Красная выпь

Нам с Виталькой уже за пятьдесят, а ума не прибавилось. Забрели в бар на окраине Москвы — Бутово не Бутово, скорее Медведково — поди разбери ночью. Я Витальку сперва и не узнал: давно не виделись. Друг стал инвалидом — ногу потерял, можно сказать, в авиакатастрофе.

Выпал из самолёта уже после посадки. Стюардесса ведь предупреждает: «Оставайтесь на местах до полной остановки». Куда там — народ ломится к выходу, чистое средневековье. В тот день Виталик первым стоял у двери, с веслом от байдарки… Трап ещё не подали, а его толпа выдавила, как пробку.

Ходит теперь, точно Джон Сильвер по кличке Окорок: титановый протез, а вместо попугая на плече — жирный кот.

Когда я узнал о несчастье друга, меня, признаться, заклинило. Дар речи отшибло начисто. Смог выдавить одно слово — и то иностранное: merde. К доктору не ходи, от вируса. Хроническое баранье молчание. Хорошо хоть историческая память сохранилась, у многих и того нет.

Так и сидели: Виталик травил байки, я заменял речь жестами: кивал, моргал и размахивал руками. Бар уже закрывался, посетители разошлись, официантка подошла нас выпроваживать.

С самого начала она показалась странной. В бигудях, словно только из ванной. Волосы кудрявые, явно не свои. Лицо кукольное, детское, а фигура — плотная, мясистая, с мордашкой не вяжется. Из тех, кому мельдоний не нужен, чтобы ядро толкать.

Но главное — голос. Слишком уж знакомый: как у Сири из айфона.

— Девушка, а вас не Сири зовут? — спрашивает Виталька.
— Какая я тебе Сири, котёнок? — отвечает. — Марьей меня кличут.
— А голос почему как у Сири?
— Не нравится — переключу. У меня шестнадцать голосов запрограммировано. Слушайте…

Раздался прокуренный мужской бас, будто Шаляпин с затёртого винила. Мы с Виталькой зависли, рты раскрыли, а пиво тонкой струйкой потекло на пол. Пришлось расспрашивать Марью, откуда у неё такое устройство. История вышла до слёз трогательная.

Как-то поздним вечером захотелось девушке борща. Думает: «Сейчас свёклы куплю, курочку пожирнее…» Но судьба распорядилась иначе.

Какой-то необузданный кретин на красном «Майбахе» пролетел перекрёсток. Как выяснилось, под всеми мыслимыми и немыслимыми веществами, да ещё и с маршрута сбился. В общем, на пешеходном переходе траектории автомобиля и Марьи пересеклись.

Голова у Марьи — раз! — и оторвалась. Точно как у Берлиоза, который не композитор.

Везут её, значит, в Склиф — по частям, с прицелом пристроить в морг. И тут, как назло, нагрянула делегация из Сколково. Израильтяне, сволочи, решили технику свою менять на донорские органы наших лохов. Привезли на испытания четыре искусственные башки. Всё по блату уже расписано — исключительно для жён бюрократов. Ну а что: кому не хочется агрегат без морщин, да ещё и со встроенным айфоном?

Но одна из голов кому-то не подошла. То ли гены воспротивились, то ли бигуди с цветом глаз не сошлись. Кстати, в бигудях — литиевые батарейки, очень удобно. Ну и Марье, так и быть, пришили эту башку. В порядке эксперимента, за счёт мэрии.

— Ну и как тебе с такой головой живётся? — спрашивает Виталька.
— Плохо, котёнок, хоть топись, — вздохнула Марья. — Программы глючат. Навигация не работает, в ушах круглосуточно телевизор звенит: с телебашни по вайфаю всякое дерьмо подгружается. Прикинь, левое веко не закрывается, хоть тресни! На выборах галочку поставить не могу куда хочу — опция заблокирована. На сайтах знакомств мужики матом шлют. Где принца искать? Да и батарейки жрёт, не напасёшься.

— Что ж теперь делать?

Оказалось, у Марьи был план. Где-то в П… области, а может, севернее, — географию мы в своё время прогуливали, — чудом уцелел один совхоз. Название хитрое, да Марья не запомнила. Что-то красное: то ли Новь, то ли Топь, то ли Заря. Там живёт один ядрёный экстрасенс. В прошлом был серьёзным учёным, пока его под зад не пнули.

— А давайте втроём туда рванём, — говорит Виталька. — Глядишь, Марье голову нормальную поставят, мне ногу пришьют, а ему — речь вернут.
— Понеслись, котятки, — согласилась Марья.
— Эх, красота! — обрадовался Виталька, а кот у него на плече тревожно фыркнул.
— Merde, — сказал я.

***

С позиций здравого смысла сельский быт непостижим. Будто в провинции живут не люди, а воскресшие египетские фараоны. Почему в глубинке не роют канализацию? Где газ, дороги? Откуда эта безнадёга, что изводит людей пуще радиации? Вопросы тёмные, почти метафизические.

Поэтому мы налегали на текилу, пока мчались по трассе в белом патрульном «Мерсе» с голубым огоньком. Признаюсь, машину мы увели без спроса прямо с поста. Таксисты нас брать не хотели, а Марья, святая простота, решила, что мэрия ей теперь по гроб обязана.

Дремавшего на заднем сиденье лейтенанта мы заметили не сразу. Очнулся — и как заорёт:

— Вы что натворили, пьяные отморозки?! В покемонов не наигрались? Сейчас устрою вам экскурсию в изолятор!
— Ты, командир, не кипятись, — миролюбиво сказал Виталька. — Включи эмпатию. Перед тобой жертвы государственного капитализма: у меня ноги нет, у Марьи — мозги на батарейках. А если от нас текилой несёт, то это допинг.
— Оборзели, алкаши! — не сдавался лейтенант.
— На, выпей лучше, — Марья протянула бутылку. — Мы к экстрасенсу едем. В совхоз этот… как его… «Красная вонь»? Или «Красная топь»? Слыхал?
— «Красная выпь»? К академику Батону? — Лейтенант вдруг притих.
— Это у него кличка такая — Батон?
— Фамилия, — буркнул он. — Альфред Иванович Батон. Народный целитель. Я сам к нему собирался… насчёт энуреза.
— Ты что, в постель писаешься? — хмыкнула Марья.
— Не в постель… на посту. Когда водилы деньги суют. От застенчивости. А начальство, сука, прессует…

Он окончательно смутился и глотнул текилы.

— С таким диагнозом тебе не в полицию, а в пожарные, — усмехнулся Виталька.

В общем, уболтали мы лейтенанта, напоили. Сидим, текилу тянем, крестимся на иконостас на панели. Марья за рулём — у неё навигатор прямо в голове.

Небо на востоке светлело. Дорога незаметно перешла в грунтовку. По бокам качались пятиметровые ели, а борщевик выше человеческого роста цвёл нездоровым белым цветом. Мы проскочили заброшенный переезд со сломанным шлагбаумом. За ним торчала покосившаяся табличка: «р. Вошь, 7 км». Дальше дороги не было.

Машину бросили на обочине, пошли пешком. Впереди шагала Марья, левый глаз у неё мерцал встроенным лазером. За ней хромал Виталик с котом на плече. Мы с лейтенантом замыкали процессию, тащили тяжёлую сумку, в которой звякали бутылки.

Протиснулись в дыру в заборе, спустились в тёмный овраг, перешли вонючую речушку по шаткому мостику. Поднялись по скользкому откосу, миновали перелесок — и вдруг открылась "русская Швейцария".

До горизонта тянулись поля бурьяна, перемежаемые кучами сочащейся жирной грязи. Вдали темнел мрачный арт-объект — усечённая пирамида из чёрного камня. Над ней лениво кружили грачи.

Навстречу по утоптанной тропке катил пионер на велосипеде. Во всяком случае, сперва нам так показалось: белокурый мальчишка, румяные щёки, белая рубашка, красный галстук, в руках — трёхлитровая банка молока. Но с каждым метром картинка менялась.

Белокурые волосы обернулись седыми, спутанными космами. Щёки — не розовые, а бордово-синюшные, в прожилках, как у старого склеротика. Шея — чёрная от грязи, перетянута заскорузлым бинтом с засохшей кровью. А в банке плескалось вовсе не молоко, а густая мутная сивуха.

— Вы что, туристы? — прохрипел «пионер».
— Вроде того, — ответил Виталик. — Мы калеки, к академику Батону едем исцеляться. Всю ночь добирались. Он тут живёт?
— Здеся. — Доходяга махнул в сторону пирамиды.
— А это что за строение?
— Пьедестал. Раньше памятник стоял товарищу Шкалику… да в него молния шарахнула.
— Кому памятник?
— Шкалику. Совхоз наш основал.
— Магазин у вас есть? Нам бы перекусить.
— Магазина нет. Почта есть… да и та закрыта, туда метеорит упал. Сельпо вон там, за свалкой…

***

Где-то на болоте глухо, протяжно, будто водопроводная труба, ревела выпь. Говорят, раньше этих птиц тут водилось полно. От них, мол, и название пошло.

Перед нами стоял почерневший сруб, вросший в землю, под соломенной крышей. Я постучал в мутное слюдяное окошко. Через секунду в нём возникло лицо — сухое, морщинистое.

— Заходите уж, чего топчетесь, — сказала старушка.

Внутри было две комнаты. В одной — светёлка с тремя окнами и русской печью. В другой — холодный хлев. Корову, по словам хозяйки, ещё в тридцатые реквизировали, но запах аммиака и следы навоза держались до сих пор.

— Зовите меня бабка Дуняша, — представилась она, ловко подбрасывая дрова. — Вам бы баньку с дороги, да банька сгорела. Желудей не хотите? Я к ним, грешным делом, пристрастилась.
— Желудей не хотим, а удобства имеются? — спросила Марья.
— Какие удобства, девонька? — Дуняша хрипло рассмеялась, показав беззубый рот. — Народ мы духовный. Удобств не держим.
— А туалет?
— За избой, под ёлкой. Вон, умывальник на заборе висит с дождевой водой. Нужник в прошлом году смыло… Спать вас положу на пол, на соломку. А сама в гробу ночую — привыкаю.

Мы выпили текилы, закусили сушёными грибами и уснули.

Утром начались бытовые сложности. Воду для чая брали из той же канавы, куда сливали помои. Единственный колодец, по слухам, отравили шпионы. Вай-фай не ловил, от желудей потрескались зубы, живот сводило — то ли от голода, то ли от дизентерии, а местная самогонка плохо годилась даже для протирки окон.

Людям бы ещё куда ни шло, а как объяснить коту, что «Вискас» кончился? В общем, собрали мы пустую стеклотару и пошли в сельпо.

Прилавки наводили ужас, даже лейтенант потерял свою природную дурашливость и притих. Продавщица в засаленном халате отвечала нам взглядом туповатого недоумения.

— А где у вас, извините, колбаса? — осторожно спросил Виталька.

Продавщица лениво ткнула пальцем в угол:

— Вон там «кровяночка» свежая. Сколько взвесить?

Под заляпанным стеклом лежали белые толстые цилиндры — как рулоны туалетной бумаги, только на срезе сочился розоватый сок.

— Это что… с кровью? — пискнула Марья. — Ой, меня сейчас вырвет…
— Какие вы капризные, москвичи, — фыркнула продавщица. — Возьмите тогда «говяночки», она без крови.
— Нет, спасибо, — Марья нервно хихикнула. — Она… навозом пахнет.
— А чем же ещё? — искренне удивилась та. — Всё натуральное. Пальчики оближете. Вон, птица битая есть…

Она с гордостью кивнула на поднос с чёрными грачами — их, судя по виду, просто сбили палками на лету.

— Нет-нет, — поспешно сказал Виталька. — А консервы у вас бывают?
— Эх вы, городские… Сейчас принесу. Последний ящик.

Она скрылась в подсобке и вернулась с картонным ящиком банок. Я взял одну: «Яловичина фронтовая».

Виталька тут же выхватил её у меня:

— Срок годности тут вообще есть?
— На этикетке написано, — отрезала продавщица.

Мы всмотрелись. Под фигурой бойца в каске мелким шрифтом значилось:

«До употребления не вскрывать. Хранить вдали от детей».

— То есть… это у вас вся еда? — спросил Виталька уже почти шёпотом.
— Ну вся. А вам чего надо? — обиделась продавщица. — Деликатесов? Есть шпырь. Но, предупреждаю, он на любителя.

На прилавке возник поднос с фаршем синевато-рыжего цвета, пахнущим выгребной ямой.

— Это что? — голос Витальки сел.
— Шпырь охотничий, чебоксарский. Из военного городка возят. Вы что, не пробовали?
— Бог миловал, — выдохнул он.

Кот на его плече тревожно мяукнул.

— Merde… — сказал я.

***

С точки зрения исторической правды, наверное, правильно, что у меня не будет пенсии. Или нет? Вот если представить: вдруг нам дадут такую же пенсию, как немцам, которых мы когда-то победили. И что тогда? Выходит, зря воевали? Чем мы от них будем отличаться? Разжиреем, опустимся, утратим мечту.

Впрочем, на совхозной пище особенно не разжиреешь. Пора было идти к Батону, решать свои проблемы и убираться отсюда к чёрту.

Жил академик в зале, у основания пирамиды, которую велел соорудить товарищ Шкалик для упокоения собственной мумии. Бабка Дуняша отзывалась о целителе с уважением: за две бутылки настоящей московской водки он мог сотворить любое чудо.

— Вы с почтением к нему, — напутствовала она. — Идите ночью. Днём он в гробу спит, как святые старцы. Талант его всем известен. Дважды в год, весной и осенью, кровь у старух собирает, в область сдаёт. А как протрезвеет, знамения устраивает: то на кресте гриб вырастит, то берёзу синим пламенем подожжёт. Бабку Матрёну вылечил: рассосался у неё склероз, войну вспомнила — и давай орать, еле утихомирили. А тётка Мавра, ослепшая от метанола, вдруг прозрела. Тоже закричала, будто чертей увидела…

Водка у нас ещё оставалась, и при полной луне мы двинулись к пирамиде. Академик словно ждал: вышел навстречу сразу. Одет был просто: замызганные розовые кальсоны да старый свитер с дырой на животе. Небрит, измождён, но глаза горели лихорадочным огнем.

— Водку принесли? — деловито спросил он.

Мы протянули бутылки. Одну он тут же откупорил и припал к горлышку. Через пять минут она опустела, а Батон заметно подобрел.

— Ладно, — сказал он, вытирая губы рукавом. — Излагайте желания. По одному на рыло. Без суеты.
— Мне, пожалуйста, мозги верните, — первой выступила Марья.
— А сейчас у тебя что в голове? Опилки?
— Искусственная электроника… на батарейках…
— Вот дура, — оживился Батон. — «Искусственная» … Ты знаешь, из чего Адама слепили? Из земли и камней. По-твоему, все мужики теперь подделка? По закону Гука, всё в мире состоит из идентичных корпускул, мать их. А мысли всё равно из телевизора приходят!
— Но у меня батарейки садятся… — жалобно сказала Марья.
— Так покупай литиевый «Энерджайзер», дура, а не китайский контрафакт. Славяне исконя только литий пользовали, — Батон икнул и махнул рукой. — Так, кто следующий?
— Подождите, но меня замуж никто не берет! — наконец добралась до главного Марья.
— Так бы сразу и сказала! А то все про батарейки пургу несет. Тут я тебе могу помочь. Дам рецепт приворотного зелья. Значит так, берешь помет выпи…
— Где я его возьму?
— В аптеке не продают? Совсем обнаглели, славяне, мать их! Ну ладно, держи мешочек. Зальешь водой, весной поставишь на подоконник. Как зацветет, позеленеет, добавь тридцать капель скипидара, две шкурки с мухоморов отвари и разотри ложечкой. Еще кайенского перца, лист валдайского папоротника, три грамма медного купороса. Под конец вот эти порошочки, — он протянул два свертка.
— А потом?
— Как познакомишься с парнем, подсыпь в борщ. До конца жизни с букетами бегать будет, как только с унитаза встанет. Поняла, дура? Кто следующий?
— Я… я на посту обмочился, когда взятку дали, а начальник теперь прессует! — робко признался лейтенант.
— Ты, служивый, амбицию в себе потуши! Обмочил штаны — просуши и шагай дальше. Начальство люби и помни: всякая власть от Бога. Впрочем, ладно, погодь…

Батон скрылся в недрах пирамиды и вернулся с аптечным пузырьком.

— Вот, принимай по двадцать капель на стакан водки. Настойка на мухоморах и болотных травах. Лечит энурез, понос, облысение, вшей и радикулит. Как рукой снимет! Кто следующий?
— Мне ногу настоящую хочется! — встрял Виталька.
— А у тебя какая?
— Искусственная, титановая.
— Так! Еще один на мою голову. Я ж ясно объяснил: все искусственное — это натуральное. Корпускулы — они и есть корпускулы, хоть скипидаром их полей. Но хозяин — барин. Сейчас болгарку принесу, отчекрыжим на уровне бедра. Потом капли на боярышнике, и новая отрастет…
— Нет, не надо! Я лучше так похожу, — поспешно отказался Виталька.
— Как знаешь. Так, последний остался. Давай выкладывай свою печаль, молодец! — Батон обернулся ко мне.
— Merde, — сказал я.
— Он что, иностранец?
— Нет, у него просто дар речи отбило! — объяснил Виталька.
— Так что, вернуть ему речь?
— Нет, он и так доволен. Но ему пенсия нужна, как в Европе…
— Пенсия?! Зачем тебе пенсия, ты ж молодой! Сколько ему?
— Пятьдесят три.
— Мальчишка еще! Да я в твои годы лес валил бесплатно в лагерях! Эх, молодежь хилая пошла. Мне бы молодость вернуть — рванул бы новый Беломорканал копать. Но пенсию… не могу. Мне рога посшибают за такие чудеса… Пенсия — это прерогатива государства.
— Так оно ж не платит ни хрена.
— Значит, так надо, дуралей!
— Кому надо?
— Вот неразумные! Мы войну выиграли или проиграли?
— Выиграли, кажись…
— Не кажись, а точно выиграли! Знамя наше, красное, кровью обагренное, водрузили? Водрузили. Нас теперь весь мир боится! А без страха что? Каждый суслик — агроном. В табун лошадей скоро превратимся! Тьфу, хотел сказать — в стадо обезьян. Всё, аудиенция закончена!

Академик с видом глубочайшего негодования откупорил вторую бутылку, залпом влил в себя и, обессиленный, рухнул на землю. Через секунду его богатырский храп разнесся по округе.

***

Уезжали мы из совхоза злые и голодные. Штаны ободрали о колючки, измазали в грязи. До остановки доползли еле-еле. Нас подобрал кашляющий чёрным выхлопом автобус — единственный транспорт до военного городка.

На вершине пригорка он вдруг захлебнулся, заглох, дёрнулся — и попятился назад. Потом покатился. Сначала лениво, потом всё быстрее. Свернул куда-то не туда — и нырнул прямо в тоннель.

Под землёй начался долгий, страшный спуск в полной темноте. Мы скатывались по серпантину, не видя ни зги, пока не вылетели в освещённый зал — огромный, как стадион.

Вдоль поля, похожего на футбольное, тянулись трубы: иные толстые, другие тонкие, но с лесенками. Между трубами теснились агрегаты, торчали кабели, мигали какие-то лампы. Всё гудело, дышало, жило своей подземной жизнью.

Оказалось, пока совхоз вымирал от безнадеги, под землёй шла работа.

Земля принадлежала какому-то гражданину из Лондона, фанату футбола. Он прислал сюда авторитета по кличке Австралиец. Тот согнал в бараки сотни бродячих таджиков и наладил сбор металлолома.

Потом хозяин решил сыграть по-крупному: заложил землю и набрал кредитов — не в одном банке, а сразу в пяти. Когда банкиры поняли, что денежки сплыли, заметались. В итоге пошли к военным — у тех, как водится, ресурсов куры не клюют.

Военные землю прибрали к рукам и начали копать. Что именно они здесь устроили, мы узнали позже — от полковника Фёдора. Человек он маленький, тщедушный, но с непропорционально большой головой. Под фуражкой — мозг мегацефала. Фуражку, кстати, ему шьют на заказ: обычные не налезают.

Когда мы добрались до подземелья, он сидел за столом прямо посреди поля, приперев голову рукой. На столе — бутылка коньяка, стаканы, карта местности, а поверх неё — бутерброды с «кровянкой». Видно было: мужик держится из последних сил.

Завидев нас, он встрепенулся.

— Кто такие и какого лешего здесь оказались? — голос гулко прокатился под бетонным сводом.

Лейтенант вытянулся:

— Разрешите доложить, товарищ полковник. Лейтенант Петров. Сопровождаю группу калек в Москву после профилактического лечения в совхозе «Красная выпь». Вследствие отказа двигателя транспортное средство непроизвольно переместилось в тоннель под действием ньютоновской силы.

Фёдор хмыкнул:

— Молодец, лейтенант. Чётко излагаешь. Что, у нашего магического академика лечились?

— Так точно!

— Ну и как успехи?

— Успехи удовлетворительные.

— Ну-ну, а физики среди вас есть?

— Вот он у нас учился на физика, только теперь дар речи потерял. — Виталий ткнул пальцем в мою сторону.

— Merde, — сказал я.

Я действительно когда-то учился на физика-теоретика, но многое успел позабыть.

— Очень хорошо! — обрадовался полковник. — Ты мне, надеюсь, тут поможешь с расчётами разобраться. Я тут один кукую, дивизию нашу дислоцировали в город Х. Остались одни штатские оболтусы, да и те в лазарете —  шпыря объелись. Понимаешь, аннигиляция у нас что-то не фурычит, а мне кровь из носу надо опыты закончить к вечеру. Глянь, пожалуйста, на формулы, сынок. Скоро американский спутник над нами пролетит, а у нас тут ещё конь не валялся.

Он сунул мне в руки несколько листков, исписанных неразборчивыми каракулями. Остальные смотрели на меня как на потенциального спасителя мира. Я покорно уставился в формулы. В отличие от географии, в расчетах я хоть что-то понимал…

Галиматья в листке меня поразила. Где этих военных только учат? Пришлось пересчитать тензоры, проинтегрировать всё заново, найти Гамильтониан… В общем, картина постепенно вырисовалась.

Полковник взглянул на исправленные расчёты, улыбнулся как-то застенчиво, снял свою непомерную фуражку и вытер с лысины пот.

— Ух, от сердца отлегло! Сейчас введём новые параметры в систему, сменим масло в блоке транзисторов, зальём в реактор свежий циркониевый ацетон — и попробуем запустить коллайдер заново. Развернем квантовый энергетический купол, местность накроет, словно медным тазом. Это дело мы называем «энергетической папахой». Такая, понимаете, чёрная дыра вместо области.

Он встал, двинулся к ближайшему ржавому агрегату и начал возиться с рычагами. Мы вчетвером уселись на землю, разлили остатки полковничьего коньяка. Признаться, усталость в этот момент навалилась нешуточная.

— Эй, ребята, помогите кто-нибудь! — крикнул полковник. — Трубу надо подержать и кувалдой её обратно в гнездо засадить.

Лейтенант допил стакан, встал и пошёл помогать. Я видел, как он упёрся руками в ржавую трубу, а полковник размахнулся кувалдой… Прозвучал хлопок. Погас свет.

***

Очнулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Поднял голову со стола, осмотрелся. Вокруг — знакомый интерьер: деревянные столы, прокуренный воздух, липкий пол. Кажется, опять какой-то бар… то ли в Бутово, то ли в Медведково.

Рядом сидели Виталька и Марья.

— Который час? — пробормотал я.
— Смотри-ка, наш великий немой заговорил, — обрадовался Виталька. — Слушай, ты так вчера нажрался, что полночи бормотал одно слово — merde, merde…
— А где мы?
— На планете Земля, котёнок, — пробормотала Марья.

Противных бигудей на ней уже не было, зато под глазами темнели синяки, а язык заметно заплетался.

— Как голова? — спросил я.
— Гудит, как трансформатор… Чувствую себя плюшевым мишкой. В голове — спрессованные опилки, а в глазах — стекло. Главное — ни хрена не помню.

В этот момент к нам подлетел лейтенант, размахивая пачкой купюр. Он бросил деньги на стол, сияя от радости.

— Смотрите! Прямо сейчас насшибал на трассе. Живём! Энурез как рукой сняло. Штаны сухие, можете пощупать. Батон не обманул!
— Давайте пивка закажем, — оживился Виталька. Кот на его плече тревожно мяукнул.

Но тут к нашему столу подошёл полковник.

— Так, кончай базар! — сказал он. — Ща вас награждать буду секретными орденами! Сверлите дырки в петлицах.
— За что это? — удивился я. — У нас и петлиц-то никаких нет.
— За успешное боевое задание! А про петлицы — это я образно выразился, настоящие ордена вам всё равно никто не даст. Но устную благодарность вы заслужили.

Он налил себе стопку, выпил залпом и довольно крякнул.

— Только что мне подтвердили по спецсвязи: совхоз «Красная выпь» из космоса больше не виден. Даже наши спутники его не обнаруживают, что уж об американцах говорить. Наземные службы тоже докладывают: на радарах пусто. Как корова языком… Энергетическая папаха работает, ребята, как швейцарские часы.

Он понизил голос.

— Но с аннигиляцией мы малость переборщили… Всё-таки в той формуле была лишняя двойка, чуяло моё сердце. Теперь этот злосчастный совхоз вообще никто не найдёт. Ну да ладно, там и так народец жил ненадёжный, с гнильцой.
— А что с академиком Батоном? — спросил я.

Полковник вздохнул:

— Боюсь, ему кранты… На месте пирамиды теперь эпицентр аннигиляции. Даже горизонт событий сместился. Это мы потом устраним, когда радиация спадёт.
— А как мы вообще назад вернулись?
— Вы там все отрубились от взрывной волны. С непривычки, наверное. А я вас на личном вертолёте вывез.
— Я что-то плохо помню, — пробормотал Виталька.
— Это неважно! Вам всё равно подписку давать о неразглашении, — ухмыльнулся полковник.
— Давайте по пивку, — предложила Марья.

Мы просидели в баре до позднего вечера и разошлись, всех нещадно клонило в сон.

Полковника Фёдора я больше не встречал. Иногда даже мысли странные лезут в голову: а был ли полковник вообще? Лейтенанта я как-то мельком увидел на трассе — он грозно штрафовал кого-то у обочины. Марья так и работает в этом баре… то ли в Бутово, то ли в Медведково. Вышла ли замуж — не знаю. Мы с Виталькой туда больше не ходили. Да и встречаемся теперь редко. Иногда созваниваемся, вспоминаем наши приключения в совхозе.