богов. Только думы мои нынче в заботах о людях этой вселенной, как бы побольше их любовью осчастливить, да благодарности дождаться. Вот и причина того, что я сегодня не слишком улыбчива. А вот почему это у Лады катятся слезы из глаз? Уж не Перун ли обидел ненароком свою любимую жёнушку?

   Густые тёмные брови Перуна хмуро сошлись на переносице, образовав складку досады. Он шумно посопел носом и припал к кубку с брагой.
   Лада поспешно смахнула слезу и тонкие губы её растянулись в широкую вымученную улыбку:

   — Вовсе нет у меня никаких слёз! — она нервно и визгливо хихикнула. — Должно быть, тебе, богиня Нана, это показалось!

   — Тогда показалось и мне, — подала голос и Жива, сидевшая рядом с Наной. — Точно, мне показалось: слеза вытекла из глаз Лады. Да и сама Лада какая-то невесёлая, как будто что-то её гложет. Может, расскажешь всем нам причину своей тоски, а мы тебя утешим? Не таись, ведь мы твоя семья. И врагов тут нет. Правда же?

   Жива тоже не любила Ладу и не упускала причины досадить ей.

   — И тебе показалось, — глаза Лады сделались нервно-злыми. — И таиться мне нечего. Я также, как и богиня Нана, озабочена счастьем смертных в нашей вселенной. Только и думаю, как для них лучше, уж не до веселья и мне!

   — Надо же, — Жива сощурила озорные синие глаза, — она думает о счастье смертных, а поступает так, что счастья последнего их лишает.

   Лицо Сварога также посуровело:

   — Ты о чём это, богиня жизни?

   И Жива выложила всё о том, как Лада постаралась испортить судьбы всем избранным влюблённым парам богини любви. Сварог призвал Ладу к ответу и та, поднявшись со своего седалища, повернула лицо к верховному богу. Лицо её дрожало, казалось, каждой клеточкой, оно было бледным, глаза выражали страх и тревогу, но слова из её трепещущих губ полились дерзкие:

   — Сварог, это я в этом пантеоне богиня любви и я никому не позволю занять моего места! Даже дочери верховного бога! Даже если это будет твоя воля! Я буду бороться и не уступлю ни за что!

   — То есть, ты во всеуслышание объявляешь, что не подчинишься моей воле? — грозно проговорил бог неба.

   — Я готова подчиняться тебе во всём. Я помню, что ты помог нам выбраться из Хаоса, ударяя по Алатырю-камню, перекрывшему нам путь в этот мир. Я помню и условия, которые ты поставил нам за это: что ты станешь нашей главой. Но будь справедливым главой! Почему ты отнимаешь у меня моё дело, чтобы отдать его другой, считая её более достойной, потому что она твоя дочь?!

   — Она — истинная богиня любви. Твоё могущество способно давать только болезненную любовь. Я до сих пор не запрещал тебе твоей деятельности, кое-кто из смертных заслуживает такой любви в наказание, но это не означает, что ты — полноценная богиня любви.

   — Та любовь, что я даю людям, более долговечна и надёжна! А её любовь способна рассеяться, если она её не поддерживает! Никто не убедит меня, что я неполноценная богиня любви! И я не хочу всё это слышать! — голос Лады сорвался на крик.

   Глаза Сварога сделались холодными, как зимнее небо:

   — Я запрещаю тебе деятельность богини любви! Ищи себе другое занятие, если хочешь статус богини, но не касайся всего, что связано с любовью и браком! И ещё: я приказываю тебе уладить всё с теми парами, чью семейную жизнь ты испортила размолвками!

   — Нет! — как камнем бросила Лада, глядя на верховного бога испуганными и в тоже время колючими и упрямыми глазами.

   — Ты хочешь быть наказанной? — бог неба, склонный к спокойствию и добродуший, кажется, не на шутку оказался разгневан.
Перун вдруг отставил кубок в сторону и повернулся к трону Сварога:

   — Как ты собираешься наказывать мою жену, глава богов?

   Вот тут и явился тот самый камень преткновения. У богов нового пантеона не было своей системы наказания за провинности. В олимпийском пантеоне у Зевса был короткий разговор с провинившимися: удар молнией, или сбрасывание с высот Олимпа, или ещё куда поглубже — в Тартар. В месопотамском пантеоне провинившемуся грозила ссылка в царство Эрешкигаль, которую однажды испытал на себе Энлиль. Какую же управу можно было найти на строптивого бога в пантеоне Сварога?

   — За спор со мной я запрещаю тебе, Лада, появляться на пирах богов. Если же не притихнешь и не исправишь своих ошибок, мне придётся придумать более суровое наказание. Возможно, это будет запрет на вход в Сваргу, обитель богов. Если и это тебя не вразумит, тебя ждёт ссылка в Навь.

   Боги за столами зашумели, переговариваясь.

   — Сварог, но мы все — вольные боги! — произнёс кто-то. — Ты не можешь нас наказывать таким образом! Мы не смертные! Во всяком случае, ты не можешь так поступить с кем-то из богов высшей ступени! — послышались голоса с разных концов пиршественного зала.

   Нана прижала ладонь к сильно бьющемуся сердцу. Это были слова бунтарей. В пиршественном зале запахло восстанием. И всё из-за этой истеричной дуры Лады?

   — Хорошо, — сдержанно проговорил Сварог, — тогда кто скажет мне, как должен я поступить с божеством, которое говорит «нет» главе пантеона?


   — Словами! Убеди словами того, кто сказал «нет», чтобы он согласился! — наперебой высказывались боги. — Мы высшие существа! С нами надо считаться! Ты не можешь кого-то из нас лишить пира! Ты не можешь отправить нас в ссылку! Мы все свободны! Для нас свобода превыше всего!

   Сварог замолчал, сосредоточено о чём-то размышляя. Затем заговорил:

   — Я не буду ни в чём убеждать Ладу. Глава никого ни в чём не убеждает. Он приказывает — ему подчиняются. Таков был уговор, когда я помог вам выбраться из Хаоса. Любое ваше «нет» я расцениваю, как бунт. И за это я покидаю этот пир. А вам дозволяю продолжать развлекаться без меня.

   — Но как мы пожем продолжать пир, если твой трон пуст? — снова послышался чей-то голос. — Это противоречит традиции!

   Сварог чуть улыбнулся, обошёл стол, взял за руку Нану, вывел её из-за стола, приблизился к ней к своему трону и усадил на него.

   — Сварог, но почему ты не посадил на трон Перуна, что сидит по правую руку от тебя или Велеса, что сидит по левую?

   — Потому что я так захотел, — холодно бросил Сварог. И растворился в воздухе.

   Боги разом уставились на воссевшую на троне его дочь, явно ожидая от неё речей. Возможно, наставляющих, вразумляющих, убеждающих подчиниться их владыке. Но она молчала. И от всего её существа исходил такой гнев, расплывавшийся по пиршественному залу, что, вроде бы, сам воздух становился огнём. Пирующим стало не по себе. Дочь Сварога казалась опаснее своего отца. Потому что тихий гнев женщины более беспощаден и продолжителен, он подобен земле, спящей до поры до времени, но когда она трясётся, милости ждать не приходится.
Нана молчала, не прикасаясь к пище и обводя то одно божество, то другое горящими недобрыми глазами. И сидящие за столами также приумолкли, тишину нарушал только нежный перелив гуслей.
   Лада, всё такая же бледная, опустилась на скамью и угощение также не шло ей. Беда вползала в её жизнь, как ядовитая змея и это невозможно было остановить. Конечно, можно было бы попытаться всё исправить, попросить прощения у верховного бога и его дочери, постараться всё уладить с этими влюблёнными парами, которым она так славно испортила характеры, чтобы они не вызывали зависти у окружающих. Эта мысль и вертелась в её голове: уступи, смирись. Потому что глазки Мокоши, встречаясь с влюблённым взглядом Перуна, уже также делались какими-то игривыми и ласковыми. И от этого Ладе сделалось совсем нехорошо. " — Наверно, смертные чувствуют то же самое, что я сейчас, когда умирают от тяжёлой болезни, — пришло ей в голову. — Ах, как я хочу, чтобы этого не было! Как же я этого не хочу!»
   Надо было исправлять положение, попросив прощения. Но Лада относилась к разряду тех крепких орешков, крепость которых зачастую ломала судьбу самому орешку и от его упорства происходили события по принципу: что ни делается, всё к худшему. Лада не умела ни любить себя, ни жалеть, ни справляться с бессмысленным упрямством. " — Но я права! — кричало оно в ней. — Это я богиня любви в этом пантеоне! Я заняла это место и я удержу его за собой любой ценой!»
   После пира, прошедшего совсем невесело, в атмосфере напряжённости и уныния, Лада без приглашения вошла в покои Наны, готовившейся ко сну и как выстрелила:

   — Я не позволю тебе забрать у меня Перуна! Это мой муж! Я не отпущу его! Я тоже богиня любви и буду держать его своей энергией! Думаешь, сила моей любви слабее твоей? А вот давай теперь померяемся силами и посмотрим, бросит ли меня Перун ради Мокоши!

   — Может, и не бросит, — лицо Наны сделалось надменным и холодным, — может, ты и сможешь держать его болезнью, что ты называешь любовью. Но и к Мокоши его будет влечь постоянно. Тем более, что их любовь взаимна. Каково это: была единственной женой, балованной мужем, который всё терпит, прощает, молчит — и вдруг этого мужа надо делить с другой?

   — Да, действительно, мне сейчас гораздо хуже, чем прежде, но я не сдамся! Я не встану перед тобой на колени! Я тоже сильное божество и свободное, ты меня не согнёшь!

   — Кто не сгибается, того ломают.

   — Так попробуй сломать меня!

   — Ломать — не строить, не так уж трудно.

   — Как знать! Бывает что-то очень прочное, что не сломить. Взгляни на людей: не справятся без топора, не сломят дерево вручную.

   — Худую осинку кто-то и сломит. Вот вековой дуб — нет. Вековой! А сколько веков на твоём счету?

   — Но дело ведь не в количестве веков. Они не делают божество сильнее!

   — Иногда делают. К тому же, за века обрастаешь опытом, знаниями, друзьями. Если прибавить эти ценности к изначально сильному божеству… Ну, ты понимаешь.

   — Весь пантеон на моей стороне! Я здесь верховная богиня! Поскольку у Сварога нет жены, то верховной богиней считается жена того бога, что сидит по правую руку от трона! Здесь я устанавливаю правила и порядки!

   — Если у верховного бога нет жены, то её может заменить дочь, которой он доверяет. Отныне верховная богиня — я.

   — Посмотрим, захочет ли этого пантеон!

   — Пантеон не будет выбирать себе верховную богиню. Всё будет так, как решит Сварог.

   — Мы не игрушки, не рабы, не собственность Сварога! — голос Лады сорвался на крик. — Все боги это понимают, поэтому поддерживают меня, поэтому у них согласие со мной, а не с твоим отцом, а не с тобой!

   Нана вспоминала эти события и этот разговор с Ладой, проплывая в вимане над огромным городом с огромными домами. " — Да, тогда ещё я не могла достойно оценить силу того или иного божества, — размышляла она. — Как Прометея я считала упрямым дурнем, так и Ладу сочла глупой капризной девчонкой, которую можно легко размазать по плотной поверхности, как жука-вонючку, который способен отомстить лишь испортив воздух. Но кто бы мог подумать, что она не та, кем казалась!»
   Лада на самом деле явила свою силу, пущенную, увы, не на укрепление нового пантеона, а на его ослабление. Её энергия будоражила почти у всех его богов дух свободы, но не той свободы, что позволяет жить без страха и верить в себя и свои силы. Это была та свобода, которая мешала установить законы и дисциплину, препятствовала сплочённости и способности договариваться о чём-то, рождала взаимную неприязнь и неуважение. Каждый из богов отчасти понимал, что вся их недружная семья как никогда дружно шествует каким-то неправильным путём. И тем не менее, большинство прислушивалось к Ладе, влиявшей на их умы какой-то непонятной энергией, обольщавшей вести образ жизни «как левая нога пожелает».
   " — Сильное божество не может быть слабым, — рассуждала Нана. — Другое дело, что его сила пущена в ненужное русло, во вред себе и другим. Так было с Ладой. Так можно сказать и о Прометее. Вынуждена признать: он всегда был сильным. И такая сила уходит в никуда вместо того, чтобы вложиться в великие замыслы богов! Если бы сила Прометея сослужила службу в подчинении богам миллиардов людей, ведь и Прометей получил бы свою долю. Враг сам себе, без сомнения, он враг сам себе!»

   — Любимая, а не пора ли нам переместиться в другую точку планеты? — прервал её размышления Мохан. — Мне кажется, любование небоскрёбами у нас как-то затянулось.

   — Хочешь сказать, что эти чудные перспективные дома, способные в грядущем дать пристанище миллиардам наших адептов, исчерпали жажду внимания к себе? — улыбнулась Нана.

   — Боги не должны думать только о жилищах для своих адептов, — улыбнулся в ответ Мохан. — У богов должны быть и более возвышенные мысли. Скажи, милая, разве ты сейчас думала исключительно о кельях, что наполнят огромные небоскрёбы в грядущем?

   — Мои мысли были не о грядущем. Их случайно унесло в прошлое.

   — И что же ты вспоминала?

   — Хочешь узнать? — и Нана поведала Мохану историю своего пребывания в пантеоне Сварога — от первой встречи с Ладой, закончившейся истерикой, до последних воспоминаний.
Мохан слушал внимательно.

   — Кажется, этого не было в книге Шивы, — произнёс он.

   — Наверно, Шива не удостоил внимания своего третьего глаза такой незначительный и слабый пантеон, как этот, — засмеялась Нана.

   — Слабый пантеон? Которым верховодил сам Уран-Ану? Почему же он оказался слабым, если его возглавлял сам бог неба?

   — Просто он недолго его возглавлял. Отец счёл это нерациональным. Помню, однажды он мне сказал: " Понял я, доча, что ошибся, решив помочь этим богам выбраться из Хаоса. Зря отнёсся я к ним с незаслуженным уважением и состраданием. Они того не стоили. Да и сама вселенная, что занял этот пантеон, неперспективна: климат здесь суровый, вряд ли адепты будут усиленно размножаться и выживать. И стоит ли возни: строптивые и одновременно безвольные боги, не способные противостоять дурному влиянию Лады и плохие условия для адептов? Богов, конечно же, можно сломать морально, но это тоже, что возиться с плохой почвой, в которой накопилось слишком много булыжников, в то время как у тебя есть другое отличное плодородное поле. Мне и не нужен был этот второй пантеон, просто пожалел застрявших в Хаосе богов, вот и похлопотал за них возле Алатыря. Знал бы я, что это был изначально провальный проект!»

   — И что, твой отец бросил пантеон и передал власть кому-то из богов?

   — Как бы не так! Папа Сварог потратил силы и время, помогая богам выбраться из Хаоса, приготовил для них вселенную, воздвиг небесную обитель — Сваргу. И всё это подарить какому-то строптивцу?

   — И как же он распорядился этим миром?

   — Поначалу какое-то время на его троне сидела я, но только как замещающая его. Я докладывала ему обо всём, что происходило на пирах. А потом и мне всё это надоело. Ну и отец объявил, что передаст правление пантеоном тому, кто докажет, что он сильнее и могущественнее из богов.

   Нана засмеялась. Ей вспомнилось, как Сварог произнёс:

   — Каждый из вас, боги, должен хорошо побороться за трон. Не исключено, что я отдам трон и женщине, если она окажется сильнее мужчин.

   И тут глаза Мораны загорелись, как лампочки, от жажды власти. В дальнейшем она стала одним из самых активных борцов за престол, сражаясь своими методами. Тогда пылали глаза у многих богов. Сварог покинул этот пантеон и его дочь тоже, а добровольным наблюдателем за борьбой богов за трон вызвалась быть любознательная Жива. Позже Нана время от времени приходила в гости к Живе и выслушивала её истории о том, что творилось в пантеоне, что по-прежнему носил название Сварога. И это название так и осталось за богом неба. Потому что боги этого пантеона враждовали до самых сумерек, особенно воевали между собой за власть Перун и Велес, но никто так и не победил. Просто пантеон стал совершенно раздробленным, каждый старался приобрести себе побольше адептов и поэтому племена людей, поклонявшихся разным богам, также жили недружно, что не способствовало их благополучию.


   — Вот всё, что я знаю об этом пантеоне, — проговорила Нана. — Это был замысел отца и его наказание им за неповиновение: погрузить их в вечную войну между собой и оставить мечту неисполненной. Примерно, как муки Тантала. Отец сказал мне, что ни за что и никогда не отдаст власть над этим пантеоном другому богу. Даже если победитель выявится, то он снова устроит так, чтобы поставить его победу под сомнение. Он обрёк богов на бесплодную вечную битву.

   — Кто бы мог подумать, что мирный Дьяус так опасен! — задумчиво произнёс Мохан.

   — Мирный — не значит слабый и глотающий обиды. Прежде, чем он отвернулся от этого пантеона, помню, он единолично создал небольшой отряд воинов. Он сделал это, снова ударяя молотом по камню Алатырю и тогда возникли ратичи — небесные воины, что подчинялись только ему. Поначалу он предполагал, что использует этих воинов, чтобы наказывать непокорных богов, вплоть до ссылки в Навь. Но Лада настолько заморочила мозги безвольных богов, что они хоть и испугались войска Сварога, однако всё равно упрямились и твердили, что они свободные боги и их нельзя наказывать ни за какие проступки. Отец поразмыслил, что упрятать в Навь почти весь пантеон это получилось бы что-то вроде трагикомедии. И просто покинул пантеон. И закрыл Сваргу для богов, а ратичей оставил в Сварге, охранять её, чтобы никто туда не проник.

   — Получается, Нана, хоть ты и оставила этот пантеон, но формально сталась там верховной богиней?

   — Я вообще не знаю, что стало с этим пантеоном после сумерек.

   — Можно спросить у Дживы. Она успела укрыться в моём пантеоне, когда наступили сумерки.

   — В последний раз я слышала от Живы, что Перун провозгласил себя верховным богом, оказавшись сильнее других богов, но не был признан таковым моим отцом Сварогом и Сварга не была передана ему. Ну, и Лада, соответственно, сочла себя царицей богов, хотя на этот статус претендовала и Мокошь, ставшая второй женой Перуна. А Морана не могла этого пережить и вредила им, как могла — чисто по-бабьи. Я ведь оставила и ей кое-какую заморочку: она тоже влюбилась в Перуна, хоть и безответно.

   — И для чего же это было нужно, чтобы Морана воспылала страстью к Перуну?

   — Просто для созидания большей путаницы и сложностей для них всех. Да и наказание Моране за то, что она чаще становилась на сторону Лады, а не на мою.

   Внезапно внимание двух богов отвлекли две фигуры, появившиеся на голубой панораме неба. И фигуры эти стремительно приближались. Нана и Мохан настроили зрение на дальнее рассмотрение и поняли, что по направлению к их виману мчались два Посланника.
   Разговор можно было предсказать, не будучи прозорливцем. Оказавшись на расстоянии метра от богов, один из Посланников проорал ожидаемую фразу:

   — Куда вы дели Астиила?!

   — А как вы думаете? — взгляд Наны сделался неописуемо наглым.

   — Мы не собираемся ни думать, ни гадать, мы требуем ответа у вас!

   — Он улетел туда, куда ему хочется, — в голосе Наны послышалась издёвка.

   Посланник вонзил в неё свирепые глаза:

   — Он отправился получать с тебя дань, мы это точно знаем! И не вернулся к своим! Это ты его совратила!

   — Я вас всех совратила в своё время, — насмешливо ответила богиня любви, — но, кажется, ваш Творец лишил вас того, что позволило мне тогда совратить вас. Как же я могла сделать это с Астиилом?

   — Ты наверняка сотворила с ним что-то ещё более коварное, чем тогда!

   Мохан улыбнулся своей божественной загадочной улыбкой, не сводя с Посланников глубокого-преглубокого бархатного взгляда чёрных глаз и ласково произнёс:

   — Зачем так сердиться на шуточный тон моей жены? Она шалунья, но зла никому не желает. А вот вы наверняка устали, пролетав столь долгое расстояние в поисках нас.

   — Мы вас не искали! Мы умеем улавливать вибрации божества и быстро вас обнаружили!

   — Но, тем не менее, я догадываюсь, что жизнь Посланника непроста и полна трудностей. Отчего бы вам не отдохнуть в опочивальнях моего вимана?

   — Нет! Не хотим! Пусть она скажет, где Астиил и отдаст дань, что должна! А кроме того, она вызвала снегопад над тайгой в радиусе нескольких километров и снег до сих пор валит так, что ели увязли до половины, а столбы для соединения электропроводов увязли полностью! Поезда стоят, потому что никакие экскаваторы не справляются с уборкой снега! Ты совершила стихийное бедствие, Инанна!

   — Я сам могу вам рассказать, где сейчас находится Астиил. В полной подробности. А моя жена соберёт энергию, что должна отдать. И снегопад она сейчас остановит. Но это время не одной минуты, поэтому прошу спуститься в мой виман…

   Пока Мохан разбирался с Посланниками в опочивальнях вимана, Нана поспешила послать приказ остановиться слишком бурному снегопаду над тайгой, о котором она совершенно забыла. А после её неожиданно разобрал сон. Она улеглась на небольшом диванчике в передней и голова её замерла на подушке.
И пробудилась где-то чуть больше, чем через два часа, когда два новообращённых посланника упорхнули с вимана, чтобы примкнуть к войску марутов под начало Индры. Нана, смеясь, прижалась к груди присевшего рядом на диване и склонившегося над ней мужа:

   — Скажи, дорогой, пока ты одному из них разминал ступни и говорил с ним своим нежным убаюкивающим голосом, другой сидел рядом и слушал, ожидая своей очереди?

   — Зачем же такие сложности и потеря времени! Я поступил очень просто: я отвёл их в две разные комнаты, уложил, раздвоился и разминал ступни каждому из них и беседовал с каждым по отдельности и каждый из них думал, что я говорю только с ним одним.

   — И пополнил войско Индры ещё на двух воинов?

   — Иначе и быть не могло. И эти двое тоже утверждают, что я напоминаю им их Творца!

   — То есть, он был внешне чем-то похож на тебя?

   — Они говорят, что, создавая Посланников, он добавил им сходства с собой. Так что по их обликам можно судить, как выглядел Невидимка.

   Нана улыбнулась:

   — Ну, если судить по их обликам, то он выглядел отлично! Ты посмотри на этих Крылатиков: какие черты лица, какие волосы, телосложение, осанка! Видимо, Невидимка был писаный красавец!

   Мохан чуть нахмурился:

   — Нана, осторожнее. Ты хвалишь в присутствии своего мужа другого мужчину.

   — Ты ревнуешь?
   
   — Пока не всерьёз, но если я заревную сильнее, я тебя поколочу.

   — Как! — возмутилась Нана. — Меня нельзя бить!

   — Это почему же? — Мохан удивлённо вскинул вверх густые изогнутые, с лукавинкой, брови вверх.

   — На меня даже дышать слишком сильно нельзя, потому что у меня сразу выступят синяки! — воскликнула богиня любви. — Я очень нежная. И если меня спросят, откуда у меня синяки на теле, что я должна буду отвечать? Что мне наставил их господь Вишну из ревности?

   — Да, в самом деле. Хорошо. Тогда я похвалю в твоём же присутствии красоту другой богини. Да ещё и добавлю её хорошие качества: скромность, покладистость, добродетельность…

   — Нет! Не делай этого, только не это! Ну, ладно, можешь поколотить меня, если я начну при тебе восторгаться внешностью другого мужчины. Только не очень сильно. Без синяков.

   — Это как так? — глаза Мохана повеселели и сделались озорными.

   — Есть же на теле мягкие места, да и руку можно сдерживать. Ты же не дикарь. Не забывай, какой великий и цивилизованный пантеон ты возглавляешь и чего тебе не пристало!

   — Не забуду. Не забуду и того, какая у меня хитрая жена: напомнит и о моём положении и о том, что я не дикарь, лишь бы смягчить себе расплату за провинность. Постараюсь не забыть. Но ты должна всё-таки искупить свою вину. Поэтому это ты придумаешь, в какой конец Земли отправиться нам, чтобы поразвлечься!

   — Я согласна. Мне это не трудно!

   Она села на диванчике и, сконцентрировавшись, в считанные секунды передвинула виман на десять тысяч километров над океаном.
   Когда она и Мохан вышли наружу посмотреть результаты её деятельности, Мохан поморщился:

   — И что, теперь мы просто будем лететь над океаном? Спасибо, но я почти весь сценарий судьбы провёл в этой стихии и насмотрелся на неё!

   Поверхность океана как бы забурлила и из волн поднялась огромная туша кита и, сделав полукруг в воздухе, снова опустилась в воду.
Затем, спустя несколько секунд, то же сделал другой кит.
   Далее один за другим начали резвиться дельфины, у поверхности вод появились очертания гигантских черепах — сотни. И снова возникли киты, после — касатки, белухи, нарвалы, акулы, и это было бы поистине чудо для взора смертных: тысячи крупных подводных жителей неслись вперёд, то показываясь из воды, то снова уходя в неё.

   — А мне океан напоминает начало моей жизни, детство и юность, — проговорила Нана, не сводя глаз с происходившего внизу. — Это мы так забавлялись с моими подругами океанидами: созывали вибрациями особой энергии морских животных, заставляли их плыть эдакой армадой вперёд и сами мы мчались между ними в огромных раковинах, возносясь на волны и скатываясь с них.

   — Ведь это была ещё эпоха Кроноса?

   — Да. Я тогда не стремилась поселиться на Олимпе. Я избегала общества Кроноса и моим пристанищем был океан. Я много времени проводила в царстве его хозяина, бога Океана, моего брата.

   Внезапно волны выросли вверх метров на десять, раскидывая в стороны мчащихся китов, дельфинов и других животных, и расступились. Над водой поднялся конец широкого тоннеля, из которого выпорхнула колесница, запряжённая морскими конями с рыбьими хвостами и она взмыла в воздух, несясь навстречу летящему виману. Колесницей управлял юноша с необычной внешностью: у него были очень длинные седые волосы, как у старика, но сам он был весьма свеж и красив. Тело его было обнажено до пояса, нижнюю часть его прикрывал кусок голубой ткани.


   — Да это же сам Океан! — радостно закричала Нана. — Брат, брат Океан! — богиня поднялась в воздух и помчалась навстречу богу Океана.
Мохан тут же сорвался следом за ней и, не отставая от неё, полетел рядом.
Через пару минут богиня любви уже обнималась с богом Океана.

   — Я понял, что что-то изменилось в этом мире, — произнёс он низким глуховатым голосом, — когда вибрации великой воды сообщили мне, что что-то странное творится с морскими животными, чего давно уж не было. Неужели боги уже освободились из Тартара?

   — За всех богов сказать не могу, но я свободна, — ответила Нана. — Сумерки окончены, Океан.

   — Про то, что сумерки закончены, мне известно. Ко мне приходили Молящиеся Самим Себе и многое поведали мне, чего мне услышать не хотелось. Но ничего не сказали о судьбе других богов. Поистине, всем вам пришлось хуже, чем мне и другим морским божествам. Нам просто поставили условие: сидеть в подводном царстве и притворится несуществующими. Это вместо Тартара. Видимо, сын Метиды не воспринял нас всерьёз, как способных составить ему серьёзную конкуренцию. Для меня-то мало что изменилось, ты же знаешь, я не люблю ни суеты, ни страстей, ни интриг, я и весь сценарий судьбы провёл, в основном, под водой…

   Тут он перевёл взгляд от лица сестры на её спутника и произнёс:

   — Приветствую тебя, господь Вишну! Не часто мне доводилось созерцать тебя, кроме того времени, когда твои боги пахтали мои воды, добывая напиток бессмертия, но тебя трудно забыть. Что привело тебя в эти места, великий бог?

   — Моя новая жена, — улыбнулся Мохан, — как вы называете её — Афродита. Это она направила наш виман в полёт над океаном.

   — Новая жена? Дааа, многое поменялось там, на поверхности…

   — Мы многое можем рассказать тебе, брат, — ответила Нана, улыбаясь, если ты взойдёшь на наш виман или, по старой памяти, пригласишь в свою обитель.

   — Буду счастлив увидеть тебя, Афродита, в своём подводном дворце, да ещё и в компании с самим господом Вишну!

   Нана и Мохан взошли на колесницу Океана и рыбокони, развернувшись, рванулись в подводный тоннель.