Про люстры и про дерьмо

Жизнь дерьмо. Посредством канализационных люков мы вдыхаем пары переработанных собственных душ, которые отходами отвергаются нашими организмами. Поход в уборную - это синопсис жизнедеятельности человеческого существа. В нас сидят твари, кишащие раковыми опухолями и палочками бактерий гипатита С. На смертном одре мы мним себя синими китами, плывущими по небу в поисках себя. Улыбка смерти пугает нас до дрожи. Рутина шаблонна, она проседью выражается на пике веков.

Я не желаю. Моё рандеву - поймать на удочку "пох*й", закинув приманку в виде заморенного червя с желудка, и запрятавшись на дне лодки, нестись по течению. Покуда меня не прибьет жизнь. Или покуда меня не прибьет к берегу. Там мальчики Сэма Клеменса охотятся на черепашьи яйца, и хлебные корки плывут по волнам. А затем - на свои похороны. Плакать над телом усопшего себя. Гладить заострившиеся от смерти черты физиономии. Прильнуть к себе, холодному, в хлам окоченевшему. Запах гнили и фекалий. Разъедающая очи вонь разложения. Она не убралась даже после смерти.

Жизнь с рождения - это путь до могилы. Ведь каждый всегда умирает по ком-то.

Я надеваю мешок на голову... и ощущаю в нем кота. Лисья нора мне покажется убежищем. Животный дух - порицатель животного инстинкта. Животная жажда - набить свой живот. Я в прошлой жизни был явно котом. Ленивое существо, которое любит, когда его гладят. А, нет, стойте. Это всё еще эта жизнь.

Я не в меру тщеславен - славлю тщетность. Бытия.

Из своей вены достаю сирень, как заправский фокусник, танцующий на заправке. В руке у него зажигалка. Это маленькая девчушка, размеров дюймовочьих. Она любит зажигать, любит колбаситься. А эта сирень - я не фокусник, нет. Я исследую свои корни. Эта травинка корни пустила, в меня. И ядом побежала по аортам. И если в моей голове рождаются мысли, предварительно перед взрослением являясь зародышами - то при лоботомии я делаю аборт.

Зарыть нервишки - глубже некуда, ведь я и так глубоко несчастен.

Ветер срывает кожу, обнажая рыжее мясо и светлую кость. Я капельками пота стекал по ее спине. Покуда не узнал, что она оборотень ада. Ведь когда Адам отдавал свое ребро - из него сотворили кусок лицемерия. Я выпишу ей пощечину, чтобы звон в ушах вторил творенью Страдивари, и фиговое дерево перестало враз плодить гроздья эмбрионов, а мальчики в детстве перестанут быть такими любознательными. Ну, вы знаете.

Абстинентный синдром Бога.

Не приближайтесь ко мне, ведь я не приблизительный. Я точная копия нашего Отца. Хотя, думаю, ему это не зачтется за комплимент. Иначе, когда он, находясь в суицидальном настрое, создавал Землю и всё к ней прилагающееся - он не делал ставку на то, что всё далеко так зайдет. Но ему зашло. Хорошее шоу. Удачно выбрано наблюдательное место. Спрятавшись за прозрачным зеркалом, Он невидим для нас, Он неведом нам. И непонятен. Но оно и понятно. Неисповедимы, там, и всё такое.

Стокгольмский синдром Дауна.

Все люди на земле - всего лишь массовка, на фоне гибнущих масс. Всё происходящее вокруг - фарс. Вызывающий аншлаги. Тонны обсуждений на тему о великом переплетаются с разговорами об анальном сексе и "траве" через "паровозик". Я убегаю от этого всего. Зарываясь поглубже в собственное подсознание. Но нахожу я там лишь головокружение. Ведь невесомость - признак пустоты. А я и так пуст, как выжатый питон.

Душевный подъём-переворот.

Я застрял в этом мире застрявшими между женскими ягодицами узкими трусами. Я словно бездонный колодец, в который блюют, в который плюют, и сплевывают. Боящиеся сглатывать. В попытках понять себя, ловлю себя на мысли о том, что делаю это для отчетности. Не для себя, а чтоб было как объяснить людям, чем я дышу, и что у меня в черепушке. Это как тайно встречаться с пышечкой - сам ты, в принципе, не испытываешь к ней отвращения, и елдак даже стоит. Но появиться с ней на публике... Страх, что засмеют, заклюют и будут тыкать пальцами, как при женской мастурбации - заставляет встречаться под тенью ночи. Ах, милый, это такой romantic... Нет, детка. От страха обосрался.

Мои будни заперты в клетке. Клетке мозга.

Мне не встречались еще люди, дарящие комфорт. Чувство застенчивости, неприязнь, "пох*й" - да, но не комфорт. Наверно, дело во мне, ведь даже при разговоре с зеркалом мне неуютно. Я не ощущаю себя собой. А кто я есть на самом деле? Наверное, тот, кто сам перед собой. Тот голос в голове, те мысли позорные, которые не лягут на чистый лист бумаги. Ведь бумага девственно чиста, а мои строки и так сбиты с толку, чтобы еще и сбивать кому-то "вщель".

Если человек в экосистеме - всего лишь капля в море, значит, скоро с моей люстры образуется течь.

Мой мир - пустые строки, невидимые слова. Я жив, не инвалид, и на том спасибо. Но радости нет, а счастье - в подвале. Его мордует Судьба, о том, где оно было. Там, где два Сталина бьются, о том, кто более усатый. И смотрят в мои глаза. В мои грустные карие огоньки заверни свою скорбь, не забыв отвесить сдачу за всё. За все грехи, что совершались ненамеренно. За все пылкие эмоции, махание рук. За импульсивное проглатывание "подарков" от жизни. За нестойкость перед ударами судьбы и артиллерий оплеух.

Черепушка раскроется, словно шкатулка, оттуда вылетит тройка королей. И наша с тобой пара образует фулл-хаус.

14 июл 2018