Мучительная слабость

Таймер отбивает мгновенье за мгновеньем, час за часом, он неумолимо двигался к концу. А уж к чьему, неизвестно и мудрейшему из мужей. Звезды сомкнутся, зима остановится, кто-то падет или кто-то восстанет, не предсказать, не угадать.

Снег заметал во все щели, под воротник, на пушистый мех шапки, что стала красной лампой надо мной за эти годы. Недаром говорят: на воре и шапка горит. На мне она не просто сверкала пламенем, нет, вовсе не так, скорее уж полыхала тысячей солнц.

Кто мог не признать меня в таком наряде? Мать-зима? Друг? Случайный знакомый, так щедро угостивший меня зажигалочкой? Для всех она - была верным сигналом: не тронь - затянет! Проходи - не бойся, уходи - не плач.

Подошвы ботинок как на балетной сцене отрисовывал немыслимые фигуры. Облака на небе не вторили изображенным зверям, предметам, портретам, да и почем небесам подражать убогой фантазии. Их воображение было невообразимо, недостижимо.

Смертный, что прикоснулся к божественному и научился творить и сам, не мог себе представить, не соображал о великих мотивах богов. Лишь в грезах он предавался мифам, об огненных конях, крылатых сандалиях, беззаботной любви и силе, способной развезгнуть небеса.

Впрочем, так ли мечты, были далеки от него? Ноги сами плясали на снегу, раздавая налево-направо замыслы всевышних, руки сами творили, а что до него? Он знал, коварно и подло смолчав, о той простой мелочи, что он имел.

Жизнь, чертовка жизнь, что просыпалась песком и пеплом сквозь ладони, оставляя лишь неприятную серость бытия. Нет, не владел он ей, но была та все же при нем, верно подбивая под руку, все, что не попадется. Белый снег? Да прошу, хоть закувыркайся. Мучительно знакомые лица, средь ликов заблудших, но прекрасных душ?
Ищи, не бойся, не прогадаешь. А коль ошибешься - не беда, все равно на душе песнь грохочет. Как та песнь, в заполненном переходе, от неизвестного гитариста, что пел что-то русское, слабеньким голосом упругой гитары.

Я вас заклинаю, все было чудесно, все было дивно. Великая сила зрела в нем, расцветала вишней средь оленьих рогов, и лишь одна была слабость, тошнотворная и сладкая, приятная и колючая.

А, как он лелеял эту уязвимость, о как оберегал. Даже в минуты абсолютной власти, силы, он предавался ей, отдавая тело на растерзание. Нет, не купался в ней, как в пруду, слегка помутневшем от десятков ног, но принимал, как что-то родное, сокровенное, хрупкое.

Зима. Великая и могучая. Как он мог жить без нее? Как не завял, забыв о вине, что согревало его тело в эти продрогшие ночи? Как он мог любить тепло, без сковывающего хлада?

Я снял шапку, позволяя ветру обдуть уязвимые ушки. Скудные волосы мигом наполнились снегами, что тут же начали подтаивать. По барабанным перепонкам пробежал ледяной гул, а он кричал. Безмолвно, он голосил, пел и ревел на весь желто-красный город. Глубокий вдох и еле слышимый выдох. До скорой встречи, моя губительная слабость