Шрам

Душа, ранимая штука. Одно слово, один жест – и ней остается рубец, что преследует тебя, из жизни в жизнь. Люди – хрупкие создания, сотворенные из стали. Но стоит только подогреть – и металл растает.

Я лежал в захламленной комнате на помятой постели, и вдыхал спертый воздух. Словно похмелье, разморяло мои клетки, разрывало связи в мозгу, глуша синапсы, и урезая провода, за неуплату. Чем я задолжал судьбе? Может, не был слишком рад, тому что имею?

А может… А впрочем, все эти размышления, нагоняли тоску. Думать не хотелось, от слова совсем, и ленивым взглядом я прошелся по комнате. Вот толстая книга, что читаю со скуки, вот рабочее место, окруженное домиками кроликов. А вот, гора немытой посуды, что откладывалась здесь, день за днем.

Что я делаю не так? Писать – пишу, да изюминку кладу. Эмоции – в достатке, вот меня порадовали тату, что принесла такую боль, что сознание терялось и уходило так далеко, откуда его достать нельзя. Чувства? Я люблю. Так что я делаю не так?
Бардак – да без проблем, сию секунду уберу. Запах, что портил жизнь не только мне, так нет проблем – сотру. Что, что не так, злодейская судьба?

О предназначении я знаю, и клал я все на это дело. Может причина в этом? Нет, не так все. Ну и к черту. Я провел мокрой тряпкой по самодельной книжной полке. В глазах внезапно, что-то заблестело. Предметы, будто ожили, кролы в домах зашевелились. И в мозг, так тихо-тихо, прошептали губы чьи-то.

А что, не помню, хоть убей. Но взял я в руки свой портвейн, и выбросил к чертям собачьим. Нет, пить делу не поможет. Хоть чай, хоть кофе, хоть спиртное, не выйдет толку с этого. Я сел за коцанный стул, и понял, что не так.

А вам пока я не скажу, ведь поглядеть вокруг вам надо. Как ловко и с умом, расставлено все было в этой крохотной клетчушке. Там – гирлянда – это для работы. Здесь два светильника с светодиодами – это для мышленья. И тут и там игрушки, книги, красненькие рюшки. Совсем как дамская обитель.

Но было нечто в ней – мужское. Холодная рука прошлась по столику, очистив от всякого хламья, что здесь скопилось за эти пару дней. И вот, стоит здесь ноут, пенал и полная бутыль воды. А можно бы винца? Эх, вот досада.

Обеденный столешник – прямо у кровати. Бери, и приноси себе, да завтракай, обедой, ну или уж отужинай за ним. Нет, все прямо на рабочем месте. Ну право взять – свинья, не дело это.

Одним широким жестом, я скинуть думал прочную посуду, да жалко стало – не мое, так право ли имею я над ними. Отнес на кухню щебетавшие тарелки, тщательно помыл, слегка обтер, да и пошел я дальше.

Чайник может вставить, воон туда. Как раз, за столиком все тем же. Не, этакая ерунда, ведь кофе и печенье, придется с кухни брать. И на сладкой мысли о хрустяшке, я вспомнил вдруг, что надо бы и деток покормить.

Твердым хватом, я схватил хорошенькую жмень вкусностей жестких, как кремень. Рассыпал на две миски – пушистые, ну то ведь звери – засуетились вдруг. Я с улыбкой и добрыми словами – поставил подле их носов дрожащих, и те набросились, схрумчав все в считанные мгновенья. Я сел, подумал, потянулся к телефону – вдруг прочитала? Нет, никак.

Так что же, что я делаю не так? Постель убрата, пол помыть. Пылинки здесь давно и не было, так тех и стер, что чудом здесь захоронились. Быть может, мозгу стало тошно, скучно, грустно взаперти.

Я сел писать, отбросив мысли. Но слог не шел, и что за дело? Четыреста, нет, все пятьсот словечек. И все же, все ведь к песу мимо!

И я закрыл глаза. Ну, детка, во дела! Совсем усох бедняжка, и спорту он уже не интересен, и слог не тот. Быть может, пора бы лечь, да ручки крестиком. Ведь старый я уже?

Нет, право вздор трубить удумал. Двадцадки нет, а все о смерти, да о ней такой. Ну верно –идиот. Быть может в этом вся беда?

«Проснись и пой, мой друг ненастный». Я поднял голову – ну точно показалось. Я оглянулся весь вокруг. Ничто. И никого. Кошка – тихо спит на полке, кролики облизывают ушки. А на столе – сувениры и игрушки. И все кричат, проснись, проснись!

И понял я, что делаю не так. Я мигом сна оковы сбросил. Писатель, не растет, творец – поспать решил, и наплевать на рост своих детей. Любовник – позабыл ночные пения, друг – закрыл глаза на боли друга. И сердце вновь затрепетало.
Нет, боль не ушла, она все там была, со мной. Но я, как злобная бактерия, все жрал, да жрал и терпеливо слушал. Каков подлец, каков нахал. Зачем вообще я земь топтал. И прочие неблагостные намерения.

Ах, ну и глупец, что за дела! Я поднял палец вверх, не чтоб унять всю боль, а чтобы радостно воскликнуть. Ура! Ура! И напоследок вам скажу. Ура!
Писатель вновь ликует, его душа грязна – как пылья тряпка, но он растет, он пишет, покоряя новые и новые вершины. Творец, вдруг вспомнил про детей, любовник в руки берет лиру, а я. А я иду домой. Мой путь неблизок, но должен я прийти, покуда ждут. А ждать не будут – напрошусь! Ведь ждали же когда-то, пущай еще немного подождут. Я рядом, скоро буду.

И сердце вновь заполыхало. Кровь быстро быстро застучала. Моя вся боль, мой шрам великий, что разрезает сердце от плеча до шеи, все со мной. А я несу сизифов камень, и радуюсь – ведь стану я сильнее. И может быть когда-то. Я встану, гордо руки подниму, а на ладонях тех, ведь будешь ты. И будешь ты сильнее всех, высокая, как солнце золотое, непостижимая, как божий день. И буду я держать тебя, а не булыжник бесполезный. Ты только подожди, любовь моя.

Я рву все петли, разрушаю цепи. И я иду. Нет, право, я бегу! Я. Уже бегу.