Аминь или Жить в эпоху перемен. Начало

Ила Опалова
 Аминь или Жить в эпоху перемен

Первая глава. Уход Брежнева

      Брежнев находился на государственной подмосковной даче «Заречье-6», но во сне видел Завидово. С крыльца дома он словно в параличе наблюдал, как лес, в котором он любил охотиться, полыхает, уходя угрожающей дымовой стеной в небо.
      «Почему так черно? — растерянно думал он. — Дерево такую сажу не дает. Если только солярка… Тушить надо. Где все? Куда разбежались? Как тараканы… Вот и доверь таким что-то стоящее».
      Ноги не двигались, не то что бы убежать от этой чудовищной картины, он не смог бы и спрятаться от беды, хотя трусом никогда не был. Никогда!
      — Отохотился! — злорадно проговорил сзади знакомый голос. — А ведь ты и на меня охотился! А теперь за тобой пришли.
      Хрущев! Это он. Откуда? В его доме!? Он же сдох! Обманули!?
     — Кто пришел за мной? — спросил Брежнев, надеясь услышать фамилии тайных врагов.
     — Кто-кто… — и Хрущев мелко рассмеялся. — Бог!
     — Дурак, — беззлобно прошептал Брежнев: на ненависть не хватило сил.
     Сердце вдруг больно скакнуло, и дыхание схлопнулось.
     — Пуля, — сумел-таки пожаловаться на боль генсек. — Догнала… с войны… — И уже не смог проснуться.
     — Тромб это, — донесся угасающий голос Хрущева, а с ним появился и исчез запах завидовской коптильни, куда обычно свозили охотничьи трофеи генсека.

     Виктория Петровна открыла глаза. На белеющем циферблате больших часов темные стрелки показывали без пяти минут восемь. Пора ей делать укол инсулина. Виктория давно просыпалась без будильника. Она откинула одеяло. Задравшаяся тонкая итальянская рубашка открыла грузные ноги. Муж лежал на боку. Его спокойный сон, невесомое дыхание умилили супругу: спит, как ребенок. Захотелось ласково коснуться его плеча, закрытого шелковой пижамой, но она побоялась разбудить.
      Женщина сунула ступни в меховые шлепанцы, привезенные дочерью в подарок из Болгарии, взяла со спинки кровати пеньюар и тяжело подошла к окну. Отодвинув плотную портьеру, Виктория Петровна всмотрелась в открывшуюся картину. Под фонарями разбросанными битыми зеркалами сверкали замерзшие лужицы. Прокричала ворона, устроившаяся на высоком дереве. Женщина отвернулась. От света уличных фонарей в комнате посветлело. На перекидном календаре, висящем у окна, темнела дата «9 ноября». Ниже — почти не различимые цифры: один, девять, восемь, два. Год одна тысяча девятьсот восемьдесят второй — это Виктория знала и без цифр.
Она накинула на плечи тонкий халат, который держала в руках, оторвала календарный листок и отправилась из комнаты, чтобы надеть очки и прочитать рецепт на обратной стороне. Ковер приглушил шлепающие шаги. В дверях женщина оглянулась. Муж все так же лежал на боку.
      «Спит», — еще раз с удовлетворением подумала она.
      Она помнила, что он просил разбудить его в восемь, потому что в девять собирался выехать на работу в Кремль. Виктории Петровне жалко было нарушать крепкий сон мужа. Пусть отдохнет еще немного. Хотя бы одну лишнюю минуту. Охранник Володя выполнит его приказ и разбудит вовремя.
      Виктория Петровна зашла в соседнюю комнату, где ее ждала медсестра Зинаида Павловна, у которой все было готово для инъекции: у Брежневой выявили сахарный диабет, и с укола инсулина начиналось каждое утро.
      — С добрым утром, Виктория Петровна! — приветствовала Брежневу медсестра. — Как спалось?
      — Хорошо, все хорошо, — привычно отвечала Виктория Петровна. — Как погода?
— Холодно, — ответила женщина. — Зато так свежо, что зимы захотелось.
      Виктория Петровна удивляла своей сердечностью и простотой. В ней отсутствовала и тень высокомерия, тем более чванливости. Рожденная в семье рабочих, воспитанная в кругу простых людей, Виктория держалась скромно и искренно верила в дружеское к себе отношение. Она охотно разговаривала с людьми, живущими в доме или приходящими в дом, хотя знала, что они не случайны: все эти люди — «комитетчики», то есть работники КГБ, поэтому разговоры с ними были пусты, иначе говоря «ни о чем». Лишнего Виктория Петровна не говорила.
      Она пошла на кухню, чтобы проверить, насколько готов завтрак. Хотелось обговорить сразу обед и ужин, то есть меню на весь день. Повариха, пухленькая женщина с ямочками на щеках, заулыбалась, увидев Брежневу. Разговор с женой генсека ей всегда доставлял удовольствие, потому что Виктория Петровна, будучи отличной хозяйкой, знала толк в кухне и умела сама превосходно готовить.
     Соблазнившись ароматом уже сваренного кофе, Брежнева налила себе чашечку и принялась, смакуя, пить горячий напиток, поглядывая в окно. Она не могла и предположить, что в эти умиротворяющие минуты еще теплое тело ее мужа лежит на полу возле супружеской кровати, а отдежуривший суточную смену полковник КГБ Владимир Медведев и пришедший его сменить на посту охраны офицер Владимир Собаченков, делают Леониду Ильичу массаж сердца и искусственное дыхание. 
С улицы донесся шум затормозившего автомобиля. Виктория прижалась лбом к холодному стеклу. Из машины выскочил Евгений Чазов, личный врач Леонида Ильича, и устремился к крыльцу.
    — Женечка Чазов, — проговорила вслух Виктория Петровна. — Надо бы накрыть и на него.
    Звук быстрых шагов в коридоре заставил оторваться от мыслей о планах на день. Вошел Евгений Чазов. Его волнистые темные волосы, как всегда открывали высокий лоб, зоркие глаза смотрели пытливо и испуганно одновременно, а пальцы странно теребили пуговицы на темном костюме. Она удивленно взглянула на гостя.
     Прокашлявшись, Чазов заговорил:
     — Виктория Петровна…
     Его суетливость и медленное вступление в разговор сказали ей то, к чему она вроде бы была готова, но все равно не верила, что доживет до этого.
     — Нет! — потеряв вдруг голос, прошептала Брежнева и, бессвязно замычав, побежала неуклюже, вперевалку в спальню.
     Как так? Ленечка вчера был в прекрасном настроении: читал, шутил, смотрел новости — это вечером, а днем он съездил в Кремль, где работал часов пять, а то и дольше! В выходной, восьмого ноября, он даже охотился, а седьмого числа вся страна видела, как долго он стоял во время парада на стене Мавзолея. В такой холод! И вот… Неужели она лежала с ним, когда он был… не жив? И она не поняла? Не почувствовала? Не услышала? Ей хотелось упасть на колени перед кроватью, где он лежит, и зарыдать самозабвенно и горько о прошедшей, правильнее: ушедшей жизни.
      Неожиданно перед ней в дверях спальни возник Юрий Андропов с каким-то опрокинутым серым лицом. Продольные морщины еще глубже перерезали его лоб, взгляд, как обычно, — Брежнева иногда шутила: «по-шпионски» —  прятался за дымчатыми очками, а губы сжались. Его пальцы с побелевшими костяшками вцепились в ручку черного портфеля, скорее чемоданчика. Леонид Ильич держал эту вещь в спальне. И закрывался он, и открывался с помощью сложных шифров, близкие называли портфель «бронированным». Брежнев доверял его только начальнику охраны, который возил чемоданчик всюду за генсеком. Что находилось в тайном портфеле? «Компромат на всех членов Политбюро», — как-то с хитрой усмешкой ответил на ее вопрос Леонид Ильич. И вот этот чемоданчик у Андропова. А значит и власть?
      Увидев неловко идущую, даже скорее бегущую навстречу Викторию Петровну, Андропов суетливо сделал шаг в одну сторону дверного проема и, едва не столкнувшись с Брежневой, поспешно шагнул в другую, вновь преградив женщине проход. Беспомощно посмотрел на Чазова, торопливо шедшего за женщиной, и спросил:
      — Позвать Константина Устиновича?
      — Зачем? — всхлипнула ему в ответ Брежнева. — Черненко вернет мне мужа? — ее слова слезливо поплыли.
      Андропов опустил на нее растерянный взгляд.
      — Соболезную… соболезную… Поможем… не оставим, — пробормотал прерывисто вдруг севшим голосом и прижал к груди портфель. — Не надо… Нельзя туда входить.
Сипло окликнув Медведева, начальника охраны генсека, приказал:
      — Никого не впускать! Родных тоже. Головой ответишь! — с последними словами голос его прочистился.
      Ноги перестали держать Брежневу, ее подхватил сзади Чазов и довел до ближайшего дивана.
      — Володя! — окликнул он охранника. — Принесите воду для Виктории Петровны!
      Она села и бессмысленно закачалась, вдруг осознав, что ее судьба этой ночью совершила крутой разворот. Пока еще это не было явно: ее поддерживали, ей подносили воду, но Виктория Петровна знала, что одномоментно она превратилась в рядовую гражданку, с которой уже не считались. Она стремительно становилась никем. По дряблым щекам текли слезы, а в голове толклись практичные, расчетливые мысли: скорее всего, из дачи ее выселят. Из этой, шикарной, точно: она — государственная. Что у нее точно отнимут? Медсестра уйдет. И повариха. Все будет, как у всех. Уколы придется делать самой.
       «Отче наш, иже еси на небесех», — пришло давно не вспоминаемое. Раньше ни к чему ей было молиться.
       Правда, когда-то ей пришлось отстаивать свое счастье. Но тогда она обошлась без божьей помощи. После войны Леонид Ильич приехал к ней с новой «женой», военно-полевой, чтобы попрощаться. Вот тогда пролетарская кровь, доставшаяся Виктории Петровне от родителей, поднялась в ней, как в горячем котле. «Разум возмущенный» — это о ней, тогдашней. Что она кричала, уже не вспомнить. Но разрушить карьеру мужа до основанья, до последнего кирпичика, она пообещала железно. Мысль о том, что в послевоенное время, когда здоровых мужиков можно по пальцам пересчитать, ей придется одной тянуть двоих детей, была нестерпимой. Леня опешил, засуетился, забегал по квартире, стал оправдываться и перед той змеюкой с наглыми глазами, и перед ней, законной женой, и сделал выбор в пользу карьеры, то есть в пользу нее и детей.
       А вот здесь не поборешься. Здесь она, Вика, винтик, упадет — не заметят. А заметят — тут же забудут. Выбросят за ненадобностью.
       «У шлюхи его забрала, а у смерти не отнять, — горестно думала женщина, вытирая зареванное лицо и текущие сопли полой итальянского пеньюара. — Что ж, рано или поздно счастью, как и жизни, приходит конец. Надо детям позвонить. Может, зять поможет».
       Но она знала, что и зять, и сын, и дочь держались на своих местах благодаря Леониду Ильичу. Без него они все — бумажные карты, сложенные домиком, который рассыплется при малейшем дуновении.
      «Ну что, дура ты, дура, — мысленно упрекала она дочь, — довольна теперь будешь, что отца не стало? Если бы не твои фокусы, может, пожил бы дольше. До чего дошла! Слушала у друзей анекдоты про отца и смеялась… Смеялась! Над отцом! И разве это друзья? Никогда не умела людей выбирать».
Но вслух Виктория Петровна дочери этого не скажет.

       Рассказы свидетелей этого события разнятся. Личный врач Брежнева академик Евгений Чазов написал в своей книге, что ему дал понять о смерти генсека позвонивший в восемь утра охранник Володя Собаченков. Он сообщил, что Леониду Ильичу нужна реанимация. Чазов, тут же вызвав скорую помощь, прибыл на дачу через двенадцать минут после звонка  и сразу понял, что попытки реанимировать Брежнева несколько часов, как бессмысленны. После этого он, Чазов, позвонил Андропову как второму человеку в государстве.
      Однако зять Брежнева Чурбанов впоследствии утверждал, что сначала приехал Юрий Андропов за бронированным чемоданчиком, — и тут уже вопрос к охране: как пропустили? — а потом уже прибыл Чазов, который зафиксировал смерть. После этого на даче вновь появился Андропов. Можно и дальше препарировать воспоминания очевидцев.
      Из-за нестыковки деталей, из-за путаницы во времени, появилась версия, что Брежнев был убит, хотя весь мир видел, что Брежнев — смертельно больной человек. Какой был смысл его устранять, приближать и без того скорый конец? С другой стороны, Брежнев имел свой взгляд на расстановку кадров в правительстве. Так по свидетельству Капитонова, который, будучи секретарем ЦК КПСС, занимался партийными кадрами, своим преемником Брежнев видел Владимира Васильевича Щербицкого, стоявшего в то время во главе компартии Украины. А вот Михаила Сергеевича Горбачева генсек с трудом согласился назначить секретарем ЦК по сельскому хозяйству, и то ввиду не большой важности этой должности. На стороне Горбачева были Андропов и Суслов. Особенно настойчиво за Горбачева просил Константин Устинович Черненко, референт Брежнева и руководитель общим отделом ЦК КПСС, он фактически координировал всю деятельность высших партийных органов; именно Черненко сумел уговорить Леонида Ильича.
        Очень странно, что на даче больного генсека незадолго до его кончины оказался ликвидированным круглосуточный медицинский пост, в результате, массаж сердца и искусственное дыхание Леониду Ильичу делали непрофессионалы, а врача (Чазова) пришлось ждать двенадцать минут, скорую помощь и того дольше.
        Сам умер Брежнев, или ему помогли как раз за несколько дней до открытия Пленума ЦК КПСС, который должен был решить вопрос о преемнике генсека (в повестке Пленума это значилось как закрытый организационный вопрос), в этом, может быть, история разберется. Но событие (можно охарактеризовать его любимым словом Горбачева «судьбоносное») произошло. На важных постах в государстве появились неожиданные люди, совсем не те, которых желал видеть опытный, хорошо разбирающийся в людях Брежнев. Страна начала пока не ощутимый гражданами опасный для своего существования разворот.
***
     Тело Леонида Ильича Брежнева сопровождал в морг заместитель начальника охраны полковник Владимир Тимофеевич Медведев. Машина подпрыгивала, ее качало, отчего завязанные врачами ноги и руки мертвого генсека развязались. Весь путь Медведев пытался их заново связать, но они, снова развязываясь, болтались и бились об пол машины. Медведев думал: вот и настал последний раз, когда он едет с Брежневым, находясь с ним один на один.
     «Как все ничтожно перед смертью, был ты первым, а вот теперь умер и не нужен никому», — с грустью напишет Владимир Тимофеевич в своих мемуарах.
Продолжение следует...