Предисловие

{НАПИСАНО АНОМАЛИЕЙ НИДА-ЧХАЙО, НЕ ИМЕЕТ НИ МАЛЕЙШЕГО ОТНОШЕНИЯ К НОВЕЛЛЕ И ПУБЛИУКЕТСЯ АВТОРОМ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ИЗ УВАЖЕНИЯ К ЭКСЦЕНТРИЧНОЙ ОСОБЕ, ЯВЛЯЮЩЕЙСЯ БЛИЗКОЙ ПОДРУГОЙ ЕЕ ПОКОЙНОЙ БАБУШКИ}

    Во время ознакомления с данным, весьма спорным с точки зрения истинного ценителя нескольких языков произведеньицем, отданным мне на суд внучкой драгоценнейшей моей Софьи Борисовны (да будем милостив к ее дрожащей тени Всенижний), меня не покидало ощущение склизких пальцев не шибко свежего трупа, ковыряющегося в черепном коробе, пальцев, обуреваемых жаждой отыскать в хитросплетении извилин россыпь аметистов, словно я - та самая Жаба из известной белиберды данмайского сказочника, после смерти коей мозг трансформировался не то в эмеральдический камень, не то в еще какую драгоценность. Вполне вероятно, Ками владеет зачатками потенциала, щекочущими бурную фантазию максималистки, выросшей в профессорской семье и сызмальства читающей достойную литературу, однако учитывая весьма сомнительную мораль, воспевающую dark veins of our hearts, я не могла не вспомнить свое восхождение в 1978 году на Караддагдский массив, возвышающийся на северо-западе Индрии, предпринятое мною и мадемуазель Чокохорс (цвет шевелюры очень удачно совпадал с редкой фамилией, унаследованной от одного из любовников ее матери, успешно заменившем отца, который, утомившись скрывать небеснейшую ориентацию, поселился в Париже с юным, годящемся ему в сыновья поганцем, впоследствии доведшим его до самоуничтожения посредством утопления в канаве из-за адских болей, вызванных инфекцией, передающейся исключительно венерически) с целью изучить крайне замкнутую, отвергающую глобализацию страну Барабванд, состоящую из трех (удивительная минималистичность) городов: непосредственно столицы Табра-Чурман (если верить кривым, полустершимся, почти забытым записям переводится как Молитва Пленников и Эмбрионов), Куримбалак (Поля Заснеженной Крови) и Шандимандус (Безмолвие Мальчиков). Началось все с совершенно дикой мистификации моей драгоценной дочери, ненастным осенним вечером от нечего делать записавшей на обложке своей тетради странное стихотворение на непонятном мне языке (приведу его ниже, как только поставлю точку) и принятое мной изначально за тарабарщину, однако когда по достижении двадцатидвухлетия она исчезла со своим одноклассником Прачандом, якобы происходящим из южноиндрийского штата, а нанятый мною детектив, покопавшись в личных вещах профурсетки, обнаружил карту с проложенным тонким карандашным пунктиром маршрутом от Раджастана до подножия Караддага, не забывая между делом напоминать об оплате своих трудов, намекнул, что, вероятно, загадочный ухажер младшей Нида-Чхайо прибыл из закрытой общины в надежде разбавить густую кровь чем-то свеженьким, я, воспользовавшись служебным положением и связями, разузнала об автономной и крайне воинственной цивилизации, обозначенной весьма туманно на восточном боку Эмблы и without hesitations собрала команду из пяти человек (кроме нас с шоколадной лошадкой присутствовали сексапильно-блондинистый фотограф Й. Ш, ратвийский генерал в отставке Тим Тимыч и унылый историк из провинциального аодалийского университета, то ли мистер Кроппер, то ли мистер Плоппер) и, движимая не столь желанием отыскать блудливую дщерь (пусть хоть на Кайлаше живет, если Махадева подобный расклад устроит) сколь жаждой написать книгу о неизведанной культуре и прославиться на all this silly world, двинулась в путь, игнорируя бухтение г-на Швоббера и de temps en temps позволяя себе скрасить одинокие ночи в пылких объятиях горячего Й.Ш, ставшего моим предпоследним супругом и изменившего после двух с половиной лет брака с редкостной швалью, не постеснявшейся ублажить его орально прямо на заправке, пока я лечилась от инфлюэнцы и депрессии в дрянном санатории Морвегии.

Пракамишар ишчакния мара-исик
Толомив кулимча-кака икик
Пловляна маяна манана нагдами
Гукаррамба-ничи комбурака-нани
Карамиша лика-наида сирамам
Карачук кулимчак бутунгита-дамам
Мамаянак поян баянга-бирамыш
Рахамат-чаккариш маришасана-микиш

    Данные восемь строчек, признаюсь, не шли у меня из головы задолго до того, как моя Пуриночка потеряла девственность с Прачандом и решилась на побег, - они напоминали смесь гхамирского, туйгурского, хинди и санскрита, и порой, прикурив ментоловую сигаретку, я вертела их так и эдак, размышляя, что может означать то или иное слово и указывают ли приставки "чак" и "риш" на время или же сопряжены с местоимением, которые в устной речи допустимо опускать, как, к примеру, в ниппонском. Встретивший нас в Бахир-Джакканде гид, по приказу правительства установивший вокруг амбаров и центральной площади несколько звукозаписывающих устройств, дабы иметь хотя бы поверхностное представление о быте дикарей, обрадовал нас тем, что знает на шидасавхи несколько фраз (приведу те, что не стерлись из sheets of my memory): "Мана комборошан икик" (Я буду говорить хорошо), "Далагчады маракчадам сакакчадам" (Сегодня предстоит тяжелый труд) и "Джамами чаккари чукабрам шандах, багхата маракчачак Шидасавх" (Королева забирает мальчика в замок, да прольется кровь на снег для Шидавсаха, дарующего плодородие на заснеженные склоны), и невзирая на то, что прилежная Чокохорс в своем ежедневнике вдоль и поперек препарировала словосочетания, записанные, of course, латиницей, ибо деванагари никто из нас, увы, не владел, пытаясь составить скудный словарь (кара - глаз, мана - я, мани - мы, бурунчук - друг, баггата - кровь, джамами - верховный лидер, Угуд - название столичного замка, чаккари - мальчик или юноша строго до девятнадцати, чукабра - монументальное строение, марак - снег, толом - одежда, закрывающая лицо и верхнюю часть тела с отверстиями для дыхания, мандрас - стена / изоляция), наш безыскусный проводник, путаясь в родах и падежах великого и могучего гомериканского, поведал, что, вероятно, в language of these strange people напрочь отсутствует строгая грамматика, вследствие чего порядок слов, как и в элозийском, совершенно произвольный, а глаголы вполне допустимо опускать, поскольку перечисление существительных дает необходимую для толкования смысловую нагрузку. Потеряв всего лишь незадачливого Тим Тимыча, забывшего застегнуться в своей палатке и окочурившегося к предпоследнему утру нашего длительного восхождения на top of great mountain, преодолев преграду в виде ужасающей стены, составленной из кропотливо высеченных ледяных треугольников, мы наглым образом похитили бродящего туда-сюда юношу - обнаженного, но при этом с перебинтованной как у мумии головой, ожидавшего (эмпаты, брысь) казни за мужеложство - то бишь его просто оставили нагого умирать мучительной смертью - благополучно, хвала Джагадамбе, вернулись в Индрию, и по прошествии двадцати долгих недель, едва найденыш вызубрил санскрит, получили достаточно материала для того, чтобы снискать вес в научных кругах, однако поглотившая меня страсть и тяжелая беременность второй дочуркой помешали амбициям, и поскольку теперь, на старости лет нет ни сил, ни возможности приступить к производству монументального труда, я воспользуюсь мягкотелостью внучки моей драгоценной Софиюшки и донесу до сведения любопытствующих о племени дикарей, где буйными рододендронами пылает такой матриархат, не снившийся даже заядлым мужененавистницам, верещащим, что женщина - венец августейшего творения восседающего на облачном троне Демиурга. Каждый представитель мужского пола в свою девятнадцатую весну прибывает в Табра-Чурман и осеменяет либо верховную жрицу, либо непосредственно правительницу, либо кого-то из их приближенных, и коль рождается мальчик, его, едва отлучив от груди, отсылают в Шандимандус, где запрет разговаривать возведен в абсолют. Дело в том, что верховный бог Шидасавх (бледно-мятная кожа, россыпь эдельвейсов в волосах, широкие штаны и янтарные кольца на фалангах) любит тишину досуг проводит в полусне-полумедитации, сливаясь сознанием с мирозданием, а стерегущая его покой супруга, грозная мстительница Рапватари (нежно-розовая, но с фиолетовыми стопами и кистями, с горизонтальной линией промеж ключиц, откуда высовывается клюв, пронзающий грешников и звездное небо вместо привычных нам зрачков, белков и цветной радужки) карает любого, посмевшего нарушить привычный уклад, - стоит ей взмахнуть пухлой рукой, и у нечестивцев на шее расцветает кровавая улыбка. Имеется изначальный миф, логично берущий начало из потерянной навеки пураны, поскольку Шидасавх - практически анаграмма известного почитателям индуизма божества Садашивы, предшествующего свирепому Рудре и затем слившегося с Нилкхантой-Бхоленатхом-Шанкарой-Бхайравой, а "Рапватари", если опустить затесавшуюся невесть откуда "ар" - мы без усилий преобразуем в "Парвати", нежную и светлую, перевоплощающуюся в Багаламукхи, Чамунду или Дургу, ежели появится какой-нибудь хитрован-асур, выпросивший благословение, чтобы убить его не посмел никто, кроме прекрасной спутницы всеблагого отшельника, сердобольного синешеего стикальца, удерживающего в горле отделенный от Молочного океана халахал, but вопреки сказаниям, что пропевают шактисты, славящие убийцу быкообразного Махиши (по Калика-пуране не иначе как аватара Шивы, созданного исключительно для того, чтобы скромная Гаури осознала свою божественность и позволила ему поклониться себе как Махадеви), барабвандцы возвели феминизм в недосягаемую степень абсурда: по идеологии, диктуемой главными жрицами и самой королевой, из-за изначальной жестокости, заложенной природой в мужчинах, формирующих вспыльчивый характер и склонность к войнам, мудрая Рапватари постановила, что представителей нестабильного пола надлежит подвергать неусыпному контролю сызмальства, воспрепятствовать торжеству похоти, посему большая половина of young men после проведенной ночи в объятиях женщины и не нашедшего спутницы, становится игрушками в специальных домах, где им бинтуют головы, заставляют денно и нощно тренироваться для поддержания телесной привлекательности и разрешают желающим девам оседлать любого понравившегося без опасения натолкнуться на пристально изучающий взор, и лишь единицы вымаливают у верховной правительницы разрешение записаться на оскопление и подметать полы в храмах. Шидасавх, отрекающийся от низменности, одержимый самоконтролем и садханами, буквально олицетворяет покорность и безразличие, но именно ему молятся укутанные в толом парни, избежавшие судьбы так называемых ночных мотыльков, мальчиков для утех, именно ради него в Куримбалаке регулярно поливают кровью землю, чтобы снег растаял, и почва стала жирной и плодородной, и любому, у кого промеж бедер имеется мешочек с присобаченным к нему шлангом, обязан укротить свой "корень зла" посредством постоянных самобичеваний и не роптать, если дурно пахнущая толстуха, предварительно избив до синяков, истязала бедолагу all the night, пока не получила все свои восемь огразмов, тем более что право на голос - в прямейшем из смыслов - у них отобрали, поскольку, согласно легенде, когда некая нахальная девчулечка, наполненная не только порицаемой in society любовью, но и состраданием, попыталась сбежать со своим ненаглядным под покровом ночи, когда они уже почти добрались до подножия горного массива, опрометчиво сорвала с молодого человека бинты, и он, впервые ослепленный поднимающимся над горизонтом солнцем, вскрикнул (Чаккари мандрас-таби, Рапватари баггатдодым {отрок тишину раздербанил, богиня кровь намерена лить}), разбудил дремлющего бога, и едва от вздрагиваний гигантского Шидасавха случилась лавина, укутавшая преступную парочку в толстое жесткое одеяло, набитое под завязочку колючим снегом, его расторопная женушка (ее жесткость - то самое malum necessarium, проявление хирургической строгости, предотвращающей маскулинный хаос) отделила heads of sinners от холодеющих тушек, заключила их в ледяные пирамиды, и с тех времен Барабванд окружен высокой стеной, оказаться за которой не смеет никто из туземцев, не ведающих, какая идиллия царит за пределами небольшой страны, расположенной на бесприютном плато Караддага под сенью массивного Угуда, возведенного из базальтовых кирпичей в пятидесятом веке после схождения с креста сына прохиндейки Веронички. Особо буйным, по словам благодарного и безымянного спасеныша, перевязывают туго яички, поят менструальной кровью, отчего те становятся смирными аки награжденные пастухом щелбаном по лбу овечки, что еще раз доказывает невозможность письконосцев владеть собой на высшем уровне и контролировать порывы естества, толкающего на безрассудства, хотя, полагаю, негоже ожидать путного от мальчуганов, лишенных личности, свободы, зрения и даже не осознающих, что система вылепила из них инструмент, полностью подчиняющийся капризам тех, кто сумел занять наиболее выгодную позицию. Ежели не инстинкт самосохранения, умолявший меня купить билет до родимого Кинкиннатиса и наслаждаться остатками ускользающей молодости, совокупляясь с Й. Ш, я бы, выражаясь откровенно, отдала свою душу любому из демонов, чтобы узреть заключенные в ice головы, которые подпирает изысканная пятка кварцевой статуи высотой в два метра, изображающей разгневанную богиню, посетить местный бордель и опробовать всех мумиголовых красавчиков, изнывающих от сладострастия, в конце-концов присягнуть на верность Шидасавху, выучить сложный, но такой чарующий language, получить комнатку с прелестным видом на заснеженные пики в Угурде и сделаться беспечной развратницей, меняя сожителей как перчатки и не тревожась, что по наступлении треклятого климакса придется унижаться и покупать внимание альфонсов за бешеные деньги, почти равные сумме, которую знаменитости тратят на суточную аренду вертолетов, научиться самостоятельно прерывать нежелательную беременность (верится с трудом, но барабвандки, по слухам, входя в транс, способны безо всяких медикаментозных вмешательств, взывая к Рапватари, избавляться от плода, запечатывать его в сосуд и приносить в качестве искупительной жертвы, если скудный урожай из-за того, что божественная чета обиделась по причине недостаточно рьяных молитв) или вовсе отдать сына в Шандимандус, собственноручно накинув на белобрысую макушку толом, окроплять марак дымящиейся баггатой из узорчатых ритуальных чаш, однако конкретно в данной системе координат моя персона, к сожалению, влекомая эмоциями, сочеталась недолгими узами брака с ветреным фотографом, и все, что осталось у меня от магической поездки в сказочную страну, миллион сожалений, неудоволенное любопытство да преступно короткий рассказ о замерзшей малютке, - ибо только сильные, черствые и бескомпромиссные женщины, принимающие rules of their closed world, не съезжают с катушек, слушая колыбельную матушки-богини, а слабые, не располагающие сердцем, высеченным из горного хрусталя - какая жалость! - сходят с ума, тонут в сопереживании обреченным на вечные муки юношам, чураются преклонять колени перед излучающим кротость Шидасавхом и в конечном итоге погибают, поглощенные вязкой тишиной, испускаемой таинственным Караддагом, качающим в своей искрящейся льдом колыбели племя смуглых и красивых людей, не просто создавших собственную мифологию, но тесно взаимодействующих с ее основными героями. Почему я в этом убеждена, спросит критически настроенный читатель, и вместо ответа получит ту самую bloody smile on the neck, because негоже жалкому смертному сомневаться в вещах, не приемлющих даже заикания о доказательствах того, что он не в состоянии постичь своим крошечным мозгом, напрочь атрофированным вследствие увлечения короткими и бессмысленными видеороликами, выкладываемыми в Интернете малолетними шаболдочками, глубина мыслей которых прямо пропорциональна длине фаллоса, которым в них самозабвенно тычут осоловевшие от вседозволенности хахальки.