Два урока Б. Г. Кузнецова. Фрагменты опыта

Анализ биографий и создание портретов классиков науки многих стран и многих эпох – одна из ярких линий творчества Бориса Григорьевича Кузнецова (1903-1984). До войны, в молодые годы, будучи одним из ведущих в стране специалистов в области развития энергетики, он одновременно начал погружаться в историю науки. Задумываясь о будущем энергетической системы СССР, он обратился к анализу великих открытий в физике. Это его движение поддержал Г.М.Кржижановский, один из руководителей Плана ГОЭРЛО и первый председатель Госплана страны. В 1936 году он подарил Кузнецову книжку Киплинга «Кот, который ходит сам по себе», сказав ему при этом: «Ты и есть такой кот. Но мир науки так же тесен, как и мир в целом, а у нас с тобой склонность бродить по этому миру. Мы еще встретимся в энергетической области». У Кузнецова было высшее техническое и историческое образование, полученные практически одновременно, и обучение в аспирантуре РАНИОН (Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук). Вместе с тем у него не было в прямом смысле наставников в области истории науки, но его первыми собеседниками по всему пространству классической и современной науки были выдающиеся ученые, которые своими мыслями охватывали эпохи созидания всего здания науки: В.И. Вернадский, В.Л. Комаров, А.Ф. Иоффе, А.Е. Ферсман. Позже, уже став зрелым исследователем истории физики, он обсуждал многие ключевые, стержневые вопросы развития научного знания с И.Е. Таммом, Я.И. Френкелем, Луи де Бройлем, Ильей Пригожиным, Леонардом Инфельдом и другими учеными, имена которых навсегда вписаны в историю науки.


Кузнецовым написаны десятки книг по разным аспектам истории естествознания и множество работ историко-биографического характера, в том числе – биографии Эйнштейна, Галилея, Ньютона, Спинозы, Ломоносова, Тимирязева, Менделеева и другие. Конечно, в них можно найти элементы его понимания специфики труда биографа, изредка встречаются собственно автобиографические рефлексии, но не более. Похоже, он не стремился к раскрытию методов своей работы, во-первых, всегда были более интересные для него темы и, во-вторых, время было такое.
Многолетний друг Кузнецова, физик и историк физики Владимир Кирсанов, сын поэта Семена Кирсанова, который был дружен с Кузнецовым несколько десятилетий, отмечал наличие секрета в том, как и о чем писал Кузнецов. Во что писал Кираснов со ссылкой на высказывание своего наставника: «Ты должен писать так, — учил он меня, — чтобы никто не понял, что же ты в действительности хотел сказать». Мы не должны забывать, на какое страшное время пришлась золотая пора творческой жизни Б.Г., а его интересовали самые живые и актуальные проблемы сегодняшней жизни, он не мог спрятаться, отгородившись, скажем, историей средневековой математики, он был человеком блестящим <…>, человеком, желавшим быть на виду и не представлявшим для себя жизни академического затворника. Поэтому Б.Г. выработал с годами своеобразный литературный стиль изложения собственных мыслей в виде некой изысканной шифрограммы, для непосвященных она всегда будет казаться, в худшем случае, безобидной риторикой, а те немногие, the only few, говоря словами Пушкина и Шелли, которые всегда существуют, уж обязательно впоследствии разберутся, что к чему. Конечно, этот внутренний цензор и шифровальщик, сидевший внутри ученого, оказывал на творчество Б.Г. и отрицательное влияние — эффект маски, которая прирастает к лицу, но все-таки это дало возможность человеку выжить и реализоваться соответственно своим интересам, таланту и темпераменту» (1).
Процитирую мнение литератора и блогера Марии Ольшанской, человека далекого от истории физики: «Мне почему-то всегда казалось, что в книге Бориса Кузнецова, которую я прочитала практически сразу после ее издания, чувствуется что-то “антисоветское.” Теперь я понимаю, что это просто другой уровень свободы, выход за пределы системы при существовании внутри неё» http://marie-olshansky.ru/ct/bdoktorov.shtml. Речь идет о «Путешествиях через эпохи. Мемуарах графа Калиостро...», но замечание о свободе Кузнецова в рассуждениях о прошлом, которое во многом напоминало общество, в котором он сам жил, носит общий характер.


Наиболее близко Б.Г. Кузнецов подошел к освещению своего опыта биографического анализа в небольшой книжке «Встречи» (2), увидевшей свет после его смерти. В предисловии к ней отмечается: «Думается, каждый человек сохраняет в своей душе некий личный пантеон - воспоминания о людях, встречи с которыми сделали его человеком в смысле “феномена человека”» (2, с. 5). Книгу образуют десять коротких очерков о встречах именно с такими людьми.
Здесь же есть короткое рассуждение Кузнецова о сути автобиографии: «... мне кажется, что для писателя автобиография – это описание того, что Пастернак назвал “самоотдачей”; ведь писатель, это человек, для которого судьба написанного важнее существования. Его книги – его автобиография. А в биографию писателя входят и прочитанные им книги, и размышления о них, о заметки на случайных листках, сделанные при прогулках по улицам и паркам различных городов. И, конечно, встречи о беседы» (2, с. 6).
И еще одна интерпретация биографического произведения: «... каждая биографическая, да и автобиографическая книга – это философская книга. Она отвечает на вопрос: как отразился мир и его познание в жизни, думах и поступках одного человека. Этот вопрос объединяет биографии и автобиографии с художественным произведением, которое, как говорил Аристотель, есть отображение бесконечного в конечном». Известное отождествление биографии и автобиографии с художественной литературой во многом объясняет стиль, язык текстов Кузнецова, весьма индивидуальный и не типичный для времени, когда он работал.


И в целом, замечает автор «Встреч», «книжка все же не автобиографична», но – в моем понимании - она позволяет понять мир людей, близких ему по духу, по мировоззрению, по пониманию базовых принципов науки.
То, что я называю уроками Б.Г. Кузнецова, не является отчеканенными им суждениями о написании биографий, скорее здесь выраженное в ненавязчивой форме обобщение многолетних размышлений над судьбами героев его историко-биографических произведений. В них нет каких-либо откровений или шокирующих новизной, необычностью утверждений, но присутствует то, что отражает практику мысленных бесед, диалогов Кузнецова с людьми, жизнь которых неотделима от их творчества.


Первый урок характеризует природу общения биографа с человеком, о котором он пишет: «В 1962 году, еще до встреч с близкими [Эйнштейну] людьми, до поездки в Принстон, я написал книгу об Эйнштейне, а двадцать лет спустя книжку о Ньютоне, Последняя мне показалась неудачной; в ней как-то терялась личность Ньютона, его обаяние, не было эмоционального общения через века автора и героя, не чувствовалось любви автора к герою. Было восхищение величием научного подвига , было некоторое понимание исторической роли , но все это, как известно, не заменяет любви. Вероятно я просто не смог добраться до внутреннего мира Ньютона, до психологических импульсов его логико-математических и логических конструкций. Но тут, как мне кажется, сказалось также различие героев и эпох.» [2, с. 14].
Кузнецов прекрасно знал и всегда ценил Пушкина, но не могу сказать, вспомнил ли он в момент, когда писал эти слова, статью Пушкина «Александр Радищев» и ее заключительные слова «нет истины, где нет любви» или просто выразил свое собственное понимание важности любви героя биографического произведения. Затем, говоря о трендах в понимании научного творчества, Кузнецов отмечал: «Сердечность общения (в том числе и заочного, мысленного, представимого) обрела глубочайшую гносеологическую ценность.» (2, с. 14).


В собственных историко-биографических исследованиях я не раз встречался с тем, что отношение к человеку, о котором предполагаешь писать, многое определяет в принятии финального решения: писать или нет и как писать. К примеру, предварительное чтение и изучение различных материалов довольно быстро определили «мою любовь» к Джорджу Гэллапу, Дэвиду Огилви, Раймонду Рубикаму и Эмилю Хурье. Но я долго убеждал себя, что нельзя описать процесс становления американской рекламы, не рассказав о творчестве Клода Хопкинса, и изложить историю изучения аудитории радио, обойдя анализ жизни и наследия Даниэля Старча. В процессе сбора информации и углубления в прошлое, уже при подготовке текста мое мнение о Хопкинсе и Старче изменилось к лучшему, но все же работа продвигалась с трудом.


Тема общения – чаще всего, мысленного – биографа с его героями в одной из ее интерпретаций проводит нас к проблеме соотношения «объективности» при написании биографии и «пристрастности» автора. Я всегда склонялся и не изменил своей точки зрения к первичности пристрастности, полагая, что она кроме всего прочего заставляет автора быть более ответственным в освещении жизни своего героя; ошибиться можно, но нельзя врать. Вспомним множество портретов известных нам лиц, скажем, Пушкина, Шаляпина, Ахматовой. Безусловно, все они пристрастны, и это придает им объективность.


Второй урок Б.Г. Кузнецова отчасти возвращает нас к замечанию о близости биографических повествований и художественных произведений, и приоткрывает нам еще одну грань биографического анализа. Речь идет о соотношении описательного (литературного) и логического (научного).
Касаясь специфики работы над биографиями, Кузнецов писал: «Вообще слово “некролог” не годится для описания для описания жизни в самом глубоком смысле слова, в смысле приобщения индивидуума ко Всему, к бесконечному и необратимому преобразованию мира. Мне больше нравится даже не термин биография (где частица, указывающая на смерть, заменяется частицей, обозначающей жизнь, но теряется частица, связывающая этот жанр с Логосом. Ведь “графия” - это еще далеко не Логос), а один термин, когда-то придуманный Линнеем и давно уже забытый. Великий систематизатор природы в своей классификации, охватывающей, не только растения, но и самих ботаников, нашел место для тех, кто описывает жизнь других ботаников, назвав их “биологами.” Конечно, никто теперь не откажется от нынешнего смысла слов “биология” и “биолог” и никто не воскресит линнеевский термин, но соединение “Логоса” и “Биоса” в термине, обозначающем историка науки, кажется мне очень уместным и соответствующим современным идеалам познания» (2, с. 12).
Очевидно, био-логическая интерпретации «био-графического» материала весьма сложна и неопределенна, но в биографических очерках, написанных в последние год я стремился работать именно в этой парадигме. Этот подход представляется мне весьма плодотворным.


1. Кирсанов В. Слово о Борисе Григорьевиче Кузнецове. 2014. https://7iskusstv.com/2014/Nomer11/Kirsanov1.php.
2. Кузнецов Б.Г. Встречи. - М. Изд-во «Наука». 1984.