Прекрасное вчера

За окном была трава. Самая обычная утренняя ноябрьская - потемневшая усталая зелень с морозной проседью. Она да ближние деревья с ветвями, тонкими, черными и спутанными, как вымученные нервные каракули, - вот и все, что можно было разобрать, выглянув на улицу. Проглоченная туманом даль просто исчезла. Мгновение спустя с мутных небес начала сыпаться снежная крупа. Мелочно-беспокойная, она растрясла прожорливые недра тумана, заставив исторгнуть серые многоэтажки.


«Вот и закончилось очарование туманной ноябрьской сказки», - подумала Ольга. Залпом допила кофе, который не поддержал ее созерцательное настроение и предательски остыл. Пришлось приложить усилие, чтобы не сморщиться: чуть теплый кофе - то еще удовольствие…


Ольгой владело странное настроение. Она, тридцатисемилетняя вполне состоявшаяся женщина, признанный художник, счастливый обладатель пятидесяти квадратов жилплощади и недурственной внешности, была уверена: сегодня случится нечто необыкновенное. Даже из ряда вон выходящее. Волшебное. «Вона куда завернула! - Мысль-насмешница выскочила юркой белкой. - Этак скоро тебе начнут сниться белоснежные единороги, скачущие по радуге и раздающие всем встречным пирожки с малиновым конфитюром!»


Ольга повертелась перед зеркалом в прихожей, заправила за ухо косую русую прядь и спряталась в капюшон. Он вздымался над плечами, объемный и раздутый, как затылок настороженной очковой кобры.


Нерешительно потоптавшись перед входной дверью, Ольга все-таки набралась смелости переступить порог, хотя глаза на всякий случай зажмурила, точно боялась, что вот прямо сейчас, на просторной лестничной площадке, ее атакуют разнокалиберные чудеса и, приставив к виску волшебную палочку, заставят снова в них поверить. 
Разумеется, никто не напал. Ольга даже рассмеялась, одновременно испытывая сожаление. Совсем крохотное, но признание его существования ставило под вопрос здравомыслие взрослой женщины. Поэтому Ольга сделала вид, что всего лишь задумалась, а потом проверила крепость дверных запоров. Она давно перестала доверяться чудесам, но рисовать их продолжала. Не для себя, правда, а в качестве иллюстраций к детским книжкам. Пусть дети верят - им можно.
 
***

За весь день ничего необычного не случилось. Ольга завершила начатый два месяца назад проект - серию работ к зимним сказкам. Получилось очень ярко и тематично: редактор пришел в восторг, с воодушевлением сотряс Ольгины руки, назвав их «талантливые наши», и обещал повышенную новогоднюю премию. Такая щедрость - и материальная, и эмоциональная - со стороны скуповатого Олега Михайловича сама по себе была уже если не чудом, то чем-то близким к нему. Приглашение в кабинет расценивалось как дурной знак, потому что Олег Михайлович обычно вызывал на ковер для того, чтобы сообщить о «лично им обнаруженных недочетах», которые «совершенно непозволительны для того, кто осмеливается считать себя профессионалом», и, конечно, скажутся на зарплате. Лицо его, плоское, неровное и блеклое, как плохо пропеченный блин, с черносливинами глаз под прямыми короткими черточками бровей будто бы самой природой создавалось для того, чтобы исключить у окружающих маломальские поползновения к симпатии. Рот у Олега Михайловича был совершенно чиновничий: две половинки губ, разделенные резкой линией, готовые поджаться при любом неудобном вопросе. Едва пред его очами являлся посетитель, нос сразу оживлялся, приходя в движение, точно пытался учуять, откуда дует ветер выгоды. Пообщаешься с такими вот личностями больше пяти минут в неделю - и вовсе разучишься верить не только в чудеса, но и в человечество. Впрочем, это почти одно и то же, если хорошенько подумать.


***

Ольга вышла из офиса несколько озадаченной. Не широкий ли жест редактора предвещали утренние предчувствия? Вряд ли. Сейчас они не то что бы исчезли, скорее скатались в неопределенный комок, как разноцветный пластилин в детских ладошках. Почему, собственно, ее весь день дробненько так лихорадит? Скажи кому - засмеют: мол, не старовата ли ты, тетя, для таких неопределенных волнений, похожих на полузабытый сон? Ну да: сон! Как раз он-то и выбил Ольгу из колеи. Удивительно, что она только сейчас вспомнила!


А приснился ей ОН. Колька Ларионов - первая и самая большая любовь. Во всяком случае, она приняла эту истину как единственно верную тогда, в благословенные пятнадцать. С чего ему вздумалось вдруг присниться теперь, двадцать с лишним лет спустя? Да и сон был чудной.


Ольга видела морозный зимний вечер. Она стояла на соборном дворе, задумчиво наблюдая, как лиловые сумерки ластятся к позолоте куполов. Неподалеку отирались несколько бомжей: обычная компания прихрамовых побирушек. Ольга и внимания бы на них не обратила, если б не чей-то приставучий взгляд. Он выстреливал в затылок, словно двустволка. Обернувшись, Ольга заметила, как попрошайки выталкивают из своих рядов товарища по ремеслу и подпихивают в ее сторону. Тот, вытолкнутый, подошел и, пряча глаза, протянул грязную руку. Ольга увидела маленький пластиковый горшочек сухой земли, в которой обреталась безнадежно засохшая фиалка. Она поняла: попрошайка предлагает купить цветок. Почему-то Ольгины глаза наполнились слезами при виде беспомощно погибающего растения, и она, вместо того, чтобы прогнать горе-продавца, вложила в его ладонь свернутую бумажку. А потом… каким-то образом Ольга его узнала: перед ней, замотанный в бесформенную хламиду, словно плохо упакованный подарок, стоял Колька. Колька, который любил наряжаться не хуже иной девчонки. Колька, чей гардероб был раза в три обширней Ольгиного, и от этого она казалась себе особенно убогой и серой, совершенно ничтожной перед ним. Колька… Взрослый и печальный Колька. Потрепанный, но такой же красивый, как и двадцать лет назад. Не парень. Почти божество…

 
Во сне Ольга уговорила его пойти в кафе и оплатила заказ. Он мучительно краснел, неловко прятал руки под стол, боясь слишком быстро взять кусок с тарелки. Долгого разговора ее память не удержала, уловила только, что Колька запутался, сбился с пути, и уже почти прекратил попытки нащупать спасительную нить. Он проводил Ольгу до дома, сказал, что рад видеть ее, и что она такая же красавица, как и в день первой встречи.

 
Ольга поставила несчастную фиалку на кухне, полила ее, не особенно, надеясь на живительную силу воды. Не в этом случае.

 
Прошло время. В мире грез магия Кроноса ощущается иначе, чем наяву, и все же Ольга умудрилась удивиться долготе сна, и тому, как он странно реален…
Она опять увидела Кольку: пшеничноволосый, зеленоглазый, побритый, высокий, в неновых, но чистых вещах. Он ждал ее у подъезда, почти такой же, как тогда, в день первой встречи.


Колька улыбнулся. Надо начинать жить, сказал он. Наклонился, легко поцеловал в лоб, пожелал счастья. «Я хочу счастья с тобой! Всегда хотела!» - отчаянно подумала Ольга. Крик остался внутри, взорвался там, как ударившийся о преграду снежок.

 
Кольки уже не было. Двор засыпало белыми хлопьями, но на всем пространстве окрест не рисовались ничьи следы. Деревья толпились в морозных сумерках. Окна тепло светились, зазывая к домашнему очагу.


«Снилось мне, что ли?» - бормотала Ольга, смутно вспоминая, что где-то читала о таком явлении, как сон во сне. 


Она вернулась на кухню и отдернула желтую занавеску, точно ожидая увидеть за окном того, по которому все еще тосковало ее сердце. Естественно, никого она там не нашла. Зато на подоконнике в пластиковом горшочке стояла фиалка. И цвела.


***

Как раз на фиалковом цветении будильник выдернул Ольгу из омута сновидений, отдал ее на растерзание новому дню и нелогичным, почти ребяческим размышлениям. Жестоко с его стороны…

 
«Ну ладно, хватит! - приказала себе Ольга. - Не время и не место для чепухи. Ты давно выросла, моя дорогая. Первая любовь у многих остается в памяти. На то она и первая. А сны… Мало ли, кому чего привидится!»


Она решила посидеть в кафе - немного пригладить вихрящиеся мысли. Минуя пятачок между тремя старыми двухэтажными домиками, признанными памятниками истории и архитектуры, о чем возвещали соответствующие таблички на их красных кирпичных фасадах, Ольга приметила приземистую бабульку в старом полушубке и с корзинкой в руке. Та, напевая под нос, собирала шишки, коими усыпали землю невысокие местные сосенки. Против воли Ольга заинтересовалась: на кой пенсионерке эти шишки? Не печку ж топить! Да и на поделки вряд ли. Зачем тогда?! В голове возник вариант иллюстрации, где бабка была зимней ведьмой, а пустые хрусткие сосновые шишки - ингредиентом волшебного зелья, призванного наполнить мир ароматом нового года - таким терпким и манящим, чтоб даже завзятые противники новогодней кутерьмы, учуяв его, в момент полюбили хвойно-мандариновый праздник, самый прекрасный на свете! Ольга улыбнулась: забавная идея - надо запомнить и потом изобразить.
Бабулька же творила что-то и впрямь загадочное. На земле меж трех домов она выкладывала из шишек ровный круг. Затем стала горстями сгребать остатки жухлой ноябрьской травы и кидать их в центр. Причем наличие свидетельницы ни малейшим образом не беспокоило ее - она продолжала свое действо спокойно и сосредоточенно.
«Господи, ну и чудит! А главное, на кой?» - смятенно размышляла Ольга, одолеваемая заодно искушением подождать развития событий и выяснить: бабуля решила свалить из этой Вселенной в другую реальность через шишечный портал, или у нее просто-напросто не все дома.


Внезапно Ольге почудилось, будто ее окликают, причем столь настойчиво, что она даже двинулась навстречу голосу, и лишь спустя череду шагов сообразила: звать ее здесь некому, да и вообще - близ пятачка ни души, словно его окрестности превратились в необитаемый остров. Опомнившись, Ольга вернулась к месту событий, но ни бабульки, ни шишек не нашла - пустой пятачок в окружении тех же низкорослых сосенок.

 
Существовала ли старушка? Или все дело в выкрутасах воображения?
Подойдя максимально близко, Ольга рассмотрела траву, слегка примятую по кругу, и как будто чуть опаленную по краям… Усмехнулась: «Ну, значит, все-таки портал. Ай да бабуля! Ищи ее теперь в круговерти иных миров…»


***

Она вспомнила о благом намерении выпить кофе, к тому же неожиданно обнаружила, что продрогла, пока пыталась разгадать загадку шишечного круга. Ближайшая кофейня приветно подмигнула Ольге золотистым неоновым светом - будто подкралась: во всяком случае Ольга не припоминала ее в этих местах…


Окруженная теплом и мягкими красками, согретая горячим ароматным напитком Ольга расслабилась. По телевизору беззвучно крутили старые фильмы, и их кадры ложились на душу, как впрочем, и рождественские мелодии, ненавязчиво напоминающие посетителям о близости торжества.


За окном заметно стемнело. А еще за ним миловалась юная парочка: паренек возрастом чуть старше питомца средней школы обнимал за плечи светловолосую девочку, трогательно целовал ее то в щечку, то в губки. Та счастливо смеялась, смахивая варежкой редкие снежинки с лица своего кавалера. «Подумаешь, нежности какие!» - беззлобно подумала Ольга. Вспомнила сон, и печаль фурией набросилась на нее.


«Господи, ну, к чему все это, а? Почему я сижу в кафе и вместо того, чтобы думать о подарках родным и друзьям на Новый год с обещанной премии, думаю о НЕМ?! Почему сейчас?! Столько лет прошло, жизнь изменилась. Почему сейчас?!!»
Не успокаивало. Как и приводимые доводы, по праву считавшиеся вполне разумными. Мол, Колька уж давным-давно забыл про нее и вообще не здесь живет. У него семья - жена и четырехлетний сын. Ольга украдкой как-то подсмотрела ларионовскую страничку в соцсетях - видела фотографии: и свадебные, и у роддома с голубым свертком в руках… Да чего там - и в живую тоже не единожды видела: Колька с семейством нередко наведывался в родные пенаты к матери. Однажды они вообще чуть не нос к носу столкнулись на улице. Ольга собралась поздороваться, вежливо спросить, как дела, однако вместо этого неожиданно ретировалась за угол дома - совсем как в старших классах, когда увидеть Кольку было одновременно и самым желанным, и самым страшным в жизни. Она слышала, как он пересмеивается с женой, зовет сынишку - Костю. Малыш слабо выговаривал свое имя и сам себя величал «Коська». Смешно звучало. Да и сам Коська забавный - с прямой темной челкой, карими материнскими глазами и чуть приподнятой верхней губой, приоткрывавшей крупные резцы. От отца ему мало что передалось, зато он походил на славного зайчонка. У Ольги в детстве был заяц из коричневого плюша. По имени Коська.


Глупое совпадение!


Хотелось рыдать. Может, оттого, что при благополучии общей картины Ольга была одинока. Нет, она вовсе не страдала все эти годы по Кольке. Но когда он уехал, в ней что-то надломилось. Подруги говорили: даже свет ушел из глаз, а улыбка перестала отражать состояние души, просто сигналила миру: «У меня все в порядке! Мне ничего не надо!», чтоб не приставал и не подбрасывал провокации в виде новых знакомств или увлекательных случайностей.

 
Самое смешное, они с Колькой даже не встречались - в смысле не были парочкой. Да и вообще: Ольга понятия не имела, что он на самом деле думает о ней - откровенные признания не срывались с его уст, одни только намеки, или даже полунамеки. Ольге хотелось верить, что она нравится Кольке, просто он не решается признать это… С чего бы? Да мало ли причин может быть у человека, тем более в пятнадцать-семнадцать…


***

Первая встреча случилась в сентябре. С десятого класса началась профориентация: ребята выбирали себе дисциплину из предложенных, на которую не жалко тратить один день учебной недели. Под нее отвели понедельник: вместо уроков шли занятия по избранному предмету во внешкольных локациях, что уже радовало. Большинство Ольгиных одноклассников предпочли экономику, или программирование и начало учебной шестидневки проводили в колледже. Ольга же заинтересовалась психологией, которую только ввели с этого года. В компании таких же заинтересованных она приехала на вступительное тестирование, которое успешно провалила.

 
Ольга расстроилась настолько сильно, что сама изумилась: в конце концов, трагедии нет - ну, выберет что-нибудь другое, где меньше желающих. Пока она, сидя в кабинете директора учебно-производственного комбината (по-простому - УПК), терзалась муками выбора, зазвонил телефон. Звонок как раз успел затормозить Ольгину руку, готовившуюся оставить фамильный росчерк на заявлении. Невероятно, но кто-то отказался от психологии! Директор лично сопроводила Ольгу до преподавательницы Алины Анатольевны и попросила на освободившееся место взять «вот эту милую любознательную девочку».

 
Ольга до последнего не верила: слишком уж сказочно сложились обстоятельства, словно Ангел-Хранитель, если, конечно, таковой у нее имелся, настойчиво, наперекор всему зудел в ухо самой судьбе: «Она должна попасть туда! Должна! Ей надо!» И, в конце концов, пронял мадам Фортуну до печенок. В этом и впрямь было нечто судьбоносное…


В первый же день занятий Ольга поняла, что именно: ОН стоял спиной к двери, разговаривая с кем-то. Ольга прижала к груди рюкзак, во все глаза глядя на пшеничный затылок. Господи! Она и лица-то еще не видела, только спину. Только этот, чтоб его, неподражаемый затылок - крашеный к тому же, потому что у естественных волос не может быть настолько спелого золотого оттенка! От этого стало обидно - Ольгина мать ни за какие коврижки не позволяла дочери ни красить волосы, ни остригать коротко: «Мала еще! Успеешь и перекраситься, и покрасоваться» - говорила она. Впрочем, тогда, в конце 90-х - начале нулевых, менять природный цвет шевелюры в столь юном возрасте было не очень принято. Даже в среде девчонок. А тут нате вам - парень! Ольга испытала острое желание провести рукой по шапке его густых волос, почувствовать их мягкую упругость. И тут же настолько дикой, наглой показалась ей эта мысль, что она по-мышиному проскользнула между ребятами к самой задней парте - подальше от крашеного красавчика. Сердце - взбесившийся мотор - гремело во всю ивановскую. Шокированная собственной дерзостью, пусть и мысленной, Ольга молилась про себя о скорейшем начале занятий - страшно боялась, что золотоволосое божество ее заметит…


***

Она уронила голову на руки. За окном - рябая от падающего снега темнота ноябрьского вечера, а вовсе не солнечный сентябрь двадцатилетней давности. Однако сейчас Ольге казалось, что она остаток жизни готова уступить за возможность прикоснуться к давно минувшему мгновению, вдохнуть воздух юности и аромат первой любви. Самой невинной во Вселенной…

 
В Ольгиной жизни были встречи. И романы случались. Но ничего серьезного на их почве не выросло. Она не жалела о расставаниях: забывала их почти сразу по свершении факта. Лишь одно-единственное ранило глубоко и навсегда. Сейчас в полупустом кафе Ольга внезапно поняла: возможно, ее личное счастье не сложилось из-за того, что она так до конца и не отпустила Кольку. Слишком уверовала в знак судьбы, предназначившей его именно ей.


Какая злая ошибка…


Судьба, очевидно, была такого же мнения и распорядилась со свойственным ей своеволием: мой знак! Хочу - даю, хочу - обратно забираю…


Интересно: могло ли у нее и Кольки в принципе быть совместное будущее? Любил ли он ее так же сильно, как и она его? Зрелым разумом Ольга понимала: даже если любил, но ничего толком не предпринял, - билет проигрышный. В конце концов, если ответ «нет», не все ли равно, по какой причине? «Нет» - это всегда жирный крест на дальнейших перспективах, сигнал «стоп», преграждающий путь. Конечно, существуют другие дороги. Ольга смирилась с этим, но, оказывается, не приняла полностью.


Впрочем, даже если так, почему Колька взбунтовался именно сегодня, выбрался из погребов ее души, окольным путем пролез в сон? Чтоб подарить засохшую фиалку? Бывает же: единственный подарок от любви всей жизни, и тот не наяву…


- Извините, мы закрываемся, - вежливо сообщила девушка-официантка.


Ольга глянула на экран мобильника, ахнула: одиннадцать! Кафе, согласно вывеске, активно до десяти, а после впадает в спячку. Все посетители, кроме нее, давно покинули пропахший корицей и кофе закуток. Бедная официантка, получается, из-за нее на целый час задержалась, и была настолько деликатна, что ни разу не побеспокоила засидевшуюся гостью?! Растроганная Ольга извинилась, улыбнулась на улыбку и оставила весьма щедрые чаевые в качестве компенсации за терпение.


***

Несмотря на поздний час, Ольга шла пешком. Воздух, еще не очень холодный, был звенящим, свежим и терпким, с привкусом мороза, словно зима слала осени воздушный поцелуй.


Ольга шла и вспоминала: случаи, когда они с Колькой более-менее внятно общались за два года совместного обучения на курсах, не считая случайных встреч в центральном парке и на городских улицах, можно по пальцам одной руки перечесть. Да и как общаться, если, она, завидев Кольку, стремилась либо сбежать, либо отворачивалась, делая вид, будто и не заметила вовсе, а на привет отвечала холодным кивком (то есть ей самой казалось, что кивок достаточно холоден, чтобы сойти за вежливое равнодушие). А потом под прикрытием длинных волос украдкой наблюдала, смотрит ли ОН в ее сторону… Чаще всего действительно смотрел, но что думал при этом? Строительного материла для догадок хватало на неделю - до следующей встречи. Упрямое: «Нет, ну, не могу я ему нравиться, он же такой потрясающий! А я просто мышь серая, каких миллион» напирало и подавляло, но внезапно сдавало позиции от робкого: «А вдруг …» От этого «вдруг» сладко ныло сердце, удар за ударом отсчитывающее мгновения волнующего и радостного ожидания…


Как-то на перемене, когда Ольга выходила из класса, а Колька, наоборот, заходил, они сошлись в дверях, соприкоснувшись рукавами, и Колька задел ее руку своей. Мимолетное движение, однако Ольга испуганно подняла глаза - он улыбнулся. Она пулей вылетела в коридор, а ночью не могла заснуть: голову сломала, размышляя, случайно он коснулся ее пальцев, или нарочно? И, если нарочно, то значит ли это что-нибудь?.. Забираться дальше «значит» мысль не смела.


Но еще больше сбил Ольгу с толку другой случай. Однажды она нарочно задержалась после занятий, потому что хотела поговорить с «психологиней» Алиной Анатольевной и попросить совета насчет лучшей подруги, с которой поссорилась, но первой мириться не очень-то хотела. Мотивация логичная: почему я, если я не виновата? Вот только от сознания собственной правоты жилось отнюдь не легче…



Она сидела на парте, болтая ногами, в ожидании, когда Колька покинет территорию - он в тот день дежурил и как раз заканчивал протирать доску.


Выполнив задачу, Ларионов почему-то не спешил уходить: сыпал шутками, в основном, абсолютно дурацкими, носился по классу, перекладывал рюкзак с парты на парту. Ольга недоумевала: почему он домой не уходит? Алине Анатольевне, наконец, надоела Колькина чехарда, и она прозрачно намекнула, мол, не пора ли вам пора…


- Оля хочет поговорить со мной, - пояснила преподавательница.

 
- Ах, Оля хочет поговорить! - Воскликнул Колька, - а я-то думаю: чего она сидит?
Ольга поджала губы.

 
Парень закинул на спину рюкзак, но внезапно у порога класса обернулся:


- А я обязательно должен уйти, или мне все-таки можно остаться?


Ольга чуть с парты не свалилась… Алина Анатольевна пожала плечами, дескать, хозяин - барин. Улыбающийся Колька повернулся к Ольге. Она сумела лишь молча кивнуть, чувствуя себя оглушенной и счастливой, как самая распоследняя дуреха.
Преподавательница почти сразу вышла из кабинета и отсутствовала долго, точно забыла про своих подопечных. В общем, вышло так, что Ольга весь вечер проговорила с Колькой, искренне не понимая, как умудрилась ни разу в обморок не грохнуться. Впрочем, вполне хватило того, что она почти ни слова не запомнила из того разговора. А когда оба вышли в коридор, и Колька как-то слишком медленно заворачивался в шарф и натягивал куртку, Ольга грубовато поинтересовалась: неужто ему совсем домой не надо? Колькины руки застыли на полпути в рукавах. Он опустил голову, пробормотал что-то насчет того, что дома все равно еще никого нет. Спешно попрощался и сбежал по лестнице. Ольга глядела ему вслед молча. А ночью рыдала от того, что такая безнадежная идиотка. Утром подушку выжимать можно было…

 
***

Ольга улыбнулась. Спустя столько лет воспоминание о разговоре в кабинете психологии грело ей душу, ведь это был первый раз, когда они с Колькой остались наедине. Она потом даже стихотворение написала, посвятив его, конечно, Н.Л. Она тогда в принципе много писала. И плакала. Плакала и писала…


Что-то подкатилось под ногу. Ольга споткнулась, зацепив мыском асфальт. Чертыхнувшись, нагнулась, посветила телефоном - посмотреть, не сильно ли поцарапала сапог. Нубук не пострадал, но предмет, заставивший оступиться… Это была шишка. Небольшая, сосновая, пустая. Ольга взяла ее в руку, изумляясь появлению посреди центральной площади, где и сосны-то не росли. Во всяком случае в зоне видимости. Оторвав взор от находки, Ольга увидела еще одну - буквально в шаге от себя. Дальше - следующая… Ольга, словно завороженная, шла по шишечным меткам, как Мальчик - с - Пальчик по хлебным крошкам. Только он-то пометил путь домой, а вот куда она топает?..


Миновав старый, давно не работающий кинотеатр, Ольга обнаружила, что шишки закончились. Зато появилась бабулька. Стояла таким образом, что половина ее освещалась фонарным светом, другая же скрывалась в тени. От этого фигура обретала подобие фантастического двуличия. Тем не менее, Ольга сразу узнала бабульку - «старая знакомая» с пятачка: приземистая коренастая фигура в полушубке, да и корзинка при ней, причем с шишками.


«Ну и ну! - Изумилась Ольга. - Она что же, свой портал с сбой таскает? В принципе, удобно: в любой момент можно смыться в параллельную Вселенную и вернуться обратно. Вот бы мне так хоть разок!»


Бабулька меж тем поманила Ольгу пальцем. Дело было недалеко от трамвайной остановки, примерно в шаге от полночи. Ольга не испугалась, удивилась немного - не более. Внутри зрело предвкушение чего-то, выходящего за рамки обычности.
Она остановилась напротив бабульки. Протянула сложенные горстью руки с добычей.


- Кажется, это ваше.


Та протянула корзину, и Ольга одним броском отправила туда шишки. Бабулька зарылась в них, словно пытаясь нащупать что-то не дне.


- Нельзя ли и мне хоть на часок сменить Вселенную? Авось в другой у меня жизнь иначе пойдет, - грустно попросила Ольга.


- А не будешь жалеть? - Хитро сощурилась бабулька. - Как бы боль головную на веки вечные не заработала.


Ольга поперхнулась. Ожидала обмена «непонятками», вполне объяснимого  недоумения, но оказалась совершенно не готова к ответной игре. Хотела заметить, что голова и так довольно часто ее донимает, но вовремя спохватилась: в конце концов, кому до этого дело есть?


Бабулька меж тем извлекла из корзины веер желтых бумажек. Приглядевшись, Ольга ахнула: да это ж лотерейные билеты, причем, судя по их цвету, столетней давности!
- Вот. Кое-что из этого тебе подойдет, - сказала бабулька и плутовато подмигнула.
Лицо у нее было неуловимое - не запоминалось, хоть плачь! Казалось, вроде образ уложился в сознание, но невзначай брошенный взгляд развенчивал уверенность, и черты выхватывал, ну, совершенно иные, нежели зафиксированные минутой раньше.

 
- И что мне с этим делать? - Спросила Ольга.


- Выбирать. Да поживее: слишком долго с тобой возиться недосуг. Надо успеть, пока полночь не пробило.


 
- Но… почему именно я?!


- Хорошее число тебе выпало, - загадочно пояснила бабулька. - Двойка - пара и любовь, ноль - округление и обновление. Найдешь ответ - задай вопрос…


Ольгины мысли ходуном ходили: она ничегошеньки не поняла из этого сумасшедшего бреда. Особенно ее озадачила последняя фраза: «найдешь ответ - задай вопрос». Разве не наоборот обычно делают?


Бабулька махала билетами почти у самого ее носа.


- Выбирай! - Теряя терпение, выпалила она, даже пяткой в асфальт ударила.

 
- Да что выбирать-то?! - Крикнула Ольга, которой все труднее становилось ощущать уплывающую в ночь реальность - скользкая особа, что и говорить!


- Билет.


Непослушными пальцами Ольга вытащила первый попавшийся желтый прямоугольник, даже не посмотрев на него. Главное, чтобы ненормальная старуха отвязалась, а там можно будет сбежать.



- А-а! Повезло тебе! - Бабулька от удовольствия потерла опустевшие ладони: билетов у нее больше не наблюдалось. - Редкая удача! Теперь ты можешь снова выбрать…


- Что? 


- Мгновение, которое хочешь пережить заново и заодно посмотреть со стороны.
Ольга захватила порцию воздуха, подавилась им, зажмурилась до рези в глазах. Макушка звенела, словно внутри кто-то ударял молоточками по ксилофону. А потом где-то внутри нее полыхнул ослепляющий свет. Уши в этот миг уловили отдаленное звучание гитарных струн.


***

Дверь в комнату только что захлопнулась. Из-за нее доносился жизнерадостный голос Катьки Котельниковой, вещавшей Сашке Васильеву о «замечательных кактусах» в гостиной. Скорее всего, Сашке кактусы до лампочки, но перечить бойкой Катьке, на которую взирал с придыханием, язык не повернулся бы.

 
Ольга едва слышно хмыкнула. Гостиной в ее трехкомнатной квартире отродясь не водилось, Катька столь щедро поименовала вотчину Ольгиных родителей, а кактусы, заботливо взращиваемые Ольгиной мамой, послужили предлогом, чтобы увести Сашку.


Все это уже было когда-то…


Ольга с некоторым удивлением оглядела себя: канареечная кофта с горлом без рукавов и черные джинсы - прикид мечты! Она давно жаждала именно такой, представляла настолько ярко, что даже во сне себя в нем видела. И перед Колькой не стыдно появиться… Мама обещала купить к окончанию одиннадцатого класса, что весьма неожиданно: она редко покупала две вещи за один присест.


Одиннадцатого класса… Но ведь это значит…


В голове зашумело, точно захлопала крыльями стая голубей, поднявшаяся в небо. Ольга вскочила с кровати, служившей ей одновременно и местом для сна, и диваном. Диван, конечно, тоже имелся, но на нем спал младший брат, с  которым Ольга делила комнату. Там же обычно усаживались гости.


Ольга полетела к окну: снаружи в юной зелени крон, исполненной молочной нежности, восторженно гудел майский ветер. Одуряюще пахла обильно разросшаяся сирень. Легко одетые люди проходили мимо, переговариваясь и изредка смеясь. Порой кто-то останавливался на секунду, втягивал носом сиреневый аромат, и топал дальше с блаженной улыбкой весеннего мечтателя.


Ольга медленно повернула голову, узнавая комнату, в которой прошло ее детство. Остановила взгляд на диване: там в обнимку с гитарой сидел Колька Ларионов. Семнадцатилетний Колька…


«Выбери мгновение»…


Ну, разумеется! Какое еще она могла выбрать?


- Оль, ты чего? Все нормально? - Колька смотрел на нее ласково и немного недоуменно.


Ольга потрясла головой, приходя в чувство. Значит, бабулька не соврала -таки выкинула шутку: прыжок с переворотом в двадцать лет!


Это был, пожалуй, самый легендарный момент в истории ее первой любви, не считая волшебного попадания на курсы по психологии. После экзамена по оной, который, собственно, Ольга вызвалась сдавать только для того, чтобы еще хоть ненадолго пересечься с Колькой, он похвастался - мол, отбывает в другой город. У нее тогда аж в горле запершило: значит, все? Они больше не увидятся? И нечего ждать, не на что надеяться, ибо в новой Колькиной жизни не останется места даже для воспоминаний о ней?


На горизонте замаячило слово «никогда», страшное и отравляюще-горькое, как беспросветная тоска.


От отчаяния Ольга решилась на умопомрачительно смелый шаг - через пару дней позвонила Кольке и пригласила его к себе в гости, причем голос совсем не дрожал, только сердце заходилось, точно от кружения на карусели. Сама не поняла, как у нее получилось: наверно, просто не верила, в Колькино «да». А если им больше не суждено встретиться, отказ будет проще пережить. Однако Колька согласился, даже не дав ей договорить, словно ухватился за эту возможность.


Ольга выбрала день, когда квартира осталась в ее единоличном распоряжении. Для храбрости, и чтоб встреча не походила на свидание, позвала лучшую подругу Катьку, поверенную в сердечной тайне, и их общего приятеля Сашку.


По такому случаю сама напекла печенья. Руки заранее тряслись, поэтому печеньки вышли кривенькие, зато оказались вкусными. Колька пришел в восторг от Ольгиного кулинарного таланта. Она зарделась. Катька с Сашкой довольно переглянулись.
Потом перешли в комнату разговоры разговаривать. Колька выяснил, что на антресолях завалялась гитара - старая, еще из отцовской молодости, и потребовал себе. Деловито, со знанием дела настраивал под загоревшимися взглядами девчонок. В принципе, для Ольги не стало открытием, что Ларионов «по-гитарному разумеет»: зависая с приятелями летом в парке, он частенько бренчал струнами, а ребята выводили нестройным хором порождения всяческих жанров. Ольга же, проходя мимо, старательно изображала полную незаинтересованность, хотя большую часть этаких дефиле предпринимала нарочно.


Сейчас она дышала украдкой, пытаясь унять свое бедное трепыхающееся сердце: неужели Колька хочет спеть для нее?! Такого и во сне не могло присниться… И он пел. Причем неплохо. Популярные хиты, что-то из рокового и дворового репертуара.
- А Олька у нас стихи сочиняет! - Вдруг брякнула Катька, прерывая музыкальную паузу, и добавила, - клёвые!


Ольга вспыхнула от стыда. Мысленно обозвала подругу предательницей - это ж надо, так ее опозорить перед самым важным человеком в жизни! И даже, забывшись, хотела озвучить, под каким плинтусом Катьке надо искать свою соображалку, но подруга уже спрыгнула с дивана, ухватила за руку зевающего Сашку и уволокла смотреть те самые кактусы, успев подмигнуть растерянной и разгневанной Ольге…


- Ты правда стихи пишешь? - Спросил Колька с искренним дружелюбным интересом.

 
Ольга неохотно подтвердила. Большая часть ее творчества, между прочим, на его совести - сколько строк она сложила, вдохновляясь и его образом, и своими чувствами! По-другому их высвободить не получалось…


- Здорово! - Обрадовался Колька. - Знаешь, мы с Серым иногда так делаем: он зачитывает что-нибудь, а я наигрываю музыку под это дело - не думая особенно, просто как чувствуется… Давай с тобой тоже попробуем?


Ольга на минуту обомлела, переваривая услышанное. Неужели он предлагает ей вот прямо сейчас прочитать что-то из своего?..


Поняв ее заминку, Ларионов улыбнулся:


- Не бойся. Мне, вообще-то, стихи нравятся. И я бы очень хотел твои послушать. Но, если ты совсем против…


Ольга приложила ледяные пальцы к пылающим жаром щекам. Помогло: контраст немного восстановил душевное равновесие.


- А что? Давай.


Либо пан, либо пропал.


Колька пристроил гитару на колене поудобнее, провел рукой по струнам. Он сидел напротив, и Ольга видела все, что отражается в его глазах, кажется, даже себя угадывала в них - ее образ подрагивал на зеленой радужке с карими прожилками, точно тонул в болоте. Впрочем, глубже увязнуть уже некуда…


Она глубоко вздохнула, мысленно выбирая подходящий нейтральный текст из недавно написанного, однако сердце неожиданно положило конец благим потугам разума - Ольга вполголоса начала читать стихотворение «Прости», посвященное, конечно же, «Н. Л.» и написанное вскоре после памятных посиделок в кабинете психологии.


Тебя я встретила нечаянно.
Ты мне поверь: я не хотела.
Но этой встречею случайною,
Увы, надолго заболела.
Прости меня за эту встречу.
Прости за солнце под дождем.
Прости за тот короткий вечер,
Когда остались мы вдвоем.
Прости за взгляды, за улыбки.
Прости, и душу не тревожь.
Прости за глупые ошибки
И за бессмысленную дрожь…
Сердце глупое, не бейся!
Сердце, рану не тревожь.
Разум, надо мною смейся:
Правды радостнее ложь!
Прости, что верила отчаянно,
Что надеялась, ждала…
В тебя влюбилась я нечаянно,
Сама того не поняла.


Стихотворение было длинное. Ольга читала медленно, не сводя глаз с Колькиного лица. Он тоже не отрывал взгляда, пока его пальцы перебирали струны, создавая мелодию специально для нее - тихую, нежную, с едва уловимым надрывом. Каждая строчка обретала собственное звучание, обрастая музыкальной плотью.

 
Колька слушал вдумчиво и серьезно, Ольга тоже не улыбалась, лишь покусывала губы. Казалось, оба боялись одним неверным жестом или движением разрушить хрупкое единение слова и музыки. И так невесомо было это мгновение, так легко могло утратить волшебство…


В тот момент, когда воображаемая точка завершила последнюю строку, когда гитара замерла с последним аккордом, Колька и Ольга смотрели друг другу в глаза, молчали и чувствовали себя так, словно никого больше нет в целом мире. Только они двое, стихотворение да струнный перебор - неуклюжие и близкие настолько, что почти родные…


Господи! Как же хочется коснуться его чудесных, таких красивых волос, ощутить пшеничную волну под пальцами…


Вот оно, то мгновение, которое так хотела заново прочувствовать Ольга. Однако пришлось пережить и последующее.


- Ты действительно уезжаешь? - Не в тему спросила она.


- Да, - Колька повел плечами, будто бы с долей сожаления.


- Но почему? - Вырвалось у Ольги. - Можно ведь и здесь в институт поступить!


- Можно. Но я давно мечтал переехать, зажить по-другому… Если только…


Ольга смотрела, вопрошая. Немного помявшись, Колька вскинул голову, уперся взглядом в ее лицо, но голос, противореча твердости взора, прозвучал почти умоляюще:


- А ты… Оль, ты хочешь, чтобы я остался?


«Безмолвие, огромное, как глаза Вечности» - почти по Андрееву.

 
- О-о-ль? - Вопросительная интонация нарастала. Колька наклонился вперед, жадно отыскивая след перемен в Ольгиных чертах. - Скажи! Пожалуйста, скажи, что не хочешь, чтобы я уезжал!


Она с такой силой закусила нижнюю губу, точно пыталась не выпустить наружу слова. Никак не могла собраться с духом…


В открытое окно с майским ветром ворвался аромат цветущей сирени. Голову немного вело. Сердце билось сильнее прежнего - хоть корень валерианы грызи, запивая для верности настойкой пустырника.


***

Дверь распахнулась, бесцеремонно и громко стукнула о стенку.


- У твоих предков не так много кактусов. А одни и те же нам смотреть надоело, - оповестила Катька, сжимая Сашкину руку. - И потом, вдруг вы без нас соскучились?

 
Из прихожей донесся скрежещущий звук: в замке повернулся ключ. Пришла с работы Ольгина мать, и молодежи пришлось покидать территорию: все равно при родителях не получится нормально общаться.


Четверка дружно вышагивала в направлении центрального парка. Катька с Сашкой держались впереди. Ольга брела рядом с Колькой, стараясь незаметно подсмотреть выражение его лица. Оно сильно отличалось от того, каким виделось в комнате десять минут назад. Казалось, Колька только там и был настоящим, а сейчас, выйдя в «большой мир» снова нацепил маску - стал отстраненным и как будто немного разочарованным.


Наверно, еще не поздно сказать, как сильно он нужен ей здесь! Но почему проклятый язык не слушается?! Почему она не может выразить вслух то, о чем только мечтала все два года, когда появился реальный шанс?! Неужели после всего по-прежнему не верит в его симпатию?!


Чушь несусветная! Конечно, Колька любил ее, - совершенно отчетливо поняла Ольга, но не та семнадцатилетняя девчушка, перепуганная мощью чувств, придавленная ими не хуже, чем каменной плитой, а взрослая, и совсем уже другая.

 
Понятно. Те переживания, эмоции, которые, будь они ртутью в термометре, вдребезги разнесли б стекло своим накалом, оказались непосильной ношей для вчерашней школьницы. Ей и посоветоваться-то было не с кем, кроме подружек. А те и сами в любви немногим более сведущи…


«Ты просто не смогла справиться с лавиной, потому и отреагировать толком не вышло. Она накрыла тебя с головой…»


- Что ж, - прошептала взрослая версия Ольги, - вот и ответ: со стороны картина всегда яснее. Нелепо думать, будто Колька был к ней равнодушен. Но та Оля, юная Оля, слишком мало верила в себя, а потому вокруг видела только подвохи, и сама же старательно искажала реальность в кривом зеркале своего восприятия.


***

Все исчезло. Ребята пропали резко и мгновенно, будто чья-то рука вырвала страницу из книги. Ольга оглядывалась, но наблюдала только плотный, как овсяный кисель, туман.


- Нашла ответ, - голос бабульки проснулся внутри ее сознания. - Теперь задай вопрос. Все как я говорила…


Надо же: Ольга чуть не позабыла про таинственную шишечницу. Интересно, кто она? Впрочем, это явно не тот вопрос, который следует задать…


- Могло ли у меня и Кольки быть общее будущее?


Фраза утонула в дымном чреве тумана.


Ольгина голова наполнилась картинками сродни тем, что она рисовала в своих фантазиях.

Вот Колька срывается с последнего урока, полный желания скорее увидеть ее. Ольгина школа в другой части города: если забить на конец собственного учебного дня, можно как раз успеть к тому моменту, когда она выйдет из школьных дверей, чтобы потом ни минуточки не потерять!


Вот он звонит ей из своего «другого города»: говорит, что соскучился страшно и приедет в ближайшие выходные. Ольга стоит на вокзале, полная нетерпеливого ожидания, и, завидев любимый пшенично-золотой затылок, устремляется за ним. Пока Колька вертит головой в поисках встречающей стороны, эта самая сторона подбегает сзади и, как в кино, поднявшись на цыпочки, потому что Колька очень высокий, закрывает ему глаза ладошками. Он счастливо смеется и целует ее…


О, этот поцелуй! Сколько Ольга о нем мечтала, сколько раз представляла каким он будет… Каждое движение, малейшее прикосновение руки, щеки, тела к телу Ольга воображала бесчисленное множество раз! Но только сейчас вдруг почувствовала: это могло бы сбыться! Могло, ведь правда? Как и вся дальнейшая жизнь с радостями совместного бытия и общего досуга… Без сожалений о несделанном и несказанном.


- Могло - не могло, могло - не могло, - бабулькин голос словно сопровождал обрывание ромашковых лепестков.


Да! Ромашки она тоже лишала природной белоснежности, принося ее в жертву судьбе: «любит - не любит»… Колька был единственным, по ком в ее руках плакали цветы, теряя лепестки. Как ни странно, всегда выходило «любит». Но с тех пор Ольга никогда больше не страдала этой детской забавой.


Она даже, начитавшись книжек и наслушавшись подружек, подумывала приворожить Кольку: чтоб уж точно раз и навсегда! Специально купила для обряда церковную свечу, вывела на бумажке текст… Приворот-то, в сущности, пустяковый. Совсем не опасный. Требовалось только, написав имя возлюбленного, под ним перечислить чувства, которыми он должен воспылать на всю жизнь. Потом скатать листок в небольшой комок и держать над ним зажженную в полночь свечу, повторяя, пока та не истает, заговор вроде «как тает воск сей свечи, так тает и сердце такого-то». Она все сделала: села за стол, затеплила свечу, но, прежде чем первая восковая слеза упала на бумагу, Ольга отвела руку и расплакалась. Она слишком любила Кольку, чтобы принуждать его чувства к ответу. Это показалось ей ужасно нечестным, неправильным и… обидным. Получается, сама признавала, что без магии она для него никто. Нет, не годится… Так Ларионов и остался непривороженным.


Ольга открыла глаза и посмотрела все в тот же пепельный туман.


- Могло? - Жалобно прошептала она. - Могло у нас быть иначе, чем вышло?


- Вероятно, - спокойно отозвался тот же голос. - Выяснить это получится, лишь пережив. Никто не станет заранее озвучивать тебе готовый сценарий.


- Почему?


- Потому что его не существует. Подписи в конце каждого акта драмы под названием «Жизнь» всегда только ваши собственные.


- Но разве можно пережить все заново? Все эти двадцать лет?! - Ольга по-прежнему не видела ничего кроме утомительно-тяжелой густоты тумана.


- Почему бы нет, если тебе выпал такой шанс? Вопрос в другом - оно тебе действительно нужно?


- И если я решусь, то, скорее всего, мы с Колькой получим возможность остаться вместе?


- Ну, это уж как пойдет. От вас зависит. Только думай скорее: времени у тебя - шиш да маленько.


Ольга вцепилась в волосы обеими руками. Силы небесные, какой великий соблазн… Помимо желанных Колькиных объятий на горизонте возникла юность - свежая, романтическая, беззаботная: «только небо, только ветер,  только радость впереди…»

 
И бабушка с дедушкой будут опять живы...

 
И подружка тоже…


Повернуть вспять, сложить пасьянс по-новому: вдруг на сей раз он сойдется? Колька будет с ней, и лето жизни согреет их, и будут дышащие зноем ночи, и пьяные от росы рассветы, и тихие вечера, теплые и уютные, как кашемировый плед.

 
Только полная дура откажется от такой возможности!


Ольгины губы дрогнули, готовые шепнуть: «Согласна», но тут совершенно невероятным образом на сцену вышел Коська.


Милый смешной Коська, с кукольно-пушистыми ресницами и крупными зубами под чуть вздернутой губой, похожий на игрушечного зайца из ее детства, по странной иронии ставшего тезкой…


Коська, живой Коська, который счастливо смеялся, когда отец подхватывал его с земли и подбрасывал к небу, казавшемуся близким и особенно ясным в такие моменты.

 
Коська, прижимавшийся к маме, потому что боялся грозы, а рядом с ее боком было так тепло, надежно и безопасно.



Коська, который важно вышагивал по дорожке, держа за руки обоих родителей, и вслух рассуждал о том, как они придут к бабе, и она испечет для них яблочный пирог…

 
Для таких, как он, малышей Ольга создавала волшебные сказочные  иллюстрации, внося посильный вклад в дело сохранения чудес, если не на земле, то хотя бы в душе.


«Что же получается: если Колька останется со мной, значит, не встретит свою нынешнюю жену и у них не родится Коська… Коськи не будет…» - от этой мысли Ольги стало страшно и больно, примерно как в тот момент, когда дрогнула рука, не пожелавшая решать трудности любви искусственно. Словно Ангел крылом отвел…
Кто обещал, что непременно станет лучше? За все приходится платить, но Боже упаси делать разменной монетой живое существо. Ладно бы только себя не жалеть…


Следом подумалось: а надо ли вообще перекладывать заново то, что уже не сложилось? Чувства и события ведь не вещи в чемодане, и в данном эквиваленте от перемены мест слагаемых меняется не только сумма, но в конечном итоге и сами слагаемые…


В мутном тумане Ольга монотонным медленным качанием головы обозначила свое несогласие на роскошный джекпот. Зубы были стиснуты, точно барьер, преграждавший путь словам, или просто в нежелании ухватить вишенку с этого торта.


- Серьезно?! Ты отказываешься?! - В тоне невидимой собеседницы сквозило искреннее удивление и вместе с тем отдаленно звенело что-то, напоминающее радость от пробуждения солнечным утром. - Уверена?


- Да. - На сей раз удалось ответить твердо. Усмехнувшись, Ольга добавила, -  двадцать лет - достаточный срок для того, чтоб поумнеть. Лучше бы, разумеется, ускорить процесс, но, видимо, это нечто вроде дара: в смысле - не всякому дано. Хорошо хоть, что не пятьдесят…


Тихий смех всколыхнул туман.


- Стало быть, предпочтешь забыть своего ненаглядного?


- Забыть? Конечно, нет, - отвергла такой вариант Ольга. - Я же тогда просто влипла в него: сходу, без оглядки, всем сердцем, как бабочка в мед. Как такое забудешь? Я ни разу больше не испытала ничего подобного. Хотя, если подумать, подобными только треугольники бывают. В жизни же все сложнее и проще одновременно. Такая вот парадоксальная геометрия… Никогда не любила этот дурацкий предмет!


Смех уже звучал громовыми раскатами. Туман, испугавшись, подобрал свои  дымные лоскуты и пустился наутек, освобождая из плена Ольгу.


***

Ольга снова неловко переминалась на неудобной скользкой брусчатке центральной городской площади близ закрытого кинотеатра. Стрелки на старинных часах над входом сошлись на цифре «двенадцать», слившись так плотно, словно превратились в одно целое.


Бабулька-шишечница поменяла руку с корзиной. Она улыбалась, и теперь лицо ее казалось вполне однозначным, но все равно не поддающимся описанию.


- А ты молодец, - похвалила она. - Если честно, не ожидала. Очень уж ты зациклилась…


- На первой любви?


- На придуманном образе, - вздохнув, сказала бабулька. - Столько времени прошло, а ты все помнишь, даже смакуешь иногда свою печаль… Просто поразительно, насколько люди порой склонны оживлять прошлое - так, что воспоминания становятся важнее живых людей и мира вокруг! Ну да ладно. Мне все-таки любопытно: почему ты передумала?


Ольга неуловимо двинула бровью. Поправила сумку на плече:


- По этому самому. Колька во сне подарил мне засохшую фиалку, а потом она расцвела. После того, как он заявил, что пора начинать жить. Еще Коська… Не думаю, что вправе отнимать у Кольки его устаканившуюся жизнь. Почем я знаю, что со мной ему лучше? Да и мне с ним… Так что будем просто жить, пока живется.


Ольгу внезапно обуяло веселье: она сорвала сумку, подбросила ее, поймала и вернула на исходное место. Подумала: надо бы, наконец, домой.


- Спасибо, что привели меня в чувство, - сердечно сказала Ольга бабульке, улыбавшейся все шире и шире, как Чеширский кот. - Может, не факт, что завтра будет лучше, чем вчера, но оно хотя бы будет. Тоже, в общем, немало.


Отошла на пару шагов. Обернулась: бабулька с шишками растворилась. Вместо нее под фонарем, изгаляясь в затейливых па, кружилась снежная пыльца. Эта ласковая снежность отзывалась в сердце, даря ему долгожданное умиротворение.


«О чем скорбеть? Клянусь дыханьем, есть в жизни два ничтожных дня: день, ставший мне воспоминаньем, и не наставший для меня» - Ольга чуть поджала нижнюю губу, отмечая, что внезапно пришедшие в голову строчки Хайяма оказались донельзя в тему - они вполне могли бы стать эпиграфом к этой истории. Ольга любила короткие стихотворные высказывания восточного мудреца: пожалуй, он насочинял их на все случаи жизни…


Она шла домой и размышляла над тем, что поймать новый ветер в паруса своей жизни - настоящий талант. А если точнее, это главное, что нужно суметь сделать хотя бы раз.


Что-то тыкалось в бедро при каждом шаге. Ольга опустила руку в карман: там поселилась сосновая шишка - довольно большая, но не пустая, а все еще с семенами.

 
И тут ей вспомнились слова бабульки, мол, два - пара и любовь, ноль - обновление. Все вместе образует «двадцатку». Ровно двадцать лет назад, день в день, Ольга в последний раз соприкоснулась с Колькой.


Они встретились в арке между домами, вблизи проезжей части. Ольга возвращалась из университета. На первом курсе училась во вторую смену и шла уже затемно. Ларионов двигался навстречу: видно, приехал к маме - ради такого визита не грех прогулять пару дней.


Ольга не видела Кольку с июля, когда он отчалил от родной пристани. Она решилась из автомата набрать его номер, и мама коротко сообщила незнакомой девочке: «Коля уехал». Она повесила трубку, чувствуя себя фарфоровой статуэткой - опустошенной, равнодушной и странно хрупкой. Сказала себе: «Всё».


И вот ноябрь. Мелкий снег порошит, покалывая щеки, норовит добраться до глаз. Колька без шапки и… без густой пшеничной шевелюры. Вместо нее жесткий отрастающий ежик волос. Без золоченого ореола Колька показался Ольге совсем беззащитным и как будто незнакомым. Зрелище так ее шокировало, что вместо приветствия она выпалила:


- Ты сбрил волосы?! Зачем?!


Ларионов поспешным жестом провел рукой по черепушке, улыбнулся немного виновато.


- Да так… Надоели. Новенького захотелось. И потом: это ж не навсегда - отрастут.
И через секунду молчания признался:

- Я знаю, они тебе нравились…

Ольга опустила глаза. Подумала: дома непременно оплачет эту потерю. Чтобы не затягивать заминку, стала спрашивать, как учеба, нравится или нет, какое впечатление произвел город и легко ли дался переезд. Колька отвечал с принуждением, неумеренно радовался, как будто хотел говорить о другом, но сам тему не поднимал. Обмен репликами, натужный и неловкий, напрягал обоих, тем не менее Колька не предлагал разойтись, но и кафе в качестве альтернативы не фигурировало. Ольга решила положить конец мучению. Улыбнувшись, сказала, что ей пора, пожелала удачи. Ларионов схватил ее руку и долго тряс, сопровождая процесс шутками-прибаутками. Наконец, Ольга не выдержала:


- Ты чего, оторвать ее хочешь и увезти с собой в качестве сувенира? - Со смехом спросила она.


Колька замер и вдруг резким рывком дернул ее на себя. Ольга, пискнув, упала ему на грудь. Ларионов крепко обхватил ее, зарылся носом в волосы. Она приподняла ошеломленное лицо, моргнула несколько раз. Колькины губы, скользнув по щеке, на долю секунды задержались на ее губах. Мимолетно, едва ощутимо - не сам поцелуй, его обещание, призрачная тень…


Ольга не успела опомниться. Колька так же стремительно отпустил ее, почти оттолкнул. И бегом бросился через дворы.


Больше они не встречались лицом к лицу и не искали друг друга.


Потом Ольга в течение долгих лет вспоминала это мгновение аккурат в ноябрьские дни, что изрядно подтачивало ее новогоднее настроение.


***

Декабрьская суета раззадоривала. Ольга любила в преддверии праздников бродить по магазинам, особенно с елочными украшениями, и непременно что-то покупала, хотя своих шаров и фигурок девать некуда. Нынче радость в ней плескалась совершенно особенная, незамутненная, детская. Ольга смаковала приближение новогодних торжеств и вовсю тратила премию,  которую редактор Олег Михайлович честно выплатил, как и обещал.


Она стояла на первом этаже торгового центра, размышляя, куда двигать дальше: докупать подарки, или все-таки присмотреть еще парочку шариков с росписью. В соседнем павильоне как раз есть обалденные - ручной работы.


К ее ногам плюхнулся резиновый динозавр. Ольга подняла игрушку. Свесившись через перила, за ней широко раскрытыми карими глазенками наблюдал темноволосый мальчонка. «Да это ж Коська! - Узнала она растеряшу. - Наверно, Колька с семейством прикатил на праздники!»


Возможная перспектива встречи сейчас ее ничуть не задела. Ольга улыбнулась и протянула динозавра малышу.


- Твое? Держи. Постарайся больше не терять. А то динозавр будет ночами бродить в одиночестве по магазину, искать дом и плакать. И тебе сниться будет, просить забрать его.


Мальчонка весело засмеялся, забрал своего зверя, сказал:


- Спасибо!


Задумался, а потом представлялся:


- Кося.


- Оля, - сообщила она в ответ.


Коська порылся в карманах, протянул новой знакомой конфету на доверчиво распахнутой ладошке:


- С Новым годом!


- Благодарствую, - Ольга приняла подарок. - И тебя.


- Костик! Костя, куда ты подевался?!


- Это мама, надо идти, - деловито объяснил Коська.


Ольга понимающе кивнула, помахала вслед малышу и не сумела удержать невольную мысль, сорвавшуюся, как отяжелевшее от сока яблоко с ветки: «Ты мог бы быть моим, Коська… Нашим…»  И тут же одернула себя: «Впрочем, если б вышло так, это была бы уже совсем другая история…»


Ольга встряхнула головой, осмотрела украшенный гирляндами и мишурой магазин, решительно скомандовала себе: «С Новым годом!» И отправилась за расписными шарами.