О хлебе насущном

В Иркутском авиационно-инженерном училище было две столовых для переменного состава. Одна – старая, одноэтажная, кормившая курсантов второго факультета и солдат срочной службы. Вторая – новая, двухэтажная, современная – предмет гордости училищного начальства. В ней питались курсанты самого большого по численности факультета номер один. Эти две столовые и были нашими главными и бессменными кормилицами в течение всех пяти лет учёбы. Трижды в день они заряжали нас полагающимися по общевоинским нормативам калориями, не особо заморачиваясь насчет вкуса, запаха и внешнего вида носителей упомянутых калорий.  Как бы то ни было, но столовая – это, пожалуй, самое первое учреждение, с которым знакомятся абитуриенты, едва попав в училище.  Она же и последнее, ведь именно здесь проходит выпускной торжественный обед, провожающий свежеиспеченных лейтенантов в офицерскую жизнь.
 
Знакомство

Думаю, каждый из нас, если поднапряжет свою память, вспомнит свой самый первый обед в столовой. Вспомнит, прежде всего, потому, что «Процесс организации приема пищи лицами, поступающими в Иркутское высшее военное авиационно-инженерное училище имени  50-летия ВЛКСМ» был обставлен известными строгостями и условностями, и первый казённый обед являл собой настоящий культурно-гастрономический шок для каждого новичка.
Итак, представьте себе палаточный лагерь набора. Длинные ряды палаток, прямоугольными островками стоящие среди перпендикулярных дорожек. В установленное время абитуриентов строят перед палатками в колонну по два и отправляют к выходу. Выход – это охраняемая калитка в глухом двухметровом дощатом заборе, местами побеленном известкой. Рядом с калиткой стоят два ведра с белым раствором хлорной извести. При каждом ведре приставлено по курсанту третьего курса. Задача этих курсантов – следить, чтобы проходящие мимо них абитуриенты макали обе руки в ведро. Чтобы каждый макнул! И чтобы поглубже, лучше всего – по локоть.  Разумеется, никаких полотенец не полагалось. Сушимся естественным путем, стряхивая капли на землю. Некоторые пробуют вытирать руки об одежду. Но здесь вдруг выясняется, что хлорка замечательно отбеливает окрашенные ткани. Штаны и футболки покрываются несмываемыми мелкими белыми пятнышками от капель и довольно крупными – от рук. Схалтурить и избежать этой дикой дезинфекции было почти невозможно.

Безбожно воняющая хлоркой вереница вытягивалась за территорию лагеря набора, и на прилегающей дороге перестраивалась в колонну по четыре «для следования в столовую с целью осуществления приёма пищи». Вёл колонну, как правило, дежурный офицер и кто-нибудь из курсантов-третьекурсников. Разношерстная, колышущаяся, непрерывно гомонящая толпа стекала к главной курсантской дороге и поворачивала на неё, причудливо изгибаясь. Облако хлорных испарений колыхалось над колонной, ветерок разносил шлейф специфических ароматов. Редкие встречные прохожие с понимающими улыбками прикрывали носы. Дети показывали пальцами и кричали «Фу, вонючки!». Но вот в трубе под ногами прожурчал тоненький ручеёк речки-Иватушки, проплыл слева стадион, а справа – строящееся здание новой санчасти. По левую руку остались зал дипломного проектирования и наша будущая казарма. У автопарка ушла вправо объездная дорога к третьему КПП.

Звучит команда «Стой!». Перед нами – приземистая, грязно-желтая столовая второго факультета. Строй вновь растекается в две колонны, чтобы ополоснуть руки в стоящих у входа умывальниках. Умывальники эти заправлены с виду прозрачной, но тоже беспощадно хлорированной водой... Проходим внутрь, в один из залов, где каждому отведено место за длинным столом, рассчитанном на 10 человек, по пять с каждой стороны. На краю стола стоят бачки с первым и вторым блюдами, порезанные буханки черного и белого хлеба, чайник с компотом.

Самый первый военный обед запомнился неплохо. Первое блюдо – так называемый «полевой суп»: сваренная в мясном бульоне ячневая крупа с картошкой. В супе среди желтых округлых пятен жира плавали кусочки разваренного лука и моркови, а в роли мяса выступал кусок вареного сала с торчащей из шкурки редкой черной щетиной. Всё вместе – очень жирная солоноватая бурда. На второе была гороховая каша-размазня. По виду – густое пюре коричневато-зеленоватого цвета, какой обычно называют «цвет детской неожиданности». На удивление вкус у этого блюда был неплохой. Супа на первый раз удалось проглотить едва ли пару ложек, зато каша ушла вся.
Завершал обед компот из сухофруктов. Компот – это единственное сладкое блюдо обеда и своеобразная жидкая валюта абитуриентов и курсантов. На компоты спорили, на них меняли разные безделушки.

Забегая вперёд, скажу, что обед все пять лет был примерно одинаковым: на первое суп, щи или борщ на мясном бульоне, на второе – каша, тушеная капуста или картошка с мясом. Третье блюдо всегда одно и то же – компот. Меню менялось каждый день. Но в этот день всё училище ело один и тот же суп, одну и ту же кашу, пило один и тот же компот. Без выбора. В качестве витаминной добавки давали какой-нибудь салат, как правило – капустный, или некое подобие винегрета. Зимой на стол могли положить головку чеснока.

…Пока свежи были в памяти домашние  кушанья, абитуриенты дружно воротили носы от столовской еды. Через пару дней палаточной жизни у всех появлялся здоровый аппетит, и армейская еда заходила в желудки полной мерой.

Кулинарно-бытовые подробности

После зачисления, когда всех поступивших распределили по факультетам, первокурсники второго факультета перешли в отведённый для них зал старой столовой, а наш курс перешел в новую. В ее цокольном этаже была раздевалка и умывальники. На первом этаже было сосредоточено всё столовское производство, там же был небольшой уютный зал для курсантов выпускного курса. Самый главный обеденный зал – огромный, разделенный на четыре секции –  располагался на верхнем этаже. Там были столики на четверых и гораздо более комфортная, чем в старой столовой, обстановка. Но стряпня была такая же – калорийная и, скажем так, не всегда вкусная. Рассказывая о ней, стоит упомянуть о завтраках и ужинах.
На завтрак нам обычно подавали кашу или картошку с мясом. На десерт – хлеб с маслом, четыре кусочка сахара на брата и чайник с кофейным напитком. По воскресеньям утром давали вареные вкрутую яйца. Кофейный напиток готовили из концентрата на основе пережженного ячменя и каких-то ещё растительных компонентов. Кофе в нём не было вовсе, за исключением напитка «Балтика», где, если не ошибаюсь, было аж 10 процентов молотого кофе. Но «Балтика» бывала редко, обычно заваривали напиток «Ячменный»… Должен сказать, что его вкус был заметно лучше, чем у многих нынешних не самых дешевых сортов растворимого кофе. С сахарком, да с бутербродом – очень даже неплохо получалось. Кстати, на масло и сахар тоже заключались пари и случалась меновая торговля между курсантами.

Ужин – это каша или картофельное пюре с рыбой. Каша могла быть ячневой, перловой или рисовой, изредка – гречка-размазня. В кашу  и картофельное пюре, говорят,  клали масло. Но мы этого не ощущали.  Из-за смены наряда по столовой столы к ужину накрывались задолго до прихода курсантов, поэтому к моменту, когда мы садились за столы, всё успевало хорошенько остыть. Картофельное пюре становилось тугим и крошилось под ложками, а каша коченела до состояния крутого холодца. Если воткнуть в середину трехлитрового бачка с ячневой кашей ложку и попытаться её вытащить, то вместе с ложкой выходил колышущийся сгусток каши, повторяющий форму бачка и отдаленно напоминающий мороженое на палочке. Мы так и говорили: «каша-эскимо». Что касается рыбы, то года три подряд мы знали лишь один сорт рыбы: пареный минтай. Жуткая вещь! Поварихи раскладывали не мытый и не чищеный, лишь слегка сполоснутый водой и небрежно посоленный минтай по перфорированным лоткам и закладывали в паровые котлы, где он после обработки паром и давлением приобретал потрясающие физико-химические свойства. Рыба упруго похрустывала на зубах и как-то странно, совсем не по-рыбьи пахла. Вкус соответствовал запаху и был не менее подозрительным. Лишь на третьем курсе после пары голодовок, спонтанно случившихся в ответ на безобразный вкус пищи, нам стали давать жареную рыбу. Да и вообще качество питания тогда заметно улучшилось.

Несмотря ни на что, первокурсники съедали всё – и рыбу, и кашу. На третьем курсе вечерняя каша с резиновым минтаем обыкновенно оправлялась в помойку. Курсанты ограничивались хлебом и сладким чаем.

Столовские каши Иркутского училища во многих из нас развили стойкий иммунитет к этому виду гарнира. Я, например, первые лет двадцать-двадцать пять после училища вообще не мог есть никакую кашу. Исключение составлял рис, да и тот лишь в виде плова.

Хлеб всему голова

Что было в нашем рационе неизменно великолепным, и что до сих пор вспоминается с удовольствием – это хлеб. Его привозили обжигающе-горячим, прямо с хлебозавода, часа в четыре утра.  Какой божественный запах витал в воздухе в минуты разгрузки хлебного фургона!   Буханки заносили в специально отведенную комнату, самую чистую во всей столовой, почти стерильную.  В этой комнате главенствовало «лицо суточного наряда по столовой, исполняющее обязанности по нарезанию хлеба, раскладке масла и сахара для подразделений, осуществляющих прием пищи в курсантской столовой». По-русски говоря – хлеборез. Он первым начинал работу, ведь до завтрака  нужно было нарезать хлеб для более чем тысячи человек. А это около трехсот буханок хлеба, каждую из которых нужно было распустить на восемь пластинок поперек и один раз – вдоль. Плюс поделить и раздать масло и сахар. На всё - про всё – не больше трех часов. А ещё были обед и ужин, с теми же количествами хлеба из расчёта одна булка на четверых. Так что –  «хлебореза сладкий хлеб» на самом деле сладким не был. Когда появилась электрическая машинка для нарезания хлеба, стало попроще, но недолго. Машинка то и дело ломалась, и тогда хлеборезу приходилось снова точить ножи и кромсать буханки вручную. 

Бигус

В меню наших столовых было одно особенное блюдо, забыть которое невозможно. Это солянка из капусты, которую в меню записывали под непривычным поначалу словом "бигус".  Осенью, когда на склады училища начинала поступать свежая капуста, это было очень даже вкусное и сытное второе блюдо. Затем, когда вместо свежей капусты начинала использоваться квашеная, вкус менялся, но все еще оставался приемлемым. Ближе  к весне, когда квашеная капуста на овощехранилище начинала портиться, запах бигуса ощущался уже на переходе через Иватушку, за полкилометра от столовой. А уж в обеденном зале дух стоял исключительно ядрёный!  Но самое удивительное, что даже в таком эскимосско-чукотском исполнении бигус продолжал оставаться съедобным. Во всяком случае, никто им ни разу не отравился.
 
Со временем слово «бигус» стало нарицательным. Всё невкусное, противное, вонючее называлось «бигус». Это был критерий оценки низкого качества пищи: «бигус какой-то» или «чуть получше бигуса». Ну а если вдруг скажут о чем-то, что это «хуже бигуса», значит, оно вовсе несъедобно.