Маленькая чёрная дыра

               
               
               
                Композиция глюков.



                Мы видим жизни постоянный ход,
                И это сходство будущего с прошлым
                С успехом позволяет говорить
                О вероятье будущих событий.
                Их и в помине нет ещё пока,
                Но семена и корни их в наличии.
                В. Шекспир               
               



        …Черные дыры — это не конечная стадия существования небесных светил.
        А особые зоны, элементы далекого будущего, откуда время движется в               
        прошлое, в нашу сторону…
                "Нью сайенти"
               


            
  1.

Он молчал, когда к нему обращались.
 А люди думали, что он онемевший от отчаяния интеллигент и жалели его и даже подавали милостыню...
 В Силфите было небезопасно ходить по улицам, да ещё с таким русским лицом.
 Старая   войлочная шапочка и усы, конечно же, делала его похожим на пожилого низурга, но акцент выдавал – он так и не научился различать некоторые вариации низургских звуков, которые для русского уха просто «че», «це», «ка», а в низургской речи имеют три разновидности и меняют смысл слов часто до неприличия.    
 Поэтому он молчал, когда к нему обращались. А люди думали, что он онемевший от отчаяния интеллигент. 
 Он приехал в Силфит, чтобы найти свою детскую… отроческую… юношескую… словом - первую любовь. Девушку с чужим для этих мест именем Алиса.
А она вышла на балкон, чтобы полить цветы, и её убила шальная пуля.
Он ещё не знал этого и торопился, будто это было их первое свидание…
 В это утро улицы города выглядели безлюдными. Было ощущение сна или белой петербургской ночи.  Но это был юг.
-Силфит... Силфит... «Ты всегда в моих снах…» —прошептал он, ступив на бетонную платформу вокзала.
 Едва Ноговицын вышел из душного, дурно пахнущего вагона «Куку-Силфит», им овладело чувство вернувшейся молодости. Он ещё не знал и не хотел знать, что любимые не бессмертны, что любимые тоже стареют и умирают.
 Он не был в Низургии тридцать лет.
 Он шел по улице, ведущей от вокзала к цирку, без цели, просто так, потому что ноги несли его словно под гору. Куда? Ноговицын в эти первые часы не отдавал себе отчёта - просто шел и дышал. И смотрел. Он не знал ещё… Он не знал ещё предупреждений поэта – никогда не возвращайся в прежние места!
 Сквозь новый облик города проступал прежний Силфит. Прежние деревья. Прежние старомодные мраморные фонтанчики для утоления жажды… Хетемский замок… Крепость Алакиран... Фуникулер… Всё, как и прежде…
 Стайки нимфеток – словно сошедших с картин Д. Иватсирэ.  При всеобщем унынии и бедности народа девушки сохраняли франтоватость и красоту, и оживлённость. Они были, как бабочки или цветы…  Веселыми стайками возникали в   мрачноватом пейзаже. Они вызывали улыбку и доброжелательность в душе Ноговицына.
 На проспекте Илеватсура прогуливались вооружённые парни с нарочито мужественными лицами. Для них жизнь на грани войны была праздником, карнавалом.
 Здесь всегда любили мистерии. Здесь всегда любили театр.
 История страны для каждого из них была, как один бесконечный спектакль, и они помнили все её эпизоды, и каждый выбирал себе роль и примерял её на себя, и репетировал перед другими, как перед зеркалом, в ожидании завтра, в ожидании новых поворотов судьбы и неотвратимости рока.
  Но «завтра» всегда оказывалось «вчера». И они не могли вырваться из заколдованного круга любви к своему прошлому.
 Потому лучшие в империи постановки греков и Шекспира можно было увидеть именно здесь, в Низургии, или в Низургистане, как назвали эту страну тюрки.
 Здесь даже уличным артистам подвластен был пафос античного театра и настоящие слёзы, и настоящая кровь.
  Однажды во время представления шекспировской пьесы был застрелен актёр, исполнявший роль Яго.
 Когда убийцу выволокли из театра, он кричал:
- Я буду убивать его, пока он не перестанет творить зло!..
И вдруг - бесшумный взрыв в груди, испуг, жар и озноб.
 Место было знакомое. Здесь, за углом, где трамвай делает крутой поворот, жила Алиса.      
 Конечно, время изменяет нашу внешность и внешность любимых нами, но Ноговицын ещё не знал, что душа со временем тоже стареет и меняется, шокируя нас своими неожиданными превращениями. 
 Он приехал в Низургию, чтобы найти свою юношескую любовь. Девушку с чужим для этих мест именем Алиса.
 А она вышла на балкон, чтобы полить цветы, и её убила шальная пуля.
 Он не знал ещё…
Ноговицын пропустил трамвай и бегом пересек улицу.
Но там не было знакомого дома.
Дома там больше не было.
 В его памяти возникло переплетение железных цветов   на парадных дверях. Окна с геранью. Он услышал скрежет замка. Легкую улыбку и голубые глаза увидел он через тридцать лет...
 Он пытался вспомнить лицо … Но не мог - облик распадался на множество фрагментов, как стёклышки в калейдоскопе. А когда он силой воображения связывал их в цельный образ – Алиса вдруг отворачивалась, и он видел только небрежно заплетенную золотую косу…
 Теперь перед его глазами вместо дома был сквер - клумбы увядших цветов и скамья для отдыха. На скамье спал человек, укрытый газетами.
 Ноговицын хотел пройти мимо, не тревожа бездомного сна, но человек проснулся от хруста битого кирпича под его ботинками.
- Эй!
 Старый, небольшого роста, с обветренным красноватым лицом бродяга сбросил газеты и опустил ноги на землю. Он кашлял. И чихал… И смотрел на Ноговицына.
-Закурить не найдётся, земляк?
-Не курю.
-Спаси глотком вина.
—Вот, возьми, - Ноговицын протянул ему стольник Российской Федерации. -  Выпей в духане за моё здоровье! Скажи, брат, где дом, который стоял здесь тридцать лет назад?..   
-Откуда ты, земляк?
-Из Петербурга.   
-Откуда? – старик нахохлился, готов был к ссоре. – Из Питсбурга? Ты америкос?
-Из Ленинграда, - поправился Ноговицын.
 Он понимал, что для этого русского человека в названии родного города было нечто большее, чем сочетание букв.
-Ну, это другое дело.
 Старик смотрел на него испытующе, губы его напряглись, готовы были продолжать допрос, но он вдруг махнул рукой и бухнулся на колени.
-Ты что?! Ты что?! – испугался Ноговицын. - Передо мной?! За что?
 Он пытался поднять его, схватив подмышки, но старик оказался неожиданно тяжёлым.
-Уй! Уй! -  захрипел он. – Я не перед тобой. Уй! Я перед Ленинградом… Я ни перед кем на колени. Никогда! Но перед Ленинградом!  Я там родился… Днем я здесь. А ночью там… Во сне…
-Так почему ты здесь? Почему не вернулся?
-Куда? – старик смотрел на Ноговицына ненавидящими глазами. - Куда? У меня там никого не осталось… Эти хоть меня подкармливают. Люди здесь добрые… А там - никого…
Ноговицын присел на скамью, поднял газету, пробежал глазами заголовки.
 В республике шел опрос жителей – кто из политических деятелей настоящего и прошлого достоин стать лицом, символом, независимой Низургии.
 Общество разделилось на множество партий, и каждая хотела навязать стране своё имя.
 Ноговицын увидел знакомые фамилии прежних партийных функционеров, диссидентов, одного футболиста, двух борцов… Ему самому казалось, что сегодняшняя Низургия похожа на поэта, князя Илившатараба - красивого, благородного, хромого, преданного всеми скоро как два века назад…
 Ноговицын тут же подумал, что его родина, современная Россия, воплощена в одном имени - Ельцин. Нравится ли это кому-то или не правится. Ельцин и всё тут. Пьяный, непредсказуемый… Сентиментальный. И мстительный.   
-Скажи, ты помнишь, здесь стоял дом?.. – спросил Ноговицын у старика.                -Кирпичный…
-Да.
-Цветы железные на дверях и на окнах…
-Да… Да…  Помню… Девушка красивая… Анфиса…
-Алиса… Где она?
 Старик махнул рукой, будто отмахнулся от пчелы.
-Там…
-Где?
-Там… Там… 
 
          
2.

 Незадолго до его приезда Алиса   вышла на балкон полить цветы, и её убила шальная пуля.
 Сегодня был девятый день. Сегодня её поминали.
 На столах стояли граненые стаканы и графинчики с аракой. Тёплые круглые лепешки светились на темной столешнице, как планеты.
 Лепешки пахли далёким голодным детством.
 Арака приятно обожгла язык и горло.
 «Ты виноградник, сейчас расцветающий…» - так поют здесь, прощаясь с усопшим.
 Ноговицыну вдруг привиделась на этом длинном столе чёрная блестящая крышка гроба с золотистым светящимся католическим крестом, а по бокам – белые и черные клавиши.
 А прямо перед ним – в этой черной ладье, на белой шелковой перине, среди цветов, лежала она - Алиса. Глаза были закрыты. Не было этой невыносимой синевы глаз, которая влекла его, мальчика, днём и ночью к порогу её дома. Не было этой свежей голубизны, которая наполняла его сердце радостью. Губы были сомкнуты озабоченно и упорно. А цветы были живые, и лепесток розы был неуместен между воротом белой строгой сорочки и холодной, но ещё светящейся шеей.
 Он услышал тихую музыку… Мелодию, которая иногда возникала в его душе... Которую он никак не мог записать... Не мог запомнить… Но она, эта мелодия, возникала в нём, когда он был один… На ледниках… Или на берегу тихой северной реки… Или в такие одинокие моменты жизни, как было теперь…
 Белые клавиши были неподвижны, но звуки продолжали возникать, то усиливаясь, то замирая.
 Эта усопшая женщина не имела никакого отношения к его любви. Любовь существовала отдельно от неё. В прошлом. В настоящем. И будущем… Отдельно от них. Пока они жили. Но, может быть, и после их смерти… 
 Нереализованные чувства, как души абортированных детей, блуждают по свету и пытаются реализоваться в других людях, но несут печать обреченности… Так он думал, не я.
 Её лицо ещё сохраняло следы каждодневных бытовых забот и волнений, которые заслонили их общее прошлое.  Кто был он для неё? Какой образ угас в ней, когда кусочек металла, чуть больше косточки пшата, поставил точку в её коротком жизненном сериале? Этого уже никто не узнает.
 Может быть, атмосфера «того света» состоит из радостных воспоминаний о любви?..
 Может быть, любовь, как и совесть, это посещение Бога?..
 А мы не верим и отдаёмся суете сует…  Отдаемся мимолетным желаниям, забывая о любви…
 Ноговицын вдруг с ужасом подумал, что душа человека часто покидает тело раньше физической смерти, и на многие годы там, в реальном теле, поселяются бродяги и воры, которые жгут костры и непотребствуют в покинутых покоях… Или дом стоит пустой, нежилой и холодный, как раковины на пляжах или умершие кораллы.  Он знал о таких случаях, даже среди очень больших и значительных людей, которым искусственно продлевали жизнь тела. Но всё было напрасно - душа, давно покинула своё жилище, уступив место бездушию и безумию…      
 Ноговицын всматривался в лицо её внучки.  Сквозь тяжёлые и чужие восточные черты, проглядывала голубизна весеннего неба и польская лёгкая отвага. Эта трансформация была неожиданна, как вспышка спички в ночи, в тёмной комнате… Лишь одно мгновение девочка была похожа на мать.
- Не умерла! Жива! Посмотри, она жива! – закричал мальчик, всё ещё живший в нём.
 Девочка сердито опустила глаза, неправильно оценив его радость. 
 И снова – восточное лицо и вековая скорбь её народа в голубых радужках... Кровь… Кровь… Насилие… Распятие за приверженность вере отцов…
 Ноговицын молча обнял убитого горем вдовца и вышел на улицу.
 Он снова бродил по городу. Но теперь Силфит был чужим и неуютным.
 Ноговицын вспомнил, как друг его студенческих лет, Маруг, когда-то сказал ему: «Лицо города – это лица моих друзей…  Уедешь ты, и на этом лице будет не доставать уха или глаза» … 
 Ноговицын не встретил ни одного знакомого лица… Он решил завтра же с первым поездом уехать в Укаб или Мутабу, а оттуда уж как-то добираться домой, в Санкт-Петербург.
-Всё равно люблю Низургию! До боли люблю, -думал он. - Их обращение. Их этикет. Тонкость. Даже их пошлость… Она меня не так раздражает, как наша отечественная пошлость… Может, потому что наша пошлость — это прежде всего моя личная пошлость, и мне стыдно и отвратительно, и стыд превращается в досаду и гнев на себя и страну. А им прощаю, потому что чужие… Может быть…
 Однако, следовало подумать о ночлеге.
 Все гостиницы были заняты беженцами из разных районов республики, где восстали местные диаспоры и оставаться там низургам было небезопасно.   
 Все вдруг вспомнили давние обиды и мстили друг другу жестоко.
 Ноговицын попытался найти школьного товарища, чтобы заснуть под крышей. Но соседи сказали, что он умер три года назад.  Других приятелей искать он не решился. Бродил по вечерним улицам, пока были силы.      Присел на ступеньки какого-то двухэтажного дома.
 У него кружилась голова. Ему показалось, что пошел снег. Светящийся, рождественский… Таял на тёплом асфальте. Из- под снежинок просачивалась ночь.
 Он подозревал, что умирает.
 Страха не было. Он с детства знал, что это должно случиться когда-нибудь. Он механически фиксировал картины жизни, проходившие в прихотливом монтаже...  Поверх воспоминаний… Поверх онемения кистей рук… Поверх затухающих ударов сердца…   
 …Его разбудил крик. Кричала женщина не здесь, не в Низургии, а в Петербурге, под окнами его дома. Кричала отчаянно, и, хотя слов было не разобрать, в переплетении тембров не было призыва о помощи, был только ужас.
-Юраааа! Юра!
Этот крик поразил его, наполнил страхом. Он с трудом поднялся с постели. Подошел к окну. Было оглушительно тихо, только большие металлические скрепки, на которых крепились шторы, зябко отозвались.
 В колодце питерского двора не видно было звезд – там, как всегда, был бездонный провал. Ни одно окно не горело. Ни одно окно не зажглось. Горожане экономили электроэнергию и берегли нервы.
 Рассветало в сумраке обморока...  Петербург… Ленинград… Но струящийся, словно подводный.
 Ноговицын вышел на Большую Гороховую. И увидел золотой луч, спускавшийся    с неба на землю. Он возник в сером небе. И расширяясь, терялся в центре города, в окружении выстроившихся на плацу домов.
 Я хочу завершить…  Хочу рассчитаться с прошлым, чтобы оно не тревожило меня больше… И начать новую жизнь. Спокойную… И без воспоминаний...
 Он покинул улицу и вернулся домой.
 Долго рылся в письменном столе, разбирая старые письма и документы перед тем, как сжечь их или выбросить на свалку. Он ещё не решил, что делать с этими бессмысленными словами и образами, которые когда-то волновали его.
Сжечь! Сжечь всё! И забыть!
 Он нашел стопку пыльных писем и записей на случайных листках… 
 Сидел, читая их, пленяясь звуками чужого языка, уходя в воспоминания, которые вдруг перестают быть похожими на реальность, но становятся реальнее этого дождя, этого приторного коричневого чая, этого черного засохшего мяса…
…Ну, нет сил с тобой не разговаривать! А кто такие обезьянки? Мне очень интересна эта теория, думаю, подкрепленная практикой.
…Обезьянки… Ну, такой тип… характер такой… Они крепко держатся за шерсть матери-судьбы, которая прыгает с ветки на ветку, в лесу жизни. Крепче держись, а то упадёшь! Это принцип их жизни…
…Я обезьянка?
…Ну, выходит так… Красивая обезьянка… Котята, другие, они бегают, где хотят, ничего не боятся… Кошка всегда рядом… Она всегда защитит.   
…Ты котенок?
.. Выходит, так… 
…Знаешь…  Я совсем запуталась. Я не сплю и не ем… Я с тобой разговариваю днем и ночью, не пишу, нет, просто сама с собой (с тобой), беседую себе, рассуждаю обо всем на свете…
 Он не помнил этих текстов.  Но они волновали его, вселяли надежду, потому что эти слова будут ещё в его жизни, они из будущего… Или из далёкого забытого прошлого… Не всё ли равно?
 Сжечь! Сжечь всё! Обидно, если эти листы, эти завитки букв, пропитанные живым чувством, будут гнить с нечистотами на свалке в Мясном Бору. Хотя, возможно, они достойны этого, как морок, мракобесие, трата энергии на бесполезное парение душевное…
-Не парься, - сказал он себе. – Это грех!
 Он включил компьютер. Стал очищать его память от никому не нужных теперь слов. 
 Наткнулся на текст, который был записан несколько лет назад в этот же день.

… Вчера маленький мальчик на аллее возле поющего куста оглянулся на взрослых и сказал: «О! Как много деревьев!». До сих пор не пойму, почему у него сложилась такая фраза. Никогда не был в лесу? Или для поддержания светского разговора?..
…Погода странная...  То ли туман, то ли дождь. То ли сверху, то ли снизу. Нужно срочно ехать в Низургию, на чем придется... Разыскать друзей детства.  Растопить камин. Сидеть и смотреть на огонь... Пить вино, не торопясь. Вспоминать прошедшую жизнь…
 Ему казалось, что он проваливается во времени, в тёмную бездну.   


            3.
 
 Для человечества прошел месяц, для него – один миг.
 И это был уже не Петербург, а Силфит… 
 Было или не было, но так случилось… Так начинаются все низургские сказки.
 Комната была большая   с высокими потолками.
 На полу меж окон лежал неоконченный гобелен – синий крест на красно-черном поле. Клубки шерстяной пряжи…
 Он увидел, как над ним склонилось лицо, ясное, плавно очерченное, испускающее свет.  Похожее на лик царицы Рамат на фресках пещерного города Яиздрав… Глаза, смотрящие не вовне, а вовнутрь, в себя…
-Я здесь! Не бойся!
 Ноговицын не сразу понял, что она слепая, но спокойная радость и уверенность, что начинается совсем другая, новая, жизнь, в которой можно будет не делать ошибок, что всё в мире идёт теперь правильно и хорошо, в свете этого доброго лица…
 Эта уверенность была знаком его выздоровления. Он пробовал приподняться, но был слишком слаб.
-Русский проснулся, - сказала Рамат   молодому, усатому человеку.
-Как ты узнала?
-У него совсем другое дыхание!  Жуки! Мне кажется, он открыл глаза…
-Да, он открыл глаза…  Эй, руссо, ты живой? - спросил Усатый.
 Он потрогал лоб Ноговицына, и тот увидел на запястье холёной. бледной. руки рядом с золотой запонкой золотую же змейку, тонкой заморской работы. Змейка обвивала запястье три раза…
-Ну, и, слава Богу!  Теперь мы можем сдать его в консульство. Ты можешь говорить, руссо?.. Кто ты?
-Я?.. – Русский задумался.
-Пусть поживет у нас, пока не поправится окончательно, - сказала слепая девушка. –Ты знаешь, я так привыкла к нему… Пока он болел… Он как будто мой ребёнок… 
-Не говори глупости, Рамат.  Мы найдём тебе достойного мужчину… мужа… Из хорошей семьи… Родишь сына.  И забудешь… И будешь смеяться, вспоминая этого бродягу…
 Она не ответила, только лицо стало упрямым.
 Она склонилась над Ноговицыным.
 Он почувствовал её дыхание, словно бабочка летала над щекой и над его губами.
–Эй, как тебя зовут, руссо?  Ты слышишь меня? Как тебя зовут?
Он рассматривал её и по зрачкам неподвижным понял, что она слепая.
-Юрий… Меня зовут Юрий.
-Несчастный русский…  - сказала она.
-Я - Жуки… Жукиил, - сказал Усатый. -  Он тыкал большим пальцем себе в грудь, будто разговаривал с дикарём. - Жукиил… А это моя сестра Рамат. Она нашла тебя в канаве у нашего дома… Она твоя спасительница…   При тебе не было документов…
-Где она? – Ноговицын искал её, блуждал по комнате глазами, но девушка исчезла, растворилась в голубом утреннем свете.

  4.
-Руссо, ты умеешь играть в шахматы? – спросил Жуки, когда Ноговицын достаточно окреп...
-Умею.
-Хорошо умеешь?
-Однажды даже проиграл чемпиону мира.
-О! Это кому же?! –  спросил недоверчиво Жуки.
-Сало Флору… Правда, в сеансе одновременной игры. Нас было сто человек. А он один…  - Где она?! –  спросил Ноговицын.
-Кто?
Вошла Рамат. Принесла завтрак – чай, лаваш и кусочек сыра.
-Давай сыграем на деньги? – предложил Жуки.
-У меня нет денег, - сказал Ноговицын.
-Потом отдашь, когда будут… А пока поработаешь на нас. Будешь мыть посуду, чистить картошку… Стирать… Прибирать в доме. Согласен?
 Ноговицын кивнул.
 Рамат прислушивалась к восклицаниям брата и к ударам шахматных фигур о доску.
 Она слышала доску, и каждая фигура для неё имела свой звук там, на каждой клетке доски. Она с детства играла в шахматы с братом и даже выиграла однажды первенство республики среди незрячих шахматисток…
 В комнату вошел князь Гиги. Он был тощ и нервен. Молча наблюдал за игрой. Что-то бормотал неодобрительно. Ушел.   
Ноговицын проиграл три партии подряд. Жуки был очень доволен.
Он похлопал Ноговицына по плечу.
-Ничего, я научу тебя играть в шахматы. Быстрее вставай на ноги. Будешь пока мыть посуду.
-Я слышал уже… - сказал Ноговицын. – Вы говорили…
-Я назначу тебе хорошую зарплату… Расплатишься… - сказал Жуки.
 И ушел.
-Вы не играйте больше с ним, с моим братом, - сказала Рамат,- Он  в пятнадцать лет был чемпионом  Низургии.
-Рамат…
-Я слушаю тебя.
-Принеси мне, мне, пожалуйста, стакан красного вина с мёдом.
-Саперави?
-Да. Это лучшее лекарство. Только разогрей.
-Сильно разогреть?
-Немного.
-Минуту.
 Она исчезла и вскоре появилась с глиняной пиалой. Пиала была коричневая сверху, а изнутри она была покрыта тёмно-зелёной эмалью. Потому вино казалось не красным, а черным. Впрочем, здесь принято называть вино, полученное из красного винограда, именно так - черным вином.
 Ноговицы пил и чувствовал, как силы возвращаются к нему. Недаром красное вино называют кровью Бога.
-Рамат, а почему в Низургии так много молодых талантливых шахматистов, а потом куда они деваются?
-Они играют только на деньги… Нарды, шахматы, карты… А теперь ещё мода у очень богатых людей – брать в секретари шахматиста. Не надо компьютера. Мало того, что они хранят информацию, они ещё могут дать дельный совет. И выдают прогноз и варианты…  У Жуки есть ученики. Он преподаёт теорию шахмат в элитной школе…
 Ноговицын с самого начала инстинктивно понял одну важную в его теперешнем положении истину. В доме, где он оказался фактически на положении раба, нужно жить по законам этой семьи. Двигаться в их ритме… Говорить, как они…  Правила их жизни сделать своим законом. Их привычки – своими привычками… Он помнил ещё немного язык, который знал в детстве... Вспоминал. Возвращался в закрытое для чужих общение низургов.
 Это не было хитростью. Он понимал, что судьба насильственно вклинила его в эту семью, они спасли его от смерти, и, в благодарность, чтобы не усугублять неудобств, не создавать мучительного напряжения и столкновений, нужно, как можно меньше совершать поступков и говорить слов, привычных для нас и оскорбительных для них. И хотя бы внешне, не отличаться от них…
 Он вспомнил полузабытый им язык.  Он даже стал улыбаться, как улыбалась Рамат. А когда, через два месяца, увидел на своём лице её улыбку, понял, что переусердствовал. Она завладела его душей.  А он поселился в её сердце.
 В их отношениях не было страсти. Она была для него обретенным вдруг ребёнком, дочерью. Высоким бескорыстным и чистым теплом, которого так ему всегда недоставало. А он открыл ей окно в железном занавесе, которым окружает себя почти каждый, кроме русских и североамериканцев, народ из боязни поглощения другими более агрессивными народами.
 Рамат чувствовала себя опустошенной и разбитой, если Ноговицын надолго уходил из дома, если она не слышала его шагов и его голоса, если не ощущала его рядом хотя бы раз в течении дня.
 А он, как ни старался отвлечься делами, думал только о ней, о её словах, даже самых незначительных, самых обыденных. Он искал в них подтверждения своих мечтаний о каких-то -то высоких, необыкновенных отношениях, как у кошки со своими котятами в первые месяцы жизни. Он иногда вспоминал о любви, которую подарила великому Гете судьба на склоне лет. Он отгонял насмешливо такие мысли.

     5.
 Жуки улыбался, обнажая красивые крупные зубы. Он действительно был похож на жука. Может быть, из-за своих свирепых, чёрных, усов и приземистой фигуры.
-Скажите, уважаемый, сколько стоит эта птичка? – учтиво спросил он пожилого крестьянина.
 Курица была нужна ему, чтобы приготовить сациви.
-А что вы можете предложить за неё, сударь?  Это последняя курица вчерашней жизни…
 Крестьянин улыбался хитро. Подбрасывал хохлатку, правой рукой, держал её за связанные лапки, а левой расправлял ей крылья, как бы побуждая к полету. Разжигая аппетит покупателя.
– Откуда вы привезли её, почтенный?
Жуки оглянулся.
 Рынок, некогда радовавший глаз обилием мяса, птицы, фруктов, теперь однообразно зеленел пучками щавеля, кресс-салата и черемши. Возможно, крестьянин был прав — это была последняя курица вчерашней жизни.
 Жуки раскрыл кожаный бумажник.
 Он физически ощущал взгляды окружавших его людей.
 Крестьянин покачал головой.
-Нет, брат, у меня этих картинок дома целый мешок.
 Он мог бы заплатить долларами, но пожалел.  Снял с указательного пальца старинный перстень с большим рубином.
-А это?
—Это можно. Жизнь человека коротка, сынок, золото вечно.
 Крестьянин рассматривал перстень. Под черной войлочной шапочкой -каштановая радужка, белки, пронизанные красными сосудиками.
-Достойная вещь… Старинная… Ченч!..
 Жуки потянулся за покупкой.
 Его холодные пальцы погрузились в мягкие дебри рыжих перьев и пуха.    
 Ощутили ещё живое и горячее птичье тепло...
 Она была большая, зрелая, но не старая, а такая, как надо…
 Сердце её испуганно билось. … 
 У человека такое тепло возникает от болезни…  А это – такое спокойное, такое… Тепло жизни…
 Он вспомнил горячий лоб матери. Вспомнил, каким жаром пылала её фланелевая ночная рубашка, брошенная в кресло. Как долго она остывала…
 Мама! Мама! Где ты? Прости меня!
 Он остановился на улице, пропуская танк.
 Грохнул выстрел.
 Открылся люк. И раздался знакомый, здоровый, хохот.
-Привет, Жукиил!
-Привет, Хвича!
 Хвича дальний родственник Жуки. Он украл танк с российского полигона.  Пробрался ночью, украл танк и укатил в горы. И жил в этом танке в горах. Изредка наведывался в город, за бензином и боеприпасами.
 Он появлялся в своём танке на столичных улицах, пугая мирных обывателей.
 Ему было тесно и неудобно в этой бронированной коробке. Он был почти двухметрового роста – соразмерный и статный. Только живот, который мог поглотить бурдюк вина, нарушал эту соразмерность…
 Он увидел на улице своего дальнего родственника. Надо сказать, что в этой стране все были дальними родственниками.
 Хвича выстрелил из пушки. И захохотал, увидев, как Жуки вздрогнул и присел на асфальт.
 Курица закудахтала от страха. Она ещё до рождения знала, что родилась для услады гурманов, но не готова была смириться с тем, что жизнь её прошла так быстро и бессмысленно, и её конец близок.
 Что было в её жизни? Крики петуха на рассвете… Его грубые приставания… Каждодневные потуги снести яйцо. Обучение цыплят. Страх перед рыжим котом на земле. Страх перед коршуном в небе... И люди… загадочные существа, которые кормили её и других кур и петухов и которые несли в себе страшную тайну   бытия и смерти. Тайну адского огня. Ну, на самом деле, тайну кухни, шампура или сковородки. 
 Жуки опустил руку в сумку и погладил курицу.
 Тепло существа, живого, крылатого, но разучившегося летать, заставило его улыбнуться.
 Но ему показалось, что на ощупь покупка   была меньше, чем он ожидал…     Он подумал, что ошибся, что ему хотелось видеть её большой, а это, похоже, была курица из западных провинций, а там они не такие крупные, но вкуснее восточных…

 У Жуки было отличное настроение.   Это особенное, присущее его народу чувство - предвкушение негромкого семейного праздника. Славное вино. Натуральный перебродивший и выдержанный в подвале виноградный сок. Без присадок, без консервантов… Мясо. Ореховая подливка. Вкус кукурузной лепешки. Надежда на благополучие и мир. Доброжелательные взгляды. Знакомые с детства, идущие из глубины веков, тосты. Тепло близких сердцу людей.
 Да, он был похож на жука. Его так и называли Жуки. (Ударение на первом слоге). Он был напорист и прямолинеен в движениях. Он был сутул и широкоплеч.   От этой сутулости, плечи казались ещё шире.  Он гордился своим мощным и в то же время благородных форм подбородком, доставшимся ему по наследству от именитых предков, упоминавшихся в исторических документах на шелковой бумаге и пергаменте… В царских свитах… В войсках и посольствах…  На протяжении последних восьмисот лет... Он был похож на жука, но сердце было нежное и отзывчивое, как в детстве, потому что его любили в детстве и лелеяли, как последнего мужчину в их славной фамилии. Впрочем, здесь вообще принято любить и лелеять детей. И те отвечают родителям верностью и любовью до конца дней своих.
 Всё это тысячелетие судьба покровительствовала мужчинам его рода… Женщины рождались редко и быстро умирали. Да, мужчины не были красавцами. И силачами тоже не были они, но обладали талантом политического ясновидения и точно знали, когда и на какую лошадь ставить, к какой партии и когда примкнуть. И когда без скандала выйти из игры, и затаиться на годы в смутное время, чтобы, когда наступит стабильность и процветание, выйти и занять достойное место в правящей элите...
 Этот перстень был не самой почетной и дорогой реликвией в их доме.  Жуки с радостью избавился от него, и как бы, вырвал страницу из летописи рода. Перстень подарил одному из его предков персидский шах за храбрость в битвах с крестоносцами.
 На местные купюры   он всё же купил кое-что – орехи, чеснок, зелень и приправы...


           6.

 Днем, человеческое это жилище честно и старательно   служило людям, своим хозяевам.
 Если было холодно, камин с тремя заслонками - от дыма, для сохранения тепла, и декоративной, в виде смутного, чугунного, циферблата часов, на котором на веки вечные застыли стрелки, вернее, стрелы, устремленные в пространство, - так вот камин этот тихо, приветливо, ласково, испускал свое тепло.
Столы предоставляли свои плоскости для утренних трудов человека, для его бумаг, книг, для его чернильниц, а когда-то, два века тому назад, для   гусиных перьев.
 И для обедов предоставляли свои плоскости грузные, старинные, столы, для посуды, отягощенной едой, для кувшинов с вином, потому что хозяева этого дома любили хорошее вино. И кувшины   долго хранили аромат этого вина, свою кувшинную душу…
 И были еще кровати, которые звали – ну, отдохни, бедняга, не притворяйся более сильным, чем ты есть на самом деле, посмотри какой-нибудь глупый, неприличный, сон, всхрапни, посопи носом…
И была еще лестница, вверх- вниз, но кому интересно вниз, всем хочется вверх, и она, скрипучая, с шаткими, ненадежными перилами, шептала – вверх, верх, до первых облаков, до последнего неба, вверх…
 Ах, лестница! Кому какая… На сеновал, на захламленный остатками какой-то прежней жизни, чердак, на эшафот, а эта всего-то на всего на мансарду. А там, из окна, красные крыши, зеленые холмы предгорий, и   сияющие снегом горы…
Но это днем...
 А ночью, когда сон выключал из обихода людей, дом давал себе волю. Он предавался воспоминаниям…
 И возвращались прежние жители.Влекомые памятью, которая одна только и осталась, когда истлела плоть, тоска по этому дому, металась невидимым, влажным, как дыхание, облачком…
 Они, прежние жители, проникали сквозь поры старых стен, сквозь запертые двери, в щели закрытых окон. Проникали и безмолвно, невидимо, жили в любимом своем доме. Поселялись в старинных кувшинах, чашках, расшитых золотом подушках.
 Но особенно привлекали их куклы. Их накопилось много за два столетия мирной жизни. Куклы жили в особой комнате, ключи от которой были у Рамат… В куклах тоже можно было поселиться и жить, продолжая человеческие отношения.
 Лаяли под окнами Харика и Шарика, иногда собаки, иногда люди. Матерью Харики  и Шарики  была песня о двух колхозных собаках, которые развалили сначала  колхоз, а потом и всю советскую жизнь.
 Вскормленные песней, они выросли и вырвались с темного двора своего рождения и бегали вольные и бездомные, предрекая дальнейший развал и анархию.   
 Перед рассветом они замолкли. Сидели терпеливо перед крыльцом. И были похожи на людей.
 Жуки   подошел к камину. Потрогал изразцы. Камин был теплый. Жуки повесил на веревку белую, только что выстиранную, сорочку.
 Низургу недостойно носить рубашку с грязными воротником и манжетами.   Низургу недостойно ходить в грязной обуви. Это он знал на генетическом уровне. Волосок на лацкане пиджака или пятнышко на штанах были непереносимы, как сопля на подбородке.
 Жуки   бросил в огонь скамеечку для ног и толстую старую книгу.
 Придирчиво рассматривал свои остроносые туфли. Прошелся по ним бархоткой.
 Было холодно. Он протянул руки к огню и произнес безмолвно первые слова молитвы.
-Отче наш… 
 Кто-то царапал когтями дверь.
 Жуки пытался сосредоточиться, оградить своё сердце от этих назойливых поскребываний,  но душа металась, боялась смотреть в небо, когда кто-то здесь, на земле, отвлекал её, пытался проникнуть в её раковину, в его дом.   
-Эй, кто там? Входите, - закричал он. -  Извольте войти…
 Дверь отворилась, и показалась собачья морда. Это был Харика, жалкий и наглый, уличный пес.
 Он стоял у дверей. Скулил.
 Жуки с детства, втайне, изучал язык собак. Пытался выяснить для себя, насколько возможны контакты между людьми и другими Божьими тварями. Он понял одно – общение человека с животными возможно только на основе полного доверия.
-Контакты людей почти всегда поединки… - Размышлял Жуки, - Хитрые единоборства… И у животных то же самое. Обман… Соревнование хитрованов и льстецов.
 В детстве он наблюдал за дворовым котом. Кот любил охотиться на голубей и, мучительно долго, терзая свои голосовые связки, учился, и в конце концов, выучился ворковать по-голубинному.
 Кот ворковал, затаившись в траве, да так сладко, что голуби падали с неба прямо в его когтистые объятья.
 Кот хватал голубку и уносил её в подвал, чтобы в одиночестве насладиться тёплым птичьим мясом. Оно жестковато, но так пленительно пахнет свежей кровью...
 Животные и птицы иногда идут на общение, но только если уверены, что собеседник лишен вероломства. В этом мире все страдают от дефицита душевного общения. Тоскуют по доверию и дружбе. По сочувствию.
 Нужно быть терпеливым и спокойным. Добиваться доверия. Ждать, не раздражаясь. Ждать. Ждать. Ждать. Зато, какая радость видеть, как спадает маска тупости и рабства, присвоенная нами нашим братьям меньшим, и сквозь шерсть видишь лицо равного тебе существа. А в глазах – такая нежность и благодарность, какие редко встретишь у человека.
-Харика?! Не бойся! Можно! Можно! Входи. «Погреемся вместе…» —сказал Жуки. - Я рад тебе! Что-то холодно сегодня…
 Харика заскулил. Ему с детства нравилось скулить.
 Он не был уверен, что Господь слышит его скулёж, но надеялся.
 Харика прилёг у камина. Ткнулся в мордой в тёплые шлепанцы Жуки.
-Ха! Ты разве… Разве ты жив? – Жуки дотронулся до мягкого загривка.
-Как видишь… - улыбнулся пёс.
-Ведь тебя пристрелили вчера...
-Все было, брат…
-Очень прошу, не называй меня, пожалуйста, братом, - сказал Жуки, - а то я от радости залаю.
-Да, сударь, да… Я забыл, с кем говорю, сударь… - почтительно ответил пёс.
-А почему ты один сегодня? Где твой друг Шарика!
- Он ушел в горы, когда началась облава на собак. Решил стать волком. Он сказал мне на прощанье, лучше умереть волком в горах, чем бесправной собакой в этой стране…
 Жуки подошел к окну. В сумраке раннего утра увидел   тихую улочку. Там всё ещё царил девятнадцатый век. Кирпичные дома, не выше четырех этажей… Столетние акации и чинары.
 Курдианка подметала тротуар. Она выделялась на сером асфальте ярким пятном – желто-красно- зелено – черным.
 В доме напротив окна то освещались мимолетно, то гасли...
 Всё было так, будто и не прошли годы и десятилетия. И ветерок так же холодил кожу. И хотелось верить, что сегодня случится что-то очень хорошее и радостное…
-Смотри, Харика, у Осеба кто-то с фонариком ходит… - сказал Жуки. - Видно, опять воры…
-Пошли, сударь, полаем для очистки совести, - предложил пёс.
-А пулю в зад не хочешь?! – грустно пошутил Жуки. - Нет, уж…
 Он задёрнул штору, чтобы не думать о бандитах и ворах. Их слишком много развелось в городе.
 Образы, возникавшие в его душе и принимавшие в голове форму слов, вытеснялись страхом и лёгким голодом, который последние годы беспокоил его постоянно. И ещё - воспоминания о женщинах, приносивших ему всегда ощущение счастья.   
-Хоть для приличия, издалека полаю… - сказал Харика.
-Иди, полай. А я помолчу, мне так привычнее, - сказал Жуки.
 Жуки озабоченно осматривал свои брюки. Их пора было отдавать в итальянскую химчистку. Страх, голод и женщины – управляли его жизнью, мешали сосредоточиться, думать и молиться… И ещё – боязнь быть смешным… Недостойным. Но это тоже был страх… Если голод можно было утолить, а знакомая балерина Зуля всегда была рада его внезапным бурным посещениям, то страх, как он ни хорохорился, был неутолим. Особенно после смерти госпожи Нино, его матери…
 Теперь он смотрел по утрам на отца и страшился, что скоро потеряет его, а с ним уйдёт и весь привычный уклад жизни.
 Кто ты на самом деле?  -  спрашивал он себя. -  Управляющий делами отца? Шофер? Секретарь отца? Преподаватель теории шахмат?
 Когда отца не станет, ему придётся доказывать всем вокруг, что он умеет что-то делать конкретно и грамотно, кроме как играть в шахматы и нарды на деньги. Это тебе не чинить розетки, или менять масло в их Ягуаре… Придётся думать о том, как дорог бензин и всё остальное…      
 Харика высунул морду в полуоткрытую дверь и зарычал. Прочистил горло первым «гав-гав» и залаял по-деревенски, будто и не угрожал, но жаловался на судьбу.
-Осеб был очень хороший человек, - сказала Харика, проялавшись.
-Да, - отозвался Жуки. - Мы дружили с ним с детского садика... Когда тебя ещё не было на свете. Когда к нам в гости приходил твой дед. Его звали…   
-Боб… Боб Илившакибоб…
-Да, вспомнил… Точно…  Бобик… Простое собачье имя…
 Жуки подошел к окну и осторожно приоткрыл штору.
 В доме напротив четыре окна квартиры Осеба были тёмными, и свет фонарика больше не вспыхивал там.
-Ушли, - сказал Жуки. - Ничего не нашли и ушли… Там давно всё разграблено. С тех пор, как Осеб уехал на ПМЖ в Швейцарию…
-Как он там?  – спросил Харика. – На чужбине… Небось тоскует по родине?
-Нормально… «У него всё нормально», —сказал Жуки. - У него вилла на берегу Женевского озера. Он смотрит на горы и печатает на машинке. Нет, наверняка купил себе хороший компьютер, а машинку выбросил…   
 Жуки представил себе Женевское озеро, по картинке в глянцевом журнале. Что-то вроде озера Ацир, только больше и вода зеленая. И крыши другие – тоже красные, как в Силфите, но не железные, а черепичные...
 Когда Осеб уезжал в Швейцарию, Жуки спросил его, достойно ли покидать Родину в такой трудный, прямо скажем, судьбоносный момент.   
 Осеб рассмеялся в ответ.
-Мы добыли для вас свободу, - сказал он, – теперь устраивайте жизнь сами по вашему разумению. А я честно заработал себе право жить в нормальном, цивилизованном мире, для которого мы разрушили империю... Живите и размножайтесь!..
-Что ж, логично, - сказал Харика, почесав задней правой лапой левое ухо. – Логично…  Интересно, он вспоминает нас?
-Конечно, Осеб только и думает о нас – мы его любимые персонажи.   Благодаря ему, мир узнал, что есть Низургия и ты, и я…
-А Илеватсур?..
-Что ты, Харика! Кто сейчас читает Илеватсура! Моя бабушка знала его наизусть…  Зато книги Бесо читают даже в Сомали…  Там, правда, мало кто умеет читать…
-А почему вы тоже не уедете, сударь, куда-нибудь на Женевское озеро?
-Наверное, по дурости… Хочу жить в этом доме… Говорить на родном языке… Хочу видеть эти горы… родные лица… твою собачью морду… слушать твои дурацкие рассказы…
Харика обиделся, отвернулся, клацал зубами, делал вид, что ищет блох.
-Ну, давай, рассказывай! Как ты остался жить после того, как издох?
-Не смейтесь, господин Жуки. Я не люблю, когда люди смеются. Ваш смех похож на плач… на рыдание… И часто предвещает несчастье.
-Ну, ладно, не обижайся, я молчу. Я, правда, плачу. Эти книги не хотят гореть. Только дымят. Я слушаю тебя, затаив дыхание…
-Да, я издох… Но сегодня утром воскрес… - сказал задумчиво Харика и заскулил от острой жалости к себе.
-Какая прелесть!
 Жуки послюнявил палец и потрогал утюг, нагрелся ли.   Стал гладить рубашку.
-Только у нас, в Низургии, могут так красиво врать!
-Не веришь, бррра… - возмутился Харика. - Не верите, сударь?
-Верю, верю… - Подбадривал его Жуки. – Не обижайся, я пошутил.  Рассказывай….
 Вошла Рамат. Она села в кресло и тоже приготовилась слушать.
-Приветствую вас, прекрасная госпожа!.. – заскулил Харика. -  Почему у вас такой грустный вид, госпожа?
Рамат молча положила ему на голову руку.
-Госпожа, почешите мне, пожалуйста, за ухом… Ага, вот так…
 Харика скулил от наслаждения. Он был влюблён в Рамат и верил, что когда-нибудь, когда она станет собакой, они встретятся. Он в душе был индуист и верил в переселение душ. Но опасался говорить об этом людям. Потому что низурги - христиане, и им запрещено верить в переселение душ.
 Жуки гладил свою белую рубаху и слушал жалобы собаки.
 Он внимательно осматривал свой костюм. Смахнул пыль щёткой.
-Продолжай, пёс.
 Харика обиженно молчал.
 Он не любил это слово «пёс», к нему прилипло так много некрасивых историй. И «собака» не лучше, но как-то приличнее. Он даже мысленно сочинял письмо в Организацию Объединенных наций, чтобы эти слова были запрещены, как нецензурные и унижающие достоинство животного, а введено новое имя «Радыч» – рычащее - домашнее-четырехлапое… 
 Но желание рассказывать было сильнее обиды.
-Моя душа… - Он завыл… - Моя душа отлетела, и я видел, как с меня содрали шкуру, как жарили мое мясо на углях, как ели и смеялись… и острили… Говорили, что собака не хуже свиньи…  А моя душа летала над моим телом. Там было много разных птиц – они ждали своей доли… А я? Чего ждал я, несчастный пес, не исполнивший своего предназначения?! Я хотел крикнуть этим людям, что собака не хуже, а лучше свиньи… Но тогда бы они съели всех собак. Но если бы я крикнул, что собака хуже свиньи, я унизил перед людьми свой род…
-Постой, о каком предназначении ты говоришь?
-У каждого из нас, кобелей, три предназначения – лаять, кусаться и заселять мир собаками.
-Так что же стало с тобой? - спросила Рамат.
-В полночь сверкнула молния, и кости мои потянулись друг к другу, и куски мяса из утробы птиц и людей вылетели со страшной силой и скоростью и прилипли к моим костям, и шкура моя мягко опустилась на них, и всё хорошо срослось и ожило. И я снова увидел этот прекрасный мир моими собачьими глазами …  И залаял от радости…
-В другой стране ты стал бы поэтом… - сказал Жуки. - Красиво врёшь!
-Я хотел бы стать не поэтом, а проповедником, - скромно сказал Харика. - Но, сударь, в других странах своих собак хватает…  Что-то недодумали там, наверху –смерть упразднили, а страдания оставили… - заскулил Харика. - Да, времена, времена, брат.
Жуки поднял кочергу.
-Ещё раз скажешь «брат» …
-Простите, сударь… Это у меня от голода… Я не верю, что в вашем дворце не нашлось бы немного пищи для меня.
-Ищи, пёс. Что найдешь, твоё!
 Харика забегал по комнате. Принюхивался.
-Гав! Гав! Ура!
 Он нашел большую жёлтую кость.
—Вот это да! – закричал он в восторге.
-Что ты творишь?! – бросился к нему Жуки. — Это кость мамонта. Это артефакт.
-Артефакт не артефакт, но погрызть можно! И пахнет мясом…
-Не может быть!
-Мясо! Свежее мясо! – кричал Харика, обнюхивая кость мамонта.
-Ты с ума сошел, пёс! Не может этого быть.
-Клянусь мамой!
 Жуки шагнул к нему, надел очки. 
 Харика зарычал.
-Ну- ка, покажи, - протянул руку Жуки.
-Не подходите, господин Жуки! Как брата прошу, не подходите. Могу укусить!  Я ведь собака, сударь.
Он рвал мясо, а оно всё нарастало и нарастало.
-Ну и косточка волшебная! – ликовал Харика.- Теперь все суки мои!  Сколько не ешь, а мясо растёт ещё быстрее, чем успеваешь проглотить… Теперь я не пропаду. На всю жизнь хватит… - Он стонал от восхищения. - Я отрываю кусок, а нарастает ещё больше! Я отрываю, а его всё больше!.. Простите меня, господин Жуки! Простите меня, прекрасная госпожа Рамат! Меня отец учил… И мать учила - уважать людей, которые кормят тебя… Но я не могу! Я ведь собака! Это выше моих сил!.. Не подходите – загрызу!..
 Харика подбежал к двери, толкнул её мощной грудью и, убегая, едва не сбил с ног толстяка.
 За толстяком два носильщика-курда внесли старинные напольные часы...
-Что с ним? - спросил толстяк, глядя на Харику.
 Носильщики поставили часы в угол, справа от камина, где на паркете было обозначено место их постоянной прописки. Ждали вознаграждения.
 Жуки поблагодарил их, щедро расплатился лари. Курды ушли.
-Может быть, у него бешенство, госпожа Рамат? -  спросил толстяк, опасливо следя за собакой.
-Нет, - сказал Жуки. – он совершенно здоров. Не бойтесь. -  и протянул толстяку две стодолларовые бумажки. – Спасибо вам. Но где у нас он мог найти мясо?!
-Что вы сказали? – спросил толстяк, рассматривая деньги на свет.
-Где он мог найти в этом доме мясо? – повторил свой вопрос Жуки.
-Бедный пес… Он, наверное, сошел с ума… - предположил толстяк. -  Сейчас многие с ума сходят от голода.  Такой умный… такой талантливый…  Знаменитый… Хорошо, что не укусил… Всего хорошего вам, господа. Я рад, что вернул вам ваши часы. Хотя я привык к ним… Мир вам, господа. 
 Он ушел, оставив после себя резкий запах алжирских духов.

           7.
   
-Жуки, - попросила Рамат. – Открой окно. У меня голова закружилась от этого жуткого запаха. - Что происходит, Жуки?
 Жуки не ответил. Он смотрел на улицу.
 Какие-то странные, грязные, люди в истлевшей одежде там, внизу, смотрели на него. Звук открываемого окна привлёк их внимание. Лица этих людей были зеленоватого оттенка. Кожа клочьями отставала от черепов.   
 Оттуда шёл смрад, хуже алжирских духов.
 Жуки захлопнул окно.
-Я не знаю, сестра, что происходит, но что-то происходит, - сказал он и пошевелил кочергой в камине.
 Достал из него подставочку для ног, которую сунул давеча в огонь, совсем целую и не опаленную.
-Ламат, - он так обращался к своей сестре с тех далёких времен, когда она не могла произнести звук «р», и по-детски изменяла своё имя. – Рамат, смотри-ка, я бросил её в огонь, а она не сгорела.
 Жуки залез в камин, достал из него толстый фолиант.
 Это было подарочное издание сочинений Сталина в кожаном, тисненым золотом, переплете.
 Рамат услыхала шелест страниц.
-Ты сжигаешь нашу библиотеку? – спросила она.
 Жуки молча листал книгу.
-Кому всё это нужно теперь! – наконец, сказал он. – Всё было ложь… Всё было тлен… И даже не горит…
 Он доставал из камина книги и бросал на пол.
-Кто раскроет теперь эти роскошные фолианты?! Кто прочтет? Кто обрадуется или вознегодует?! Даже язык наш за эти годы стал другим. Вроде наши буквы, наши слова, но всё бессмысленно. И те, кто хвалил власть, и те, кто боролся с ней… Всё тлен… Другая жизнь… Другие ценности… Чем гордились раньше, теперь стыд… Что порицали – доблесть… 
 Меж тем в залу входили люди, и каждый приносил вещь, прежде купленную и унесенную отсюда. Жуки вспоминал места, где эти вещи стояли десятилетиями и оставили неуничтожимые следы.            
 Большой портрет их матери, госпожи Нино, работы Дивада Абакака…
 Стол красного дерева…
 Стулья работы французских мастеров…
 Кресло-качалка, любимая игрушка маленького Жуки. Однажды он перевернулся, и шрам на щеке был получен не в драке, как он утверждал, а именно в тот день…
 Старинные занавеси…
 Абажур…
 Скатерть, расшитая золотом…
 Всё это Жуки ставил, укреплял, точно на старые свои места, отмеченные темными квадратами. Он щедро расплачивался с гостями.
-Жуки, откуда у нас деньги? - спросила Рамат.
-Отец получил из Америки. От Сороса…
-За что?
-За свою последнюю книгу «Малые и большие нации. Законы расцвета и угасания».
 Появился старик академического вида, худой, седой, нервный - тот самый отец Жуки, князь и академик.
-Рамат! Рамат! «Где Нино?» —спрашивал он тихим, истерическим голосом. - Жуки, где Нино? Где моя жена?
-Мама умерла два года тому назад, - сказал Жуки. – Ты опять притворяешься, что забыл…
-Да, притворяюсь, - согласился князь.
-Зачем?
-Мне так легче на душе… Как ты не понимаешь! – укоризненно ответил князь Нико и ушел. 

        8.

  Жуки любил готовить праздничную трапезу и радовался, предвкушая, как будет хозяйничать на кухне. Он попросив всех удалиться и не мешать ему импровизировать.
 Жуки надел фартук и очки, и точил топор истёртым бруском.
 Предстояла неприятная для Жуки процедура – отсечение куриной головы.    
 Жуки услыхал жалобный писк.    Когда он раскрыл сумку, там вместо курицы сидел желтый пушистый цыплёнок и смотрел на него...
 Жуки погладил цыплёнка, прикрыл сумку фартуком и задумался.
 Потом осторожно приподнял платок и снова заглянул внутрь сумки.
 Теперь там лежало яйцо.
 Он подумал, что его развели, как лоха. Это был не крестьянин, а фокусник!
 Он мысленно поспешил на рынок, чтобы вернуть перстень и наказать обманщика.
-Кто знает? – сказал крестьянин. – Может, ты съел курицу, а теперь требуешь…
-Я не мог съесть её так быстро…
-Ну-ка, покажи яйцо.
 Яйцо было теплое, только что снесенное… К белой скорлупе прилипла рыжая пушинка.
 Жуки рассматривал яйцо.
 И вдруг оно исчезло с его ладони. Исчезло. Растворилось в сумраке ноябрьского дня. Только пушинка осталась в его ладони, и она взлетела от его дыхания и тоже исчезла…
 Естественно, он никуда не пошел, это было бы недостойно человека его положения. Он решил, что приготовит не сациви, а   пхали - варёную свёклу с орехами.
 Всё складывалось на редкость удачно. В их доме, наконец, воцарился мир. Виной тревог и раздора был русский, которого они приютили, а потом никак не могли избавиться от него.
 Три месяца назад Рамат пришла взволнованная, после обычной своей прогулки вокруг дома, и сказала, что у парадного крыльца, в канаве, лежит человек.
 По-видимому, русский...
 Волосы мягкие и, наверное, светлые...
 И граница волос на щеках и затылке не такая, как у наших…
 По-видимому, не простой - мягкие ладони… 
 Но руки сильные. Подушечки пальцев без мозолей, но жёсткие. Возможно, влияние профессии... Не пойму, какой. 
 По-видимому, добрый. Чувствую, когда дотрагиваюсь. Когда прикоснулась к волосам.
 У него жар. Он без сознания… Шрам на щеке…
 Шрам на руке. С тыльной стороны. Чуть выше кисти. Возможно, в юности пытался покончить счёты с жизнью…      
 Грубый шов на рукаве пальто – видимо, сам пытался починить… 
На шее серебряный маленький крест – «спаси и сохрани!» Православный…
Она взяла руку брата и прижала к своей щеке. Это была просьба.
 Христианину надлежит оказывать помощь больному, даже, если он русский…    

 Русский шёл на поправку.   Помогал по хозяйству. Мыл посуду. Ждал, когда придут деньги из Питера, чтобы уехать…
-Опять грязная чашка, - брезгливо сказал Жуки.
 Ноговицын молча собрал посуду и ушел на кухню. Разогрел воду на газовой плите. Развёл
моющее средство.
 Пришла Рамат. Стояла молча за его спиной.
-Прости… 
-Он прав. Я плохо вымыл.
 Пришел Жуки.
-Что вы делаете здесь? Рамат, тебе не стоит здесь находиться.
 Ноговицын погасил вспыхнувший, было, гнев. Улыбался, мыл чашку.
 Нельзя давать гневу властвовать над собой, - уговаривал он себя. - Нужно переключиться. Ну, да… Чашка. У чашек, как и у людей, есть уши. Только у людей два уха, а у чашки – одно. Это самое уязвимое место – часто отламывается и почти всегда недостаточно чистое… 
 Они ушли.
 Ноговицын взял из корзины старые газеты. Унес в свою каморку.
 Читал.
 На последней странице его внимание привлекли объявления в траурных рамках.
 В Силфите принято было, ещё с царских времен, печатать платные объявления о смерти и похоронах близких людей. Он увидел фамилии, которые были знакомы ему по совместной учебе в университете. Вспомнил их, молодых и красивых, полных энергии, желавших стать завоевателями мира, а теперь безвестно похороненных и забытых.
 Одно объявление привлекло его внимание. «Семья    Ездахот сообщает об отмене панихиды и похорон профессора медицины Поликарпа Геронтьевича  Ездахот, ввиду того, что он  воскрес и  пребывает живым среди живых. Приём больных в обычное время в морге Медицинского института».
 Ноговицын подумал, что это чей-то розыгрыш – анекдот, и в душе осудил автора за озорство и кощунство, но неподвластное воле воображение подкидывало ему различные клипы на тему этого воскрешения.
 Он представлял, как это могла быть в реальности, когда дверь его каморки открылась, и вошла Рамат.
 Она села на старый сундук и повернула к нему незрячие глаза.
 Они молча смотрели друг на друга. Она смотрела внутрь себя и видела его таким, каким не видел его никто, кроме неё. Даже он не видел себя таким. Тем более он, его взгляд на себя отличался от восприятия его окружающими.
 А он смотрел на неё, любовался и подозревал, и входил в то состояние юношеской радости и доверия, которое предшествует любви. И с возмущением отвергал эту версию.
 Были, правда, лёгкая тревога и дискомфорт, как будто в часы вставили зубчатое колесико, немного, совсем чуть-чуть, на микрон, отличающееся от того, что нужно в идеале. Или без одного зубчика… 
 Слабовидящие и слабослышащие, мало отличаются от нас, – рассуждал Ноговицын, чтобы разобраться в своих чувствах. Чтобы унять волнение, которое охватывало его при одном только имени Рамат. – И те и другие похожие на нас люди…   Но если изначально, до рождения, выключен один из каналов, соединяющих человека с реальным миром, меняется вся структура души человека, - думал он. - Интересно, видят ли слепые сны? Как они воспринимают нас – зрячих?
…Каждый раз, когда он видел лицо незрячего человека, он воспринимал его, как спокойное, сосредоточенное и безжалостное. Наверное, такое лицо у судьбы. В противоположность незрячим – лица глухих воспринимались им - чрезмерно оживлёнными, как лица переигрывающих актёров… Это лицо случая, лицо игры случая. А лица косноязычных… Они не лишены были некоторого идиотизма и вызывали смех, потому что, чего уж легче, казалось бы, можно найти в человеческой жизни, чем легко болтать языком и чирикать…
 Ноговицын тосковал по пониманию.  Он тосковал по взаимопониманию… И его мучила загадочность неподвижного лица Рамат.
-Она не слепая, - говорил он себе. – только она видит не так, как мы…
 Ноговицын был уверен, что мужчины и женщины, люди и все другие существа не могут никогда понять друг друга, никогда не понимают друг друга, кроме как в элементарных вещах – «Хочу есть. Хочу… Хочу… Хочу!»  Вот и всё понимание.
 Но по взаимному согласию заключают компромисс, будто понимают. Берут за основу несколько банальных житейских афоризмов, как бы аксиом. Ну, типа – «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок». Или – «Женщина всё воспринимает маткой» ... Или – «Женщине прежде всего нужны деньги». А потом развивают на их основе свои доказательства и теоремы. Обычно это делается, как предлог, чтобы существовать, не мучаясь проклятыми вопросами душевной близости. 
 Ведь если есть мужская и женская честность, мужская и женская верность, мужская и женская агрессивность, и весь остальной спектр характера тоже определяется полом, зачем тогда страдать от непонимания, зачем биться головой о стену, думая, что это дверь?! Может быть, главное - быть довольными друг другом?  И всё!
 Но часть людей, и даже животных, тоскуют по душевному контакту. Кто эти люди? Кто эти животные? Зачем они рождаются? Для чего мы нужны друг другу и вообще живому миру? Почему на древних артефактах боги изображались полулюдьми - полуживотными?..  На самом деле, тоска по душевному контакту присуща всему живому…
 Рамат редко улыбалась, и он поймал себя, обнаружил в себе желание постоянно видеть её улыбку.
 Это стало его мукой. При случае, он старался рассмешить Рамат. И она в благодарность иногда улыбалась ему. Но иногда ему хотелось разрушить тот гармоничный мир, те на его взгляд, ложные представления о реальном мире, которые так старательно взращивали в ней мать, отец и брат Жуки.   
 Он вспомнил поющее дерево, полное воробьёв и синиц. Они узнавали Ноговицына. И он чувствовал себя не таким одиноким…
 В последнее время в Питере стало много людей, которые зимой подкармливают птиц.Приходят с маленькими детьми. Приходят старики и старухи, обделенные вниманием детей... Приходят деловые мужчины. Приходят бандиты. И даже однажды Ноговицын видел милиционера, который кормил воробья. 
 Покупают в киоске у входа батон за десять рублей и бросают белые, вкусно пахнущие комочки на землю. Тут же слетались голуби, утки, воробьи, синицы и снегири. А под ногами, под метром привезенной почвы – пепел, прах трёхсот тысяч, умерших от голода…
 Люди стали добрее. – подумал он. - И птицы стали подпускать их ближе.   
 Воробьи так забавно хватали крошки хлеба на лету, опережая ворон и чаек.
 Вороны остерегались, не подпускали его близко, хотя узнавали его красную пуховую куртку. Слетались. Шли за ним, смешно подпрыгивая на сильных лапах.
 А ворона, которую он нарёк Дарьей, издали узнавала его и пикировала под ноги.
 Она брала кусочки булки из рук.  Но, была сыта и прятала добычу в снег или, когда снега не было, прикрывала сверху веточками и опавшими листьями. 
 И торопилась догнать Ноговицына на аллее, чтобы гулять рядом с ним.
 Она очень любила сыр и панцири креветок. Но ценила и бескорыстное общение.
 В позе, в наклоне головы, даже в паузе перед тем, как проглотить оранжевый панцирь креветки, было столько оживлённого внимания к Ноговицыну, что его депрессия проходила, и люди, как в детстве, улыбались ему...
 Так они гуляли, и Ноговицын рассказывал Дарье разные интересные истории из своей человеческой жизни, и даже насвистывал мелодии из опер, а она смотрела на него правым глазом, потому что на всякий случай шла слева от него.
 Она привыкла к тому, что правая рука человека чаще всего бывает неправой, опасной и злой. И если бы его коварная десница вдруг захотела бы причинить ей зло, у неё было бы время улететь.
 Пока они так гуляли, вороны из окружения Дарьи грабили её схроны.  Дарья иногда задавала им трёпку. Иногда великодушно прощала.
-Она не умрёт с голоду, - думал Ноговицын, - Люди ценят странные контакты, как лекарство от окамененного бесчувствия.   
 Один, средних лет, клерк каждый день после работы угощал её хорошим сыром. Правда, он звал её Каркушей и думал, что дружит с мужской особью. Кто их разберет!
 Да, она была чрезвычайно забавна и умна, но Ноговицына   немного смущало, что глаза её никогда не меняли своего бесстрастного выражения. 
 Людей, с такими глазами, Ноговицын остерегался.
 Потом Дарья исчезла. И в Парк стало скучно ходить… Другие вороны – были пугливые и тупые… Их интересовала только пища. Они были не интересны…
-Добра и света, даже в декабре, больше, чем мы замечаем, - думал он. - Душа тоскует по свету, по добру и по душевному общению… И находит их даже в декабрьские хмурые и короткие дни… А в белые ночи не знает, куда деться от слепящих лучей.
   
     10.
-Расскажи мне, Юра, - попросила Рамат.
-О чем?
-О своей жизни. Я ведь ничего не знаю ни о тебе, ни о России, ни  о других странах. Я нигде не была, кроме Низургии.
-Ну, родился, как все…
Она улыбнулась.
-Здесь родился. В Силфите. Когда мы были одной страной…  Первые воспоминания?! Отец прислал с фронта посылку – там был полный мундирчик на меня, даже с погонами, кажется лейтенанта. Я иду с дядей Яшей по улице и очень серьезно отдаю честь всем встречным военным, а их очень много. Все улыбаются и умиляются. Дядя Яша говорит про кого-то – «мудак», я запоминаю и спрашиваю потом: «Мама. Что такое мудак?».
...Еще в этой посылке был немецкий шоколад, очень горький, помню, мне он не понравился…Кусок земляничного мыла с отчетливыми следами зубов…  Это моей старшей сестре очень понравился запах, она подумала, что это такая большая конфета... И, конечно же, салют над Силфитом, над горами… в день Победы. Дивное зрелище... Очень трудно вспоминать, госпожа Рамат. Воспоминания путаются с детскими фотографиями.
-Ты говори… говори… Я слушаю…
-Мне два года… Я на руках у отца…  Он после госпиталя приехал на побывку. Я у него на руках с рюмкой водки в одной руке и длиннющим пером зеленого лука – в другой… Или это только фотография? Водку я тогда, вроде, не пил…
-Дальше.
-Тетя Тося – сестра отца, сразу же устроилась работать завскладом, ушлая была женщина. Там были продукты, которые иногда портились, и их списывали. А как восхитительна ржавая селедка, томленая в прогорклом подсолнечном масле! …Какие-то рулончики оберточной бумаги, на которых мы с сестрой рисовали.  И где-то там, война, о которой известно только по сплетням и по хрипучему репродуктору на кухне.
-Что такое репродуктор?
—Это такая большая черная, бумажная тарелка... Отец, как только вошел в дом, подарил мне немецкий штык-кинжал, который я немедленно стал бросать в клеенчатую спинку дивана с криками: «Смерть Гитлеру!». Из спинки сразу полезла морская трава. Меня, на радостях, не наказали…
 Ноговицын не мог избавиться от ощущения, что за ними всегда кто-то следит, подслушивает их разговоры. В тишине пауз, когда он вспоминал и пытался придать воспоминаниям приличествующую моменту форму, он слышал поскрипывание паркета, дыхание за дверью…   
-А потом?
-Потом отец погиб…, и мы бедствовали…
 И снова она просила рассказать его о жизни, так не похожей на жизнь традиционных местных. А ему казалось, что он исповедуется ей. Открывает то, что не открыл бы никому.
 Но он не мог избавиться от ощущения постоянного подслушивания, наблюдения за его встречами с Рамат, хотя ей больше не читали нотаций и не упрекали за эти многочасовые беседы с русским. Потому что любили её и подчинялись её капризам.
-Расскажи, расскажи, как ты жил тогда, до встречи с нами.
-Ну, я говорю, отец привез с фронта много подарков… Я помню – компас, часы, которые не ходили, две картины без рам - уже в наше время их отказались взять на комиссию – «за отсутствием художественной ценности», два мотка алюминиевой проволоки, из которой получались такие славные стрелы…  Был еще замечательный пистолет – «Вальтер» … Однажды я взял его в школу и пугал учителей…
Рамат засмеялась.
-В семь лет я пошел в школу. Школы тогда были разделены по половому признаку, так что меня отдали в третью мужскую. Лет через пять ходить в школу надоело, и, вместо нее я стал ходить в читальню дворца пионеров. Тогда я прочел очень много хороших книг, ведь это была уникальная библиотека наместника на Кавказе. В школе обеспокоились… Пришел классный наставник… Страшно удивился, что я здоров и написал в личное дело, тогда было и такое, нелестную характеристику и что я «ниже средних способностей». Как же я обиделся, прочтя это уже после окончания школы! Ведь алгебру выучил за ночь и сразу после экзамена благополучно забыл.
 Он замолчал и просто вспоминал. А она боялась нарушить ход его мыслей.  Пыталась вспомнить и понять, то, что он ей рассказывал до того. Для неё это была такая же экзотика, как жизнь аборигенов Тасмании.
…С девочками их соединили уже в восьмом классе. Девицы были одна страшней другой, все очень черные и волосатые. С одной из них у Ноговицына был роман. Но когда он увидел между грудями черную прядку волос и волосатые ореолы вокруг сосков, роман быстро кончился.  А так, девочка была хорошенькая, - подумал он. -Если бы не черная прядка…  Первая компания. Борис и Славик.  Славик очень любил мочиться на тротуаре, поднимавшемся в гору, и кричать: «Юрка! Волга-мать течет!».
-Чего ты замолчал?
-Да, так.
-Расскажи, расскажи ещё…
…Со Славиком и Борисом Ноговицын сошелся на почве любви к джазу. Все трое были способными музыкантами. Они создали первый в Силфите джаз-банд. Вокруг всегда было много девиц. Все хорошенькие, или, по меньшей мере, привлекательные. И все заняты…
-Ну, что же ты молчишь?
-В семнадцать лет я уже прилично играл на фортепьяно, даже хорошо зарабатывал. Я очень хотел стать профессиональным музыкантом. Занимался год, поступил в музучилище, но получил по специальности «четыре». Обвал.  Меня устроили в радиокомитет. Я – старший техник аппаратной механического вещания, слежу, чтобы магнитофоны работали хорошо. В студиях были замечательные рояли, поэтому я любил дежурить ночью. При этом имел ставку в филармонии… Но всё равно денег не хватало, надо было – «кормить семью».
-Ты женат?
-Был…  У меня были четыре жены…  Ты осуждаешь меня?
-Что ты! Бедный…
-Сейчас никого… На чём я?  Тебе неинтересно?
-Интересно. Расскажи о своих женах.
-Зачем?
-Чтобы лучше узнать тебя.
-Логично… Первая… Меня взяли   в армию. Она обещала ждать. И ждала. После этого я должен был жениться на ней.  Она была замечательная. Честная, верная, человек долга. Наверно, я не любил ее. И она меня не любила. Мы были счастливы, когда она   встретила одного подонка и влюбилась в него…
-А вторая?
-Мы познакомились в поезде. Она была такая милая… Я пожалел ее и   ее ребенка. Переехал в Москву. Образовалась семья… Вокруг нее была странная компания – проститутки, наркоманы, воры. Пьяные старики и старухи… Устроился на работу, чтобы   содержать семью. На завод «Мосмузрадио».
-Что?! А это ещё что? – испуганно вскрикнула Рамат.
—Это сеть радиомастерских по всей Москве. Я был мастером по ремонту магнитофонов, в частности, мастером по вызовам. Вот тогда-то я узнал Москву – ведь вызовы по всей Москве, а я мастер по ремонту «Днепр-11», и наша мастерская обслуживает всю Москву. Неисправности почти всегда стандартные, приехал, починил, получил свой рубль или три, и на следующий вызов. Словом - была бурная личная и производственная жизнь, но это – отдельная история. Может, хватит?..
-Нет, говори.
-Вскоре я оттуда ушел, понял, что сопьюсь – «рубль или три» хватало на бутылку коньяка и такси до дома, тогда все было дешево. Жена выгнала меня…  Немного жил у брата, приходилось ночевать на вокзалах, словом, вспоминать не хочется, тоска сплошная.  Поехал в Воркуту – ресторанным пианистом, там, говорили, денег много. Уехал оттуда, бродил по свету…Тебе не   надоело?
-Нет. Я хочу понять тебя.
-Понять мужчину через женщин, которых он любил?
-Конечно. А как иначе понять?
-Ты - умная.  Итак, я был женат четыре раза.
-Ты уже говорил.
-Прости. Даже рассказывать скучно…
-Третья!
—Это была не женщина…
-Не женщина?!
—Это была гитара! Третья моя жена замечательно играла на гитаре! А я так хотел научиться играть на гитаре!.. Женился… Знаешь, когда мы были абсолютно, немыслимо, счастливы? Когда у нас кончались деньги, и   мы играли на улице, чтобы немножко заработать… Она бросала на землю свой бархатный берет, звенели монетки, потом мы долго считали их… На шампанское всегда хватало…Она умерла… Ее сбила машина… Водитель был пьян… Потом я долго был один. И больше ни разу не прикоснулся к струнам гитары...  Писал стихи.  Печатался…  От скуки еще раз женился…  Она была… она была училка…  Всех воспитывала и всех учила жить…  Прекрасная женщина! Макаренко! Песталоцци!..  Она не смогла меня перевоспитать… Так прошла жизнь…
-Мне нравится!
-Моя дурацкая, никчемная, бессмысленная жизнь – нравится?
-Мне нравится, что ты ни про одну из своих жен не сказал ни одного   дурного слова!
-Я же любил их! Каждую по - своему, но любил!..  Как можно говорить плохо о тех.  кого любишь!
-Можно я…  посмотрю на тебя? Можно?
 Можно…
-Тогда постой спокойно…
 И длинные, прохладные, внимательные ее пальцы побежали по его лицу.
-Не хмурься… не бойся… почему здесь   шрамик?  Упал с велосипеда в детстве?.. Ты не брился сегодня?.. Почему?..  Щеки мокрые?.. Плачешь?.. Какой ты красивый!..  А почему ты приехал сюда?
-Я же говорил тебе… Приехал, чтобы найти свою первую любовь, а она вышла на балкон поливать цветы… Ну и всё! Ты плачешь?
Из её незрячих глаз лились слёзы…
-Плачешь?
-Бедный! Бедный! Бедный! – шептала она. – Если бы я была тогда с тобой!.. И когда ты вернулся из армии… И когда учился играть на гитаре… Всегда, всегда!..
 Она смутилась. Отвернулась. Молчала.
Жуки чувствовал опасность, которая пришла в их дом.
Он торопился отправить Ноговицына в Петербург. Простил долг за проигранные партии. Даже деньги выделил на его отъезд. Лишь бы избавиться от беды. 
 Но была облава на бродяг. Нелегальных эмигрантов. Ноговицына арестовали. Он бежал. Встретил Хвичу. Тот спрятал его в своём танке.
 А потом они поссорились и Хвича застрелил его.
 И похоронил в горах. 
 Рамат проплакала неделю. Ничего не ела. Не выходила из своей комнаты.   
 Потом их жизнь снова пошла своим привычным, размеренным, спокойным темпом.
   

11.
 В просторной гостиной сидели трое. Князь Гиги, президент Академии футурологии. Его сын Жуки. И дочь Рамат.
 На столе стояли вазы с фруктами. Чёрный кувшин с вином. Старинные хрустальные фужеры.
 Лампочки Ильича, то загорались, то гасли.
-Жуки, зажги свечи, - попросил князь.
 Жуки открыл свечной ларец, достал три толстые восковые свечи. 
 Американские спички в пластинках, похожих на гребешок, отсырели и красные их головки разваливались от соприкосновения с коричневой шершавой полоской.
-Жуки, - попросил князь, - мне холодно. Разожги камин.
 Князь Гиги был худ, сед и обладал холерическим темпераментом. Он вдруг оживлялся и снова впадал в неподвижность.
 Жуки спустился в нижние покои, где была кухня и комната прислуги, принес хвороста, поджег газовой зажигалкой.
 Огонёк побежал по сухим веточкам, замер, будто не решаясь гореть дальше, но решился, перекинулся на другие ждущие огня растопырки и стал домашним костром.
 Красноватые блики вспыхивали на стенах, освещая старинное оружие и большой портрет, написанный Дивадом Бакаком сразу после германской войны, в середине сороковых годов.  С портрета смотрела красивая молодая женщина, разительно похожая на Рамат. Её можно было бы принять за испанку, но в Испании ныне редко можно найти такую утончённую и одухотворённую модель, как в Низургии. 
-Налей мне, сынок, вина, - попросил князь Гиги. – И себе тоже. И Рамат…
Жуки поднял черный кувшин с красновато-медным крестом на ручке.
Вино полилось желто-зеленой струей в хрустальное ложе. Пенилось. И пузырьки, которым не хотелось рваться вверх с другими, прилипали к стенкам фужера.
-Что ты принес?! – капризно спросил старик. - Вино прокисло.
 Жуки налил немного вина в свой фужер. Понюхал. Отпил. Подержал во рту, не глотая.
-Оно не прокисло, папа. Оно помолодело. Попробуй. Сладкое…
 Князь попробовал.
-Да, это не уксус! – воскликнул он. – Это мачари... Молодое вино… Сладкое и шипучее.  А ты не перепутал бочки, сынок?
-Нет, папочка, я в этом году не покупал мачари. И никто нам не привозил.
-Мачари опасно пить старикам. Голова будет болеть утром. Посмотри, что у нас там в дубовом бочонке, в самом углу погреба.
-Да, отец.
 Жуки спустился в погреб. Нашел двадцатилитровый бочонок. Выбил пробку.
 Вино было янтарно-жёлтое при свете свечи. Вино из Инархума. При свете солнца оно кажется чуть зеленоватым...,
 Он наполнил кувшин и поднялся в гостиную.
 Князь Гиги сделал глоток, подержал вино во рту.
 И в это время вздрогнули, и стали бить часы. Пробили два… Потом час…  двенадцать… и все не могли остановиться - …одиннадцать… десять… И латунный круг маятника качался неостановимо – девять… восемь… посылая волны сильных, плавных звуков… семь… шесть… И что за препятствие было для них мутные стекла и красное дерево корпуса!  Маятник качался, и где-то там, в пространстве, ответил колокол… И еще один, и еще… Били часы...
 Рамат ощупывала руками стрелки. Они замирали на мгновенье, вырывались и продолжали свое механическое, неостановимое, обратное движение.
-Жуки, - сказала она с беспокойством и попыталась прижать стрелки к циферблату, - наши часы…
-Что?
-Идут в обратную сторону.
-Не понимаю.
-А сейчас опять, как прежде…
-Что? О чем вы шепчитесь? –  спросил старик.
-Ничего, отец, - успокоил его Жуки. - Рамат показалось…
-Что? Что тебе показалось?  Говори быстро. - Он метался взглядом по комнате. – Не скрывайте от меня ничего.
-Ей показалось, что часы наши… тронулись…  «пошли в обратном направлении», —сказал Жуки.
-Такого ещё не было, - задумчиво сказал князь Гиги. – Видимо началось… Ладно, сынок, скажи тост.
-Отец. – Жуки встал, задумчиво посмотрел в южный угол комнаты, где стояли часы, потом в стакан с кипящим вином. –  Отец… Этим сладким, молодым вином я хочу отметить твоё восьмидесятилетие! Ты молод и полон сил…
 Жуки кинул взгляд на отца. Тот сидел, понурив голову, и думал о своём.    Вроде, даже не слышал льстивых слов сына. Вроде бы, жевал что-то или просто пробовал, не болят ли зубы.
-…Ты предсказал ещё сорок лет назад все события, которые свершились в мире… Три войны… Пять землетрясений… Падение империи… И теперь твои труды выдвинуты на Нобелевскую премию. Что тебе пожелать, отец?
 Князь замахал руками.
-Перестань, умоляю тебя… Я услышу эти пошлости от коллег… Послушайте старика, дети мои бедные.
 Он встал. Поднял бокал. Обратился к портрету жены.   
-Посмотри, Нино. Мы сидим, пируем без тебя. Осень за окном. А яблоки - зеленые. Посмотри, Нино. Без тебя мир сходит с орбиты, Нино. Без тебя холодно в нашем доме, Нино… Тебе хорошо… Ты там… А как мне жить в этом мире без тебя! Дети, дети мои. Я горжусь вами. Я люблю вас. Но поймите меня. Когда лишаешься любимого человека – это всё равно, что расчленить своё тело надвое, или оставить только голову… А всё остальное похоронить. Зачем я живу, если нет тебя, Нино?! Зачем мне слава и удача, Нино? Зачем уважение общества?! Если нет тебя, Нино! 
 Горели восковые свечи.
 Но и в их свете было видно – румянец покидал яблоки.
 Груши цвета хаки становились зелеными.
 Оранжевая пупырчатая кожа мандаринов сглаживалась и зеленела.
 Выдержанное вино становилось молодым, мачари, и шипело, как шампанское.
 Но движение времени назад было беспорядочно, как отступление разгромленного войска. Каждый бежал, насколько мог быстро, а кто-то ещё пытался задержаться на своей позиции, надеясь, что сумятица эта временная, и что вскоре прозвучит команда «Вперед в будущее!» А свечи… Одни догорали, а другие возрождались из огарков.
 Одно яблоко посреди других всё ещё было румяным, но коричневое пятнышко на его глянцевом боку уже сокращалось, приближая его к совершенству. 
 Рамат первая   услышала эти шаги за окном. Когда мужчины, зрячие, еще не слышали, она - слышала.
 Да, там кто-то смутный и не вполне определившийся, ковырялся в замке входной двери.
 Она услышала это чирканье ключа. Кто-то пытался проникнуть в недра самодельного механизма, который верно служил им уже не меньше полустолетия, охраняя входную, парадную, дубовую дверь от лихих людей. Детали этого замка были выточены армянским умельцем Гургеном из автомобильной рессоры, но порядком поизносились, и нужно было знание и терпения, чтобы механизм заработал…
 Шаги и дыхание уже услышал Жуки. А князь Гиги, у которого слух был послабее, почувствовал даже не звук, а вибрацию. 
 Они слышали – входная дверь открылась и захлопнулась.
 Кто-то медленно поднимался по лестнице.
 Князь Гиги отпивал вино маленькими глотками и смотрел на дверь. В его глазах не было ни страха, ни любопытства, только усталость от прожитого на земле времени.
 Они смотрели на дверь.
 Дверь приоткрылась, словно от сквозняка, но в тёмном тоннеле не было никого, кроме тревожной пустоты.
 Никто не входил.
-Эй, кто там? – закричал Жуки и шагнул к двери. На всякий случай он вооружился столовым ножом. - Входите! Входите же! Пожалуйста, входите. Гость от Бога…
-Я сейчас, - ответил знакомый женский голос. – Сапоги снимаю… На улице такая грязь…
 Она говорила по-русски хрипловато, с лёгким акцентом, которым так гордятся местные интеллигенты, долго пожившие в Москве.
На пороге возникла госпожа Нино.
Мимолетно взглянула на себя в зеркало.
Её одежда была ветхой и грязной. Но она выглядела лучше, чем в день смерти.
 Гримаса отвращения вдруг вернула её лицу четкость и определенность. А в чёрных, с проседью, волосах князь увидел красную розу, одну из тех прекрасных роз, что принес он на могилу жены. Теперь эта роза была свежим бутоном. 
-Жуки! - приказала она, - Принеси мой халат! Я хочу принять ванну… И чего вы молчите? Не рады моему возвращению?
-Мы рады, мамочка! -  оправдывалась Рамат, пытаясь скрыть потрясение, вызванное столь необычным возвращением.  -  Мы очень рады, мамочка… Сейчас я принесу твой халат… Он чистый и выглаженный…
-Хитрушка! – нежно сказала Нино, - Здравствуй, Георгий... Как же я соскучилась по тебе!..
 Правой рукой она гладила голову князя, а левой теребила его бороду.
-О, смотри – один черный волосок остался! Ты что, покрасил волосы к моему приходу?!
 Князь Гиги прижался к Нино.
-Я потом поцелую тебя, когда приму ванну, - сказала она, соскакивая с его колен. - Этот запах земли достал меня.
-У нас нет горячей воды, мама… - запинаясь, сказал Жуки, - У нас только холодная… Если подождёшь, я нагрею…
-Не беда. Любая вода – счастье…
 Князь ощутил запах земли, но в этом запахе присутствовало и нечто радостное, подобное мартовскому снежному ветру.   
-Я ведь успела, Гоглик, к твоему юбилею!  Я спешила…
И ушла.
 Они слышали, как в ванной комнате, грохотали ведра и тазы. Слышали стоны и сладострастные вскрики женщины, вернувшейся с того света.   
Жуки пощипывал свои тараканьи усы.
-Отец, это что? – спросил он. - Дурной сон?  Или правда?
-Ты видишь свои руки?
-Вижу. А ты?
-Я тоже вижу.
—Значит, это не сон, а правда. Во сне человек не видит своих рук.
—Это она, - сказала Рамат. – Это ее запах. Это ее голос. Мне страшно. Это она.
-Ты не рада возвращению матери? -  гневно спросил князь.
-Я …  я рада, - Рамат прислушивалась к плеску воды в ванной, - Но мне страшно… Мамочка!.. – закричала Рамат. - Там шампунь на полочке!.. Нашла?
Нино плескалась в ванне. Она радовалась ледяной воде.
Там, в могиле, даже на элитном участке, было сыро и зябко.
Нельзя сказать, что холодно, но стыло. А воды, чтобы умыться, не было.
Она смеялась и визжала, как щенок, как женщина в объятьях любимого.
Вода возвращала ей ощущение жизни, радость бытия.
Она смотрела на себя в зеркало.
Ноги были молодые и белые.
Тёмная, мутная, вода старости и смерти стекала с неё в ржавую дыру, образуя грязный водоворот, походивший на заросли лобка молодой крестьянки, не знакомой с ухищрениями парикмахера.
Груди были ещё обвислые, как биллиардные лузы.
Она старалась не замечать их.
Но она чувствовала, как тяжелеют они, и эта тяжесть была приятна.  Но ноги…
Она гладила свои бедра и радовалась гладкой коже. Без вздутий и пупырышек. Шелковистой коже радовалась она.
Она радовалась возвращению. Радовалась своему дому, любящему мужу, сыну, дочери.
Но мечтала уже о неожиданных приключениях и похотливых восхищенных взглядах зрелых мужчин и едва пробудившихся для любви подростков.
Она была женщиной, и ничто женское не было чуждо ей.
Она воскресла и снова стала, наконец, женщиной, - не прахом, не тленом -женщиной!
 И это превращение было не менее страшно и приятно, чем то, далёкое, но не забываемое, её превращение в женщину, когда она, ещё школьница, отдалась своему кузену Ольгерту, так похожему на любимого ею актёра, которого звали Жерар Филипп.
 Она была женщина, она уже распрощалась со своей старостью, и верила, что скоро снова и остро почувствует сладость поцелуя...     Она вышла, затягивая на талии пояс махрового халата.
 Села на колени мужа, поцеловала его.
 Он робко отвечал ей, радуясь и одновременно замирая от страха.
-Ты мне ногу отсидела.
-Гоглик! Ты что ли правда покрасил волосы?  Где твоя прекрасная   седина?
Она засмеялась. Села рядом. Залезла с ногами в кресло. Смеялась.
- Не бойся ничего. Время пошло вспять. Скоро мы с тобой станем молодыми. И будем любить друг друга. Каждый день! Каждое утро! Каждый вечер! Каждую ночь! Любить! Любить!
Князь протянул ей бокал с вином.
 Она выпила его жадно, неприлично быстро, словно и не женщина была, а гусар или гастарбайтер из России.
 Она радовалась теплу жизни, которое наполняло её.
-С каких это пор в нашем доме вместо вина подают виноградный сок? – спросила она капризно
-Жуки, налей маме из того кувшина, что принес.
Нино выпила ещё один бокал.
-Живое вино, - сказала она. – Благодарю Тебя, Господи! 
Она взяла яблоко, которое не успело позеленеть или даже превратиться в цветок, как другие.
Она откусывала кусочек яблока, и кисло-сладкий сок пенился у неё на губах.
Она с улыбкой смотрела, как на теле плода зарастают следы её зубов. 
-Ну, расскажите, как вы жили без меня?
-У нас всё по-старому, - сказал Жуки, - Лучше ты расскажи…
-Что?
-Ну, как… там?
-Там, как и здесь. Холодно. Экономят энергию. Ссорятся… Но, говорят, я видела не всё. Есть места получше и похуже… И совсем плохие…
-Расскажи… Расскажи…
-Да чего рассказывать… Это вы расскажите…
—Вот, послушай, - сказал Жуки и включил телевизор.
Сначала был темный экран. Помехи…
Потом сквозь грозовые разряды послышался голос диктора.
-…Наш президент, который кончил жизнь самоубийством…  Наш президент, которого убили враги… Которого убили друзья… Которого убили случайно… Которого убили неслучайно… Которого похоронили на родине… Которого похоронили на чужбине…  Которого похоронили в трёх разных гробах… Наш президент жив!.. Президент во главе верных ему войск движется к столице… Он воскрешает убитых друзей и врагов… Восстают из пепла дома и храмы… Мосты и памятники… Он оживляет убитых и съеденных животных… Президент обратился к согражданам с посланием…  Президент просит простить его за все испытания, за все тревоги и неудобства, которые он доставил своим подданным… Он отдал жизнь за счастье своего народа… Он просит простить его и не держать в сердце зла к воскресшим воинам, убийцам и насильникам… Не пытать и не наказывать их… Потому что всё поправимо, и всё напрасно… Президент прощает свой народ, который сначала избрал его, а потом предал… Дорогие сограждане, сказал Президент, я призываю вас к сдержанности. Призываю всех вас достойно встретить испытания, которые ждут нас в прошлом… Достойно встретим удары судьбы, которые мы уже единожды испытали когда-то… Впереди нас не ожидает ничего нового и ничего хорошего. История показала, что надежда на независимость в этом мире иллюзорна. Мы все зависим друг от друга. Но большие державы зависимы от малых не меньше, а может быть, и больше, чем маленькие от больших. Вспомните умного телёнка, который сосет сразу двух маток…  Не унывайте! – продолжал вещать диктор. - В конце концов, пройдя через вековые страдания мы вернемся к благословенному и блистательному времени Царицы Рамат и отца её Гроега Третьего…   
 Госпожа Нино опять взяла яблоко, откусила, и кисло-сладкий сок снова пенился у неё на губах.
И снова с улыбкой смотрела, как на теле плода зарастают следы её зубов. 
 Она налила себе ещё вина, и теперь пила, смакуя, маленькими глотками.
-У вас всё так быстро меняется, - сказала госпожа Нино.
-И остаётся, как было, - с улыбкой продолжил Жуки.
-Под горой святого Дивада запустили коллайдер, - сообщил князь.
-А это что? – оживилась госпожа Нино. - При мне такого слова не было в нашем языке. 
—Это такой громадный ускоритель элементарных частиц, - объяснил Жуки.
-Зачем? – спросила Нино.
-Сначала нам сказали, что это убежище на случай атомной войны с Россией.  А потом оказалось, что это громадный ускоритель… Не меньше европейского… И гораздо больше русского.
-Зачем? – снова удивилась госпожа Нино.
-Ну, чтобы не отставать от цивилизованного мира, - сказал Жуки.
-А кроме шуток…
-Чтобы устроить маленькую чёрную дыру, дырочку…  В которую время потечет из будущего в прошлое. – Князь грустно улыбнулся. - Совсем ма-а-аленькую такую черную дырочку…
-Зачем? -  в третий раз спросила Нино.
-Ну… чтобы понять, наконец, что такое время, – ответил князь, и в тоне его было неодобрение. – Я пытался протестовать. Но меня не захотели слушать.
-И что же такое время? – спросила Нино.
-Я отвечу тебе, любимая, словами Блаженного Августина, – сказал князь. – А он выразился примерно так. Я прекрасно понимаю, что такое время, пока не задумываюсь об этом. Но когда задумаюсь, то совсем не могу понять, что же это такое – время…
-Но зачем, зачем, Гоглик, нам знать, что такое время?
-Для человека это расстояние от рождения до смерти, сказал Жуки. – Рулетка длинною в жизнь. У каждого свой нолик и своя последняя цифра. А для разнообразия – рулетка как игра.
-Скажи, зачем нам этот каллайдер?   - не успокаивалась Нино.
-Чтобы устроить взрыв Вселенной, - князь подождал, наслаждаясь реакцией слушателей.  -  Совсем маленькой Вселенной, не больше прыщика на твоей губе… Чтобы понять, как это всё начиналось. Но взрыва, Слава Богу, у них пока не получилось. Зато образовалась дырочка… Она только на вид маленькая… Это как пробоина в днище корабля. И в эту маленькую дырочку устремилось время. Оно только на вид невесомое. На самом деле время давит на нас, сильнее, чем вода в глубинах океана…   
-И Силфит провалится? «Исчезнет?» —в страхе спросила Нино. -  Вай ме! – прошептала она. – Зачем я вернулась в этот ужасный мир!
-Мама, теперь никто не говорит: «Вай ме», теперь принято говорить «вау», - попытался отвлечь её от тревожных мыслей Жуки. -  Время потекло назад только у нас, в Силфите. И потому мы снова вместе. И будем молодеть. Станем молодыми и здоровыми…
-А потом? – спросила Нино.
-Не знаю, что потом, - князь обнял Нино. – По логике станем детьми. Вот почитай.
 Нино пыталась понять, но всё это не укладывалось в её красивой голове.
-Ничего не понимаю, - сказала она. – Абракадабра!
-Нет, ты представь. Черные дыры — это не конечная стадия существования небесных светил. А особые зоны, элементы далекого будущего, откуда время движется в прошлое, в нашу сторону.
—Значит, всё повторится? – спросила госпожа Нино.
-Да, моя любимая,
-И плохое тоже? – спросила она с опаской.
-По логике – и хорошее и плохое…
-Но я снова буду молодой и красивой?!
-Да, моя любимая.
-Тогда будь, что будет!  Выпьем за маленькую черную дырочку! У меня к ней тёплые родственные чувства и надежда, что всё будет хорошо.
-Будь, что будет! – подумал Жуки.
 Рамат   радовалась робко, надеялась, что вдруг и её русский друг Ноговицын скоро вернется из царства теней, и она будет слышать его голос. А её сердце будет радостно биться, когда их руки случайно соприкоснутся. 
 Сквозь треск помех послышался голос футбольного комментатора.
-…Наш президент, который кончил жизнь самоубийством…  Наш президент, которого убили враги… Которого убили друзья… Которого убили случайно… Которого убили неслучайно… Которого похоронили на родине… Которого похоронили на чужбине… которого похоронили в трёх разных гробах… Наш президент жив!..
 С улицы донесся звук выстрела, потом другой, а затем и автоматная очередь. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Вошел Хвича, тот самый троюродный племянник князя Гиги.  увешанный холодным и горячим оружием. И две гранаты болтались на животе.   Он был высок, широкоплеч, склонен к полноте. Лысина не мешала его косичке, а большой нос утверждал мужественность. 
-Радуйтесь! Империя погибла! Империя погибла! – закричал он с порога. - С победой! Империя пала!  Ура! Да здравствует президент!
 Меж тем на экране телевизора возникло отчаянное лицо диктора другого канала.  Он повторял то, что они уже слышали.
-…Президент просит простить его за все испытания, за все тревоги и неудобства, которые он доставил гражданам страны. Президент прощает свой народ, который сначала избрал его, а потом предал… Дорогие сограждане, сказал Президент, я призываю вас к сдержанности. Призываю  всех вас достойно встретить испытания, которые ждут нас в прошлом… Достойно встретим удары судьбы, которые мы уже единожды испытали когда-то… Впереди нас не ожидает ничего хорошего. Но в конце пути...  Не пугайтесь прошлого, оно не страшнее будущего… Во всяком случае мы знаем о нем больше и сможем подготовиться к выпавшим на нашу долю испытаниям…
 Снова пошли полосы и волны по экрану. И голос диктора, искажённый грозовыми разрядами,
 снова повторял срочное сообщение.
-Ура! Да здравствует президент! – закричал Хвича. – А вы чего не кричите? – спросил он озадаченно.
-А чего кричать? «Никто кроме нас не услышит…» —сказал разумный Жуки. 
И выключил телевизор.
-Если честно, - сказал князь Гиги, - мы были достойны жизни, которой жили до сих пор… Но в прошлом тоже нет ни надежды, ни смысла.
…Бой часов еще не затих, когда за окном заиграла  шарманка, и две эти механические мелодии сцепились, как шестеренки, потом туда же ввинтилась остро зурна…
 Рамат напряглась, прислушиваясь к шагам на улице, а потом в прихожей. Шаги были знакомые, дорогие… Неужели он? Неужели и его не миновало воскресение?
В гостиную медленно и торжественно вошел Ноговицын.
 Он был другой. Он был странный. Он как будто не знал цели своего прихода.
Он ломко замер в дверях, с трудом дотянулся до затылка.
Долго шарился там, под волосами, ковырял пальцами, нашел что-то.
 С интересом разглядывал пулю. Покатал ее на ладони.
-Кто это? – испуганно спросила госпожа Нино.
—Это русский… - сказал Жуки. – Он помогает нам по хозяйству.
 Ноговицын меж тем негромко говорил, будто сам с собой. При этом смущённо улыбался.
-Так странно… Зима… А здесь пахнет фиалками… В могиле не так душно, как мы думаем… Земля рыхлая…  Видел ли свет в конце тоннеля?.. Вроде бы видел… Только не понял – туннель это или газовая труба.  Кто-то взял меня за руку и повел… Я подумал – наконец-то… Так странно… Зима, а пахнет цветами… — Это рай? -  спросил я. Но не дождался ответа. Чья-то грубая сила рывком вырвала меня из рая и выбросила сюда… на свалку за мусульманским кладбищем… Если можно, мне бы одежную щетку…
Ноговицын замолчал, разглядывал Хвичу.
-Я хотел догнать тебя, чтобы завершить наш спор… - сказал Ноговицын Хвиче. -  Ну, тот, о царе  Илкари… Но ты так быстро бежал…
Хвича неловко улыбнулся.
-Я думал, это не ты, брат, а совсем-совсем чужой и неживой призрак.         
 Рамат, натыкаясь на стулья, пошла к Ноговицыну на голос. Опрокинула китайскую вазу. Прошла равнодушно по бесценным черепкам. Приблизилась, обняла.
-Ты здесь, Юра? Ты вернулся к нам?
-Я здесь.
-Живой?
-Не плачь… Я жив… Видишь?
 Он утер слёзы, поцеловал её мокрую руку. Постоял молча. Потом потрогал свой затылок…
-Даже крови нет… Так обыденно… так естественно… так просто… Никакого затмения. Никакого противостояния планет… И никакой черной луны. Там, на кладбище, выкапывают своих близких и несут в город…  Ищут убийц… Чтобы выстрелили и оживили убитых ими… А меня никто не искал. Я сам откопался. Дайте мне зубную щётку. И, если можно, я приму душ, а уж потом сяду за стол…
 Ноговицын говорил это, как в трансе, словно видя всё это сейчас сквозь стены старого силфитского дома.
-… Там несчастные убийцы в ужасе прячутся или пытаются убить себя… - продолжал он, оглянувшись.  Их ловят и заставляют стрелять…
-Налейте мне вина, - сказал Хвича. – Я хочу тост сказать.
-Говори. – Жуки протянул ему рог.
…Ноговицын рассматривал своё лицо в зеркале. Умывался и полоскал рот. Он оживал. Он улыбался своему отражению…
 А Хвича говорил, держа в руке рог полный вина.
-Я не самый старый и, возможно, не самый умный… И даже, может быть, не самый красивый парень. Не знаю, на что имею право…  И я никому не уступлю права сказать на этих замечательных и радостных поминках, то, что я думаю. Пусть наша дорогая тетя Нино увидит в этой ситуации всё то хорошее, что живые видят редко, только мертвые… Госпожа Нино, у вас были такие ясные и счастливые глаза, когда я много лет назад… Я маленький мальчик, продавал фиалки на углу у вашего дома… Как я завидовал господину Гиги, что у него такая красивая и добрая жена… Я представлял, как он ложится в постель, согретую вами… - Он растроганно всхлипнул и утер слёзы. - Не могу говорить… Я боюсь старости… Я не знаю, что это такое на самом деле, но чувствую – это нечто отвратительное. Если время действительно потекло назад, спасибо Ему за подарок нам всем, за счастье умереть молодыми!  И я одобряю политику нашего президента и правительства в вопросах этого самого траханного коллайдера… Время старости кончилось! Ура! Наступило новое время, где вы, госпожа Нино, будете снова красивой и молодой, и мужчины нашего города будут сходить с ума от запахов, исходящих от вас, и ласкать вас в своих нечистых, но таких горячих и искренних снах! Прошу всех выпить до дна!
Он поднес рог ко рту, но поперхнулся и вылил вино обратно в кувшин.
 Хвича ударил себя кулаком по лбу.
-Но что в городе творится! Я шел и стрелял для храбрости… А из земли поднимались покойники и шли за мной… Поднимался кто-то и шёл…- Он взглянул в окно. - Посмотрите, вся улица полна ожившими трупами… Они целуются и угощают друг друга кислыми помидорами.
-Да, угощают друг друга помидорами, - подтвердил Ноговицын. – Вот я принёс парочку... 
—Это начало томатной революции! – Закричал Хвича. - Да здравствуют мёртвые, поднявшиеся из могил!.. Да здравствует большой адронный коллайдер! Да здравствует маленькая черная дыра! Да будет нашей судьбой прошлое!
-Господи, безумие какое! – сказал Жуки и закрыл ладонями уши. – Как будто лозунги ЦК КПСС!
-Больше не будет войн и политических убийств, - сказал Ноговицын. – Будут только воскресения.
-Подождите радоваться, - сказал князь Гиги. - Так было в сорок пятом... В День победы… Возвращались те, на кого пришли похоронки. Но потом всё снова пошло старым путем… Скорее всего, это политический фокус… Сговор политиков с сектой Вуду…  Но, может быть... Возможно… беззаконие людей породило беззаконие природы… Этот проклятый коллайдер… Это наше стремление быть всегда первыми в мире…
-Не первыми, вторыми, - поправил Хвича. – Первая пусть будет Америка. Зачем нам первыми, нам и вторыми хорошо.
-Я предупреждал на последнем заседании Академии, - продолжал князь Гиги, - что землетрясения неспроста, и наводнения неспроста… Землю зудит… Она живое существо… Она чешется… Она хочет избавиться от паразитов… От нас… Сынок, включи телевизор. Послушаем. Это всё так интересно!
-Хватит политики, - запротестовал Жуки. - Пусть Ноговицын сыграет нам что-нибудь веселенькое.
Ноговицын сел к инструменту. Задумался. Попробовал. Рояль был настроен.   
Его руки тосковали по клавишам.
Это была старая музыка, музыка его детства. Глен Миллер. «Серенада Солнечной долины»
Князь Гиги и госпожа Нино влюблено смотрели друг на друга. Лица их молодели.
 Ноговицын повернулся к ним. Перестал играть. Улыбался.
-Счастливы, кто не помнит прошлого… - сказал Жуки. – Им не страшно.
-Мы всё помним, - важно сказал Хвича.
А Ноговицын вспомнил время, когда он был молодым и играл со своими друзьями в кафе и ресторанах, и в здравницах в Сухуми, Сочи и Новом Афоне.
…Вот, играю Глена Миллера, – думал Ноговицын. -   Говорят, Андропов тоже любил джаз. Он даже был похож внешне на Глена Миллера, что породило легенду.  Миллер, якобы, не погиб, а бежал в СССР и впоследствии стал Генсеком КПСС. Может и так. А может – фантазии. Иногда верю. Иногда не верю. В нашей жизни всё может быть…
 Ноговицын вспомнил вдруг когда-то увиденный им по ТV репортаж.   На каком-то острове, или островах, мелких…  Ресторан… Играет оркестр Глена Миллера. Естественно, по его аранжировкам…
 В памяти путалось…
…- Тэкс Беннеке… Был у Миллера такой тенор-саксофонист и певец, он поет в «Серенаде...» «Чаттануга-чу-чу» - главная партия. Еще на нем такая шапочка, вроде бы от солнца, хотя дело происходит зимой. Причем, он? Не соображу, давно видел. Народу как на барахолке, все туда рвутся. Американцы...  Кажется, вспомнил! Некий саксофонист там играл - ну, вылитый Тэкс… А может быть, я это придумал...
Хвича стукнул Ноговицына по спине, прервал его воспоминания.
-Что тебе? – очнулся Ноговицын.
-Ты снова будешь утверждать, что царь Илкари Второй бежал в горы.
-А как будто не так было?
-Наши цари никогда не бежали! – закричал Хвича. - Они уходили…  чтобы молиться… И обмануть врага. Пошли на улицу, поговорим.
-Пошли.
Они вышли, и через некоторое время Рамат услыхала выстрел.
 Хвича вернулся один.
-Ты убил его? – спросил Жуки.
-Второй раз убиваю, а он всё живой. Пусть заплачет мама его!  Сколько этих русских ни убиваешь, они воскресают, как зубы дракона.Ноя его убил…  Убил, - бахвалился Хвича - И контрольный сделал… для верности…  На всякий случай…
-И он снова лежит перед нашим домом? – озаботился Жуки.
-Да, но я отвезу его в горы и там похороню… - Сказал Хвича. -Там, в ущелье… Если снова воскреснет, долго идти придётся…
 Они не слышали, как бесшумно, едва касаясь пола своими красными шерстяными носками, вошла Рамат.
 Она прислушивалась напряжённо.
Услышав слова о гибели Ноговицына, она закричала:
-Убийца! Убийца!
Она бросилась на кузена, как рысь, разодрала ногтями ему щёку.               
 Хвича отбивался, смеясь. Размазывал кровь по лицу, смотрел на пальцы и смеялся.   
-Он был мне, как брат! Как сын! - кричала Рамат.
-Какой брат?! Какой сын?! Видели мы таких братьев! Как он смотрел на тебя!  Старший брат!.. Он хотел тебя, как женщину! Нет больше старшего брата! И ты должна не плакать, а смеяться!.. Империя пала!


  12.
…Ноговицын вылез из могилы. Светила полная луна.
 Он чувствовал лёгкий озноб. Руки сводила судорога. Да ещё этот мерзкий вкус во рту.
 Всю эту ночь Ноговицын мучился, маялся между вечным сном и сумеречным бредом. 
 Ему виделись лица женщин, которых он любил.  Они не хотели покидать его душу. Он любовался ими. Стремился приблизиться, но они в последнюю секунду меняли облик и исчезали. А он шептал имена, которые помнил.
 Инда! Денеза! Янина! Маргарита! Людмила…
Луна была необыкновенно большая и красная.
 Такой большой она бывает только один раз в одиннадцать лет, когда Земля сближаются с Луной на минимальное расстояние. Астрологи называют её Белой Луной.
Но сегодня она была красная, хотя и называлась белой.
 Румяная, она взлетала над горами во всей своей красе, хотя и не давала такого контрастного и яркого света, как чёрные луны.
Не было привычных синих теней.
 Воздух светился розовым, а небо было чёрным.  Это опасное сближение вызывало в душе Ноговицына древний страх перед возможной космической катастрофой, перед возможным концом земного человечества.
 Луна, казалось ему, раздумывала, упасть ли ей на Землю, или отложить до следующего опасного сближения.
 Кладбищенская земля оживала.
 Словно тысячи муравьев вздыбили почву.
 Земля шевелилась, как кожа лица, под укусами комаров. Вздувалась чёрными прыщами. Из этих черных язв вылезали люди, которых с трудом можно было назвать людьми.
 Оживающие трупы, нелюди, вылезали из могил и недоуменно рассматривали себя, свои разложившиеся руки и ноги. Стряхивали с себя червей, и те сначала лежали неподвижно, не понимая, почему их оторвали от пиршества, а потом скрывались в норах.
 Ноговицын увидел женщину, склонившуюся над лужицей. Она всматривалась в своё отражение и пробовала расчесать, распутать пальцами свалявшиеся волосы.
Ему показалось, что это Алиса… Но он не рискнул подойти к ней.
 Он пытался разобраться. Исподволь рассматривал существ, которые возникали из земли поблизости от него.
 Глаза оживали на мертвых лицах. И сами лица становились живыми.
 Эти существа не понимали, где они, и не знали, что с ними происходит.
-Извините, можно вас спросить? – прошептал кто-то, ещё не вполне определившийся. - Как вы думаете — это чистилище?
-У православных нет чистилища, - строго ответил молодой труп с реденькой бородкой. 
-А я католик…
-Так и чеши себе в Рим. И не приставай с глупыми вопросами. 
-А скитание душ в космосе?
-Да, заткнись ты, мистик траханный!
-Где мы? – спросила маленькая девочка. – Мне страшно.
 Ей никто не ответил, только Ноговицын погладил её тёмную головку.   
 Волосы были ещё холодными и неживыми, но из-под них уже пробивалось живое тепло.
-Без паники, господа, - сказал верзила в камуфляже, очень похожий на Хвичу. Но нельзя было определить, кто он, потому что часть головы и лицо отсутствовали.  -Сейчас кого-нибудь пришлют за нами, и всё прояснится.
 А Ноговицын подумал – ну вот, оказывается на том свете такой же пейзаж и такой же воздух, и такой же ветерок. Наверное, здесь и порядки такие же, как на земле, в том реальном мире, который я покинул.
 Значит, нужно теперь вспомнить всех знакомых праведников и женщину - адвоката, которой он остался должен триста рублей за такси. На всякий случай…
 Как ни старался, а праведников среди своих знакомых он не мог вспомнить. У всех был какой-нибудь изъян, грех. Вроде бы, ничего плохого не делали, но и хорошего нечего было вспомнить. А это ли не тяжкий грех! Или слишком острили и вольны были в разговорах. Смеялись над всеми. Иронизировали. Или вроде, соблюдали всё, как полагается, постились и не грешили в пост, но в глазах… в глазах была такая жажда греха! И любострастие непотребное.
 Ноговицын дотронулся до затылка. Пальцы стали липкими. Он лизнул палец.  Это была кровь. Она была солоновата на вкус.
 Воскресшие люди медленно двигались по тропе к долине, которая светилась в ночи.
 Ноговицын решил идти со всеми, но прежде оторвал белую шелковую подкладку в пустом, шикарном, ящике красного дерева, в котором никого уже не было.
 Этот ящик, гроб, превращался в дерево.
 И все гробы превращались в деревья, и теперь это был молодой лес, а не кладбище. Но земля по-прежнему пучилась и исторгала из своих недр всё новые и новые гробы, из которых вылезали люди-нелюди…   
-Товарищ! - услышал он знакомый, хриплый, голос.
Нищий старик, тот самый ленинградец, схватил его за рукав пальто.
—Вот, где встретились, земляк! Как тебя занесло сюда?
-Искал мою первую любовь. Ну, я ведь тебе говорил…
-Анфису?
-Алису… А ты, как очутились здесь?
-Меня обвинили в шпионаже и застрелили «при попытке к бегству».
-А я с другом выпил вина…  А потом мы поспорили. Царь Илкари Второй убежал от Могит-хана или просто ушел в горы, чтобы молиться? Да вот он… Друг… Его зовут Хвича… Опять будет спорить о превратностях той давней битвы и подлости русских… Только отрастёт голова, спорить начнёт. А я не хочу спорить… Два столетия прошло.  Зачем мне спорить о том времени!
 Ноговицын спрятался за старика, но Хвича увидел его и бросился обниматься.
-Ноговицын, собачий сын, как я рад тебя видеть.  Как хорошо, что ты ожил! Не с кем поговорить по душам? Турки не понимают по-нашему. Они впертые парни, с ними не поспоришь. А американцы смеются надо мной… Только русские могут так вот тепло, так по-родственному слушать, как я ругаю их…
 Ноговицын потрогал затылок. Кровь застыла и была уже, как пригорелая каша на стенках котелка.
-Вишь, Хвича, до чего нас душевные беседы доводят, - сказал Ноговицын.
-Да я не со зла, я не хотел тебя убивать. Просто палец, вот этот, привык… нажимать на спусковой крючок.
-А ты как сюда попал?
-А! Подорвался на фугасе. Ну, давай поговорим. Очень люблю с тобой беседовать. Жаль здесь вина не достать, а то бы посидели…
 Он присел на могильную плиту с портретом улыбающегося молодого человека.
-Как его звали? Гнатхав Инаипик…  князь… - прочёл Хвича.
-У вас на одного крестьянина по три князя, - сказал Ноговицын. - Пошли.
-Куда? – спросил Хвича.
-Куда? Куда? Куда все, туда и мы, - сказал Ноговицын, - По дороге поговорим…
-Ладно. А это что за человек?
—Это мой земляк. Старик из Питера.
–Илья Аполлонович Чегуров, - представился старик...
-Хвича.
-Честь имею.
-Об одном прошу, – сказал Хвича, пожимая руку старика. - Что хочешь ругай, только нацию не задевай!
-Да нужна мне больно ваша нация! Носитесь вы с ней, как дурень со списанной торбой.
-Да, куда ты идёшь? Куда тебя черт несет? – закричал Хвича, догоняя Ноговицына.
-Ищу свою любовь. Ищу свою юность, - бормотал Ноговицын. – Где она? Ау! Ау!..  Она поливала цветы…
-Совсем с ума сошел человек, - посочувствовал Хвича. - Любовь поливала цветы?! Она что, дождь или лейка?
-Дождь… Дождь… Она была, как веселый дождь… - Счастливо улыбнулся Ноговицын. 
-Да знаю я эту историю! – вдруг помягчал  Хвича. – Перестань думать о ней. Она жена другого. Её нет больше…
-Нет, ты послушай. Дождь, и в то же время - девушка. Ты слушай. Она поливала цветы… И вдруг – муха… пчела… маленькая такая, свинцовая… пчёлка – в висок...  А я из Питера ехал, сказать ей… Понимаешь, четыре раза женат был, а её забыть не могу…
-Так поехали, - решительно сказал Хвича. — Вот мой танк. Он тоже оживает. Смотри, башня встала на своё место, а у меня уже не полголовы, а целая…
 Танк, и, взаправду, превращался из кучи металлолома в боевую машину, годную к эксплуатации, способную стрелять и крушить всё на своём пути.   Правда, он долго не заводился, но потом помчался по бездорожью, обгоняя медленную, как кровь из неглубокой раны, струйку, змейку воскресших людей, бредущих от кладбища к городу.
Темная слепая змея двигалась к зареву в котловане между невысоких гор.
 На небе к этому времени были уже два светила - Солнце и Луна. А звезд не было. Луна поблекла, а на зимнее Солнце больно было смотреть.
-Стоп! – сказал Ноговицын. — Вот её дом. Проезжай дальше, Поставь своё чудовище за углом, чтобы не напугать её…
 Во дворе пятиэтажки женщина развешивала белье – белое, красное и синее…
 На виске - пятнышко темное, родимое, родное… Засохшей крови пятнышко. Примета смерти.
 А глаза живые, ласковые, тоже родные. Голубые…
 А рядом малышка смуглая, армяшечка, приземистая, тугобровая. С такими густыми ресницами, что цвет глаз неразличим. Будущая Шемахинская царица… За юбку мамину держится.
-Здравствуй Алиса.
-Здравствуй, Ноговицын.
-Узнала?
-Узнала.
-Не изменился?
-Изменился. А я?
-Ты всё такая же! Ты всегда прекрасна!
Алиса счастливо улыбнулась. Как будто улыбнулась, потому что разговор этот в нём, мнимый разговор. Как бы…
-Узнала?
-Узнала.
-Дочка?
-Внучка.
-Анжела?
-Конечно.
 У них так обычно.  Если девочка, то первая Анжела, Ангел, а последняя- Харика, что по-ихнему «хватит!».
-А ты что, только с того света и сразу стирать?
-Да, они ж без меня совсем запаршивели... Вот приведу дом в порядок, тогда отпразднуем моё возвращение. Придёшь?
-Нет.
-А я размечталась – поиграешь для меня, как раньше… Фантессу… Или «На солнечной стороне улицы».
-Давненько не виделись...
 Анжела   враждебно смотрела на Ноговицына.
-Трудно жить? - спросил он.
-Всем трудно.  Но нас участок выручает. Картофель, виноград… Яблоки…  А я шью. Ты ведь помнишь. Меня машинка выручает... Зингер. Прабабушкина. Заходи… Сок свежий – только отжала…
-Петрос дома?
-Уехал в Куку за рыбой.
-Ладно, в другой раз зайду… Когда он будет дома… твой муж…
Это не настоящий диалог, мнимый.
Ноговицын представил его таким, как будто они, правда, говорили.
Но не говорили они, и не могли говорить.
Она развешивала белье – триколор, а он смотрел на неё.
Этот мнимый разговор не понравился ему.
А она не узнала Ноговицына. Думала, эти трое - бродяги ждут, когда она войдет в дом, чтобы украсть её простыни и ночную рубашку…
Не узнала…
А он видел из-за плеча Хвичи, как она молодела, превращалась в шестнадцатилетнюю, ту, которую он любил когда-то...
Она бросила наволочку в корзину, вглядывалась, будто вдруг узнала его и радовалась. Будто и не прошло тридцати лет. Будто тогда это было, не сейчас.
-Неужели узнала? – подумал он.
 И улыбнулся и уже в мыслях преодолел расстояние, отделявшее его от неё, но почувствовал спиной присутствие соперника, самца, которому она принадлежала теперь.
 Петрос прошел рядом, даже задел его локтем, и улыбка эта, и эта радость предназначались ему, Петросу, а не Юрию Ноговицыну.
 У Петроса был плоский затылок борца. И коричневая кожаная куртка ладно сидела на сильной спине.
 Алиса что-то сказала ему, и он обернулся, взглянул на трёх бродяг, но не узнал Ноговицына.   
Он поцеловал Алису, взял на руки внучку и скрылся в подъезде. 
Хвича присел на корточки у стены дома. Ноговицын сел на старую покрышку. А Чегуров прямо на землю. Грелись на солнышке, молчали.
Чегуров порылся в земле и протянул Ноговицыну осколок зеркала. Но прежде вытер его о штаны.
Ноговицын увидел мешки под глазами и страдальческие глаза человека, которым был он. И седую щетину на щеках увидел Ноговицын.
-Сам себе противен, - подумал он.
Он долго смотрел в зеркало, счищая засохшую кровь...
Узнала – не узнала? Вот в чем вопрос. Не дает ответа, сука...
-Да, видок у тебя, - сказал Хвича. – Так тебя родная мама не узнает, не то, что первая любовь…
Хвича уже освоился со своим воскрешением, стоял перед ним в полном вооружении, бодрый и свежий.
-Может, мне шлёпнуть тебя ещё разок? - задумчиво спросил он.
-Бесполезно, я опять оживу, - сказал Ноговицын. – Такое время, Хвича. Бесполезно все, что умели раньше… 
—Вот ведь вы какие, русские! – засмеялся Хвича. - На вас патронов не напасешься. И зачем ты приехал к нам?
-Я здесь когда-то жил, Хвича. Здесь прошла моя юность. Я знал твоего отца. Немало вина выпито с ним. Я знал твою мать… Я был влюблён здесь в девушку… Ты видел её сейчас… Да в неё все были влюблены… Вот приехал, а ты убил меня… А её тоже кто-то шлёпнул… Я только хотел увидеть её и поговорить… Просто поговорить!
-Вах! Как интересно! Что с ними говорить! Их надо целовать! Их надо обнимать! Ласкать! Их надо брать! А для разговоров – друзья. Когда я слышу разговоры женщин, ничего не понимаю. Будто сороки трещат. У них нет ума. Только волнение. У них не человеческий язык… У птушечек  моих птичий язык...- вдруг запел он. – На окне моём сидят-поют читеби-гвритеби, птички-невелички… Крошечки клюют с ладони моей…
-Хвича прав, побрейся хотя бы, - сказал Чегуров.
Старик нашел осколок стекла и стал скоблить Ноговицыну щёки. Капельки крови выступали на коже… Было больно, но эта боль отвлекала от горьких мыслей
Алиса снова поливала цветы.
Ноговицын помахал ей рукой. Но она пожала плечами и ушла с балкона.
Во дворе её муж, Петрос, гулял с внучкой.
Поздоровались. Поговорили.
-Я так счастлив, - сказал Петрос, и посмотрел на балкон, где не было Алисы, были только её цветы.
-Я рад за тебя, - обнял его Ноговицын.
А сам тоже смотрел на балкон, ожидая, что увидит её.
-Только я боюсь, - сказал Петрос.
-Чего?
-Если время пошло назад… - Петрос задумчиво рассматривал Ноговицына.
-Что?! Молчи! Не говори этого, - попросил Ноговицын.
-Нет, но подожди ты! Если время пошло назад… - Петрос назидательно поднял палец, и ироническая улыбка тронула его толстые губы. – Если время пошло назад, - повторил он, - то Алиса скоро снова станет твоей. Понял?
-Нет! – закричал Ноговицын. – Я не хочу! Я не хочу! Я уже люблю другую… Господь всегда даёт нам свободу выбора. Если она выбрала тебя, если ты выбрал её, пусть будет твоей до конца жизни. А мне хватит и воспоминания о нашей первой любви… Пусть будет ваша жизнь счастьем!
-Что ты знаешь о нашей жизни! Испорченная пластинка… Каждый день одно и тоже. Один завтрак, один обед, один ужин, одна постель… Тридцать лет одно и то же… Хоть бы взглянула на кого… Чтобы мне переживать, гневаться, ссориться. Мстить. Она святая!
-Святая, - согласился Ноговицын.
-Но я-то не святой! – сказал Петрос.
-Я тоже не святой! – торопливо признался Ноговицын.
-Ничего, с такой женщиной ты станешь святым, - сказал Петрос.  - Хочешь не хочешь, а станешь святым...
-Я не хочу быть святым! – закричал Ноговицын. — Это гордыня.
-Придётся, - издевался Петрос. - Никуда не денешься. Адронный коллайдер работает. Маленькая чёрная дырочка, и всё! разрастается. Всё летит в прошлое…  В п…! Это судьба. - Он рассмеялся. - Скоро я буду молодой и холостой, а ты влюбишься в неё! Первой своей любовью влюбишься... - Он утирал слёзы, выступившие от здорового неудержимого хохота. - Тебе некуда деваться! Скоро ты станешь мужем своей первой любви!
-С кем это ты разговаривал? – спросила Алиса, когда Петрос вернулся в дом.
—Это Юрий Ноговицын…  Лабух… ну, музыкант... Помнишь, он был влюблён в тебя… И ты, вроде тоже была влюблена в него.
-Нет, не помню… Ноговицын… Не помню.
 Она боялась покраснеть, и потому покраснела… До живота покраснела…  Даже шею белую и плечи охватил пожар… Огонь, затаившийся так глубоко, что казалось будто и не было в её жизни никакого огня и пожара. А он был. Уголёк. Тлел до поры…
 Петрос, её муж, подумал, что, может быть, она говорит правду. Это устраивало его. Если, и в самом деле, забыла, неплохо. Но обидно…
Почему обидно, он не мог объяснить. Пытался.
 Как-то не по песне получалось… - думал он. - Лучше бы не забывала первой своей любви. А то ведь если что, и меня забудет. Память у женщин короткая, как волосы у лысых мужчин, так что ли, говорят русские?..
 Ему так хотелось, чтобы всё было по песне…
Ноговицын уходил, не оглядываясь.
 По традиции люди преувеличивают значение первой любви, - думал он.  - Всё забывается… Первая любовь, как первый глоток вина.  И всё!
 Ноговицын не знал, как это у других людей.
Он знал про себя чуть больше и не всегда однозначно. Но не любил таких разговоров. Стыдился.
 У него в детстве было несколько счастливых дней и несколько счастливых ночей.
 Счастье было связано со звёздным небом. Он и теперь любил ночью лежать на траве и смотреть на звёзды. Если набраться терпения и затаить дыхание, можно ощутить движение Вселенной...
Он любил смотреть на огонь…
Плыть ночью по спокойной воде…
Чувствовать рядом тепло любимой женщины – обожал... 
 В детстве было постоянное чувство оскорбительного рабства. Он не знал, почему. Его ведь любили. Всегда любили, как дорогую вещь, как золотое колечко. Как дорогой камушек.
А он мечтал разрушить это рабство, и, прежде всего, семью.
Он не хотел быть объектом любви. Он хотел любить.
 Но при этом устраивал взрывы, обливал с крыши проходивших по улице людей, а став взрослым создал вариант Гимна Советского Союза в ритме Рок-эн-рола.
Играл его на джем-сейшенах.
Он жаждал ненависти со стороны любивших его людей.
Он не знал почему, его ведь любили.
Его наказывали, били…  И при этом любили.
А он не хотел быть объектом любви. 
Школа прибавила ненависти.
Бедность, постоянный голод забывались только, когда он читал книги.
Из книг возник образ красивой любви.
 Чувственную любовь он познал рано, в таком же возрасте, что и герои «Тысячи и одной ночи». Отсюда и желания скорее стать взрослым и делать всё не как надо, а как хочу.
 И ему, мальчику грезилась «дама сердца». Бариче… Лаура… Изольда… Да, Изольда. Она ведь тоже была слепой девушкой… Как Рамат…
-Нет первой любви, - бормотал он. – Нет никакой первой любви. Её придумали дураки для утешения дураков. Есть только первый обман… Второй обман… Самообман… И последующие обманы и самообманы… Любовь – самый сильный наркотик...  И самый большой обман, и самообман…
Но есть первая женщина.  Первую женщину невозможно забыть.
 Она сказала – я хочу, чтобы ты запомнил это на всю жизнь. Я хочу, чтобы ты искал меня в других женщинах и передавал им красоту и доверчивость, и щедрость, и счастье, которые сейчас между нами…

   13.
 Ноговицын и Чегуров снова тряслись в танке. Хвича сидел за штурвалом. Чёрный шлем танкиста делал его лицо ещё более мужественным. Чёрная косичка спокойно лежала на широкой спине.
 Улицы были пустынны. Где-то вдали пробежал мамонт. Бродили не совсем дозревшие до жизненного состояния трупы.
 На перекрестке проспектов Илеватсура и Независимости мимо танка пробежал Харика, а с ним овечка, беленькая, голубоглазая, с розовым бантиком.
 Но Хвича увидел не овечку, а даму с собачкой, красивую, стервистую, блондиночку. Миниатюрную.
 Носик у неё был остренький, курносенький, и она поводила им налево и направо, вынюхивая добычу. Она была и овца, и фиалка, и гюрза одновременно. Но тосковала по теплу и доброте.
 Она вела на поводке   старого пса, безродного дворнягу. Но вела так гордо, будто на поводке у нее был мастиф.
 Хвича не мог не остановиться при виде такой роскошной барашки. Он сходил с ума, когда видел блондинок. Он высунулся из люка.
-Мадам-джан.
 Она даже не взглянула на него.
-Мадам- джан, конфетку хочешь?
-И большая у тебя конфетка, кретин? Акбар, к ноге.
—Это не Акбар, мадам, это Харика. Наш дворовый пес. Раньше в колхозе работал сторожем, а теперь горожанин.
-Господин Хвича, спасите меня, - заскулил Харика. – Эта барашка совсем меня затрахала… Я нашел овечью шкуру. Утащил себе на подстилку в будку.  Просыпаюсь, а рядом барашка беленькая, тёпленькая, спит и похрапывает. Я сначала хотел съесть её, а потом пожалел.  Теперь меня на поводке водит. Никогда больше не буду заниматься благотворительностью. Хотите, я подарю её вам?
Барашка-джан улыбалась, с вызовом смотрела в глаза Хвиче.
 Ему нравились такие штучки. А ей – такие, как он.
-Как тебя зовут, прекрасная блондинка?
-Жанна Баранова, - её голос звенел серебряным колокольчиком.
-Можно, я буду звать тебя Барашка-джан?
-Зови, как хочешь. Только не ори. Говори чуть потише.
-Я дарю её вам, господин Хвича, - важно сказал Харика.
-Хороший подарок к Рождеству. Так откуда, говоришь, у тебя эта барашка?
-Из старой овчины, господин Хвича… Я заснул, а проснулся, смотрю - она рядом… Значит, не приснилась…А куда мне, старому кобелю, такая прелесть? Её ведь ещё и кормить надо. И одевать. И защищать…
-Хо-орошая барашечка! – похвалил Хвича.
-Берите, господин Хвича. Мне она, вроде, ни к чему. И съесть нельзя, и в работе мешает. Берёте?
-Надо подумать… Такая беленькая, хорошенькая… Юра, как ты?.. Брать или не брать?
Ноговицын пожал плечами.
-Пожалуй, возьму, - сказал Хвича.
-Эй, Барашка-джан, это твой новый хозяин, - зарычал Харика. - Иди, иди к нему… Подожди. Дай, поцелую на прощанье.  Не поминай лихом, сладкая! Вроде бы я тебя не обижал.
Он смахнул лапой скупую мужскую слезу.
-О, кей, собака, о, кей! - сказала Жанна, снимая с него ошейник. – Свободен, пёс. Никаких проблем! Никаких претензий! Никаких слёз!..
Жанна бросила ошейник с поводком Хвиче.
-Держи, бычок. Теперь твоя очередь…
-Эх, какая хорошенькая барашка у меня была!.. – заскулил Харика. - Зачем всё это?! Только к одному закону привыкнешь, а уже другой свои права доказывает. Только к нему приспособишься, старый достаёт!.. А теперь вообще не понять – и жрать хочется, и не поесть всласть. И пить хочется, и не напиться. И, вроде, умираешь, и снова жив…
-Ты прав, пёс! Одна пуля убивает, другая оживляет, одна калечит, другая лечит… Поди разберись… - ответствовал Хвича.
-Я бы сказал так, господин Хвича, непонятно, невесело, тревожно... Где урвёшь, а где сблюёшь. Где проглотишь, а где подавишься. Счастья вам, господа, удачи! Барашка- супер! Для мужского шашлычка…  Хай!
 Харика побежал к мусорному контейнеру. Там шла драка между крысами и воронами из-за объедков, выброшенных поваром турецкого ресторана. И Харика воспользовался случаем, чтобы украсть кусок пиццы с ветчиной.
-Собачье счастье! – сказал Хвича.
На языке низургов это означало удачу.
-Собачья жизнь! – сказал Чегуров.
Что для русского значило -   хуже не может быть.
-Сударь, если вы мой новый хозяин, разрешите задать вам несколько вопросов, - подняла руку Жанна Баранова, и сразу стала похожа на ученицу девятого класса.
-Говори, - разрешил Хвича и умилился, глядя на Жанну. – Ноговицын! Посмотри, какая прелесть! Какие глазки голубенькие! Как чирикает по-нашему! Говори, душенька! Говори, Барашка-джан моей души!
 Он обнял её.
 Она отстранилась.
-Меня зовут Жанна…
-Жанна… Прелестное имя!
 Он снова обнял ей, поприжал бравируя своей физической силой.
-Руки! – она ударила его несильно, будто дразнила. - У тебя крыша есть?
-У меня крыша поехала от тебя, Жанна! – прохрипел он.
-Нет, я не о том, глупенький! Жилплощадь есть у тебя?
-У меня железный замок, красавица! Дворец на гусеницах! Вот! Мой хлев! Мой дворец! Вот! - Он похлопал ладонью по броне танка. - Залезай!
 Жанна задрала узкую юбку, чтобы не мешала. Полезла на танк. Разодрала колготки. Выругалась грубо, потрогала пальцем дыру на колготках, и, наконец, огляделась внутри боевой машины. 
-Хочу, чтобы здесь была мягкая мебель и телевизор! И газовая плита.
-О, кей, всё будет. Всё будет для тебя, Барашка-джан. Как ты захочешь. Как скажешь.
-Кормить меня будешь?
-Вах, о чём ты?! И кормить буду, и поить буду. А когда жарко – в море купать буду. В джакузи шампанского налью…
-Я есть хочу!
-Поедем со мной на охоту, что-нибудь и тебе перепадёт.
-Я вегетарианка, между прочим. Яблоки, груши. Виноград… можно киви…
-Каштаны!
-Можно и каштаны…
-Гозинаки.
-Баты-буты, миндаль в персиках, фейхоа…
-Можно и фейхоа!
-Чурчхела, салат, цветная капуста…
-Помидоры, огурцы, баклажаны…
-И ещё хочу эту маленькую лесную грушу. У неё темно-коричневая мякоть и винный вкус… Забыла, как называется…
-Панта! –закричал Хвича. - Я тоже её лоблю.
-Панта!.. Точно! - Обрадовался Ноговицын. - Какая радость была пойти в лес поздней осенью и найти десяток этих сморщенных, невзрачных, комочков!.. Они были наполнены соком, похожим на портвейн...
-Всё будет, ребята! Всё будет! – воодушевился Хвича. - Если мы катимся назад, в то время, когда мы были вместе, когда у нас было всё, кроме хаммеров и танков… Что ты там бормочешь, Барашка-джан? Говори членоподобно!
-Членораздельно, - поправил Ноговицын.
- Зачем мне раздельно? Я хочу, чтобы всё в мире было членоподобно! – упорствовал Хвича. – Я научу тебя, барашка, мясо есть. Со мной не соскучишься. 
Меж тем Жанна, сложив молитвенно руки, устремила глаза к небу.
Ноговицын прислушался.
– Давать иль не давать? – Размышляла она вслух. — Вот в чем вопрос. Что лучше для души – терпеть желанья яростного века или, на море бедствий ополчившись, покончить с ними?  Умереть, уснуть в монастыре. – И сама же отвечала себе. -  Нет! Нет! Давать! Давать! Давать! Тому, кто жаждет…  Тому, кто обезумел от желанья… Тому, кто умереть готов без ласк моих… Давать! Давать! Давать...
-Ты знаешь Шекспира, девочка? – удивился Ноговицын.
-К несчастью… - Смущенно оправдывалась блондинка. - Издержки всеобщего образования. Мои родители заставляли меня учить Шекспира с четырех лет. И я возненавидела Гамлета и Офелию. И полюбила Розенкранца. А он, сука, трахнул меня и рванул в Израиль.
-И ты страдала?
-Ещё бы! Это была моя первая любовь.
-Ты помнишь его? – спросил Ноговицын.
-Конечно, - удивилась Жанна.
-Ты, что, барашка-джан! Ты что говоришь! Зачем?! Любовь должна быть свежей и горячей, как люля-кебаб… Потом, конечно, и разогреть можно… Но это кощунство - умирают специи… - посетовал Хвича. -  Забудь его! Я лучше!
-Пошел ты! Я до сих пор люблю его, моего Лёнечку. Утром думаю - умереть, уснуть навечно! Уснуть… Быть может, благие сны увидеть… А вечером всё то же. Давать! Давать! Давать! До тошноты, до отвращения. До скотского экстаза. Спасать мужчин от извращенья… От любви друг к другу… Ведь кто бы снес презренье гордых, притесненье сильных, любви высокой боль, закона леность, и спесь властителей без утешения таких, как я?!  Спасать и утешать - моя судьба…
-В твоих молитвах, нимфа, ты помяни мои грехи, - скромно попросил Ноговицын.
-Тебя я буду вспоминать в молитвах. Ты импотент?
-Нет, я люблю другую.
-Понятно. Сочувствую тебе, несчастный. Но если будет плохо, приди ко мне, и я тебя утешу.
 Чегуров встал на цыпочки, чтобы дотянуться до волосатого уха Хвичи, и прошептал.
-Хоть ты достоин, тварь, судьбы такой, беги скорей!  Она ведь ****ь, путана, проститутка, способная блудить направо и налево!
-Молчи, старик. Что делать мне?! Лишь женщине такой моё открыто сердце… Таких люблю… И мне других не надо…
-Тогда останови свой танк! Твой замок на колесах! Пешком дойду до кабака   и выпью за твоё здоровье.
 Чегуров ловко соскочил с брони. Шел по улице. Бормотал и возмущенно размахивал руками.
 Он скрылся во дворе турецкого ресторанчика, где вместе с Харикой они одержали победу над крысами в борьбе за существование и заключили контракт о вечной дружбе. И подняли чьи-то недопитые бутылки кока-колы опять-таки за вечную дружбу Низургии и России.

       14.
…- Есть люди, которым любовь не нужна, - думал Ноговицын. - Но даже, если бы она не нужна была никому, я всё равно бы любил.  Хоть кого-нибудь. Хоть самую некрасивую. Хоть самую злую. Я не могу не любить. И не спрашивай меня больше, не развращай умными вопросами. Я – глупый.  Очень глупый… Мне в лом роль мудреца. Я такой же, как ты, Рамат, слепой мустанг… Но для дорогой наездницы могу и под седлом ходить. Меня ничто не остановит, даже ад. Я знаю свои слабости. Родная моя, слепая девочка.  Я не мудрец… Я – слепая лошадь на току. Как ты… Веревка мешает с круга сойти…  Я мальчишка. Я не хочу быть мудрецом… После наших разговоров, Рамат, молиться невозможно...  Вот помолился. Почти спокойно говорю: «Почти спокойной ночи, госпожа Рамат!..» Я не очень верю, что мужчины и женщины — это разные виды. За мою долгую, слишком долгую жизнь, я видел столько разных хитро закрученных характеров! Столько закидонов судьбы. Причем, самые интересные люди никогда не умещались в рамки закона. Нет, нет, не думай!.. Я консерватор, традиционалист и натурал. Но у всех всё по - разному. И каждая женщина, как кошка, непредсказуема и прекрасна. Ты не поверишь, я всех помню и всех люблю. Хотя... первая любовь… Сколько лет назад?! Не скажу… Не скажу…  Наши отношения, госпожа Рамат, похожи на затянувшуюся японскую чайную церемонию. Мы сидим на циновках. На тебе фиолетовое кимоно. На мне чёрное.  Мы говорим молча. Пьём чай без сахара маленькими глоточками. И облако кажется Млечным путём. Спутник - Вифлеемской звездой. А твои прихоти и капризы… Иногда ты внимательна ко мне, и я чувствую пронзительную, мучительную радость, как в отрочестве…. Иногда - будто не видишь меня, и я умираю...
-Юра, ты видишь сны?
-Конечно, вижу. Вот сегодня… Кошмарный сон… Мне сегодня ночью, в полубреду представилось, что посреди православной России вырос Вавилон, большой мегаполис из бетонных плит, облицованных мрамором, и церкви, тоже из бетона, и священники в золоте и изумрудах. Службы справляют под хеви-метал. Причащают самогоном. Брызгают святой водой на прихожан из водяных пистолетиков. Для vip виски. Фонтаны из водки. Жратва. Секс-шопы. А вокруг    на захламлённой умирающей земле, в полуразвалившихся хибарах и землянках копошатся тоже пьяные существа, мои братья и сестры… Мы…
-Я не хочу! Мне страшно!
-Всё. Молчу. Прости.
-Ты мне напомнил одного человека… У нас был знакомый писатель. Знаменитый. Я очень любила его. Но он, бывало, как выпьет, начинает уверять всех за столом, что он убил человека… Ну, и всякие там другие гадости о себе… Я возненавидела его, хотя знала, что это неправда, что все это трёп! Я добилась, чтобы его не принимали у нас… Чтобы он не приходил к нам...
-Он что, правда, убил человека.
-Он кичился этим, а тебе зачем?! А тебе зачем говорить гадости о себе и о своей стране.
—Это правда! Правда!
-Не понимаю!
-Ты послушай.
-Не хочу слушать. Я не верю. Никогда, никогда не смей при мне говорить такие гадости. Даже думать не смей.
-Понимаешь, я заглянул в себя, нашел люк и заглянул… А там – грязь… эгоизм… трусость… Окаменённое бесчувствие…
-Эй, почему ты замолчал? Ты здесь?
-Я здесь.
-Прости меня, но я не хочу слушать о тебе ничего плохого… Мне страшно… Что вы за народ! Как вы любите придумывать про себя всякие гадости! Зачем?! Когда-нибудь ты сочинишь историю, что в тебя влюбилась слепая девушка, а ты… на мансарде спал с ее матерью…
 Он молча протирал уши чайных чашек. Эти затейливые фарфоровые ушки чайных и кофейных чашек. Они особо уязвимы.  Рамат страдала, когда её пальцы, её глаза, ощущали следы пищи, оставшиеся после небрежной мойки. Ему было стыдно. Стыдно. Стыдно.
-Тебе ведь нравится моя мама?
-Она очень красива.
-Красивее, чем я? Чего ты молчишь? Ты видишь её во сне? Все мужчины видят её во сне…
-Я не видел её во сне.
-А меня?
-Тебя тоже не вижу. А ты? Ты видишь сны?
-Вижу.
-Не может быть! Как ты можешь видеть сны, если никогда ничего не видела?! 
 Жуки слушал, приложив ухо к холодному стеклу двери. Но там было тихо.
-Какие я вижу сны?.. Я покажу тебе мои сны…- Отвечала она тоже беззвучно. - Пошли… Только я завяжу тебе глаза, чтобы ты был, как я, и ничего- ничего не видел...  Тихо, очень тихо…  Чтобы нам никто-никто не смог помешать…
 Госпожа Нино не выдержала, вытащила фляжечку коньяка «Греми», сделала один маленький и два больших глотка.
 Жуки не позволил больше, отобрал фляжечку.
 И снова приложил ухо к стеклу.
 Они уже не могли не подслушивать. Это стало привычкой и даже содержанием их душевной жизни.  Они стали зрителями цирка, где на арене их девочка укрощала старого осла, выдававшего себя за тигра...
 Жуки едва успел втолкнуть Нино в нишу за большим старым шкафом. Дверь распахнулась, и они увидели Рамат и Ноговицына с черной повязкой на глазах.
 Жуки задержал дыхание, когда они проходили мимо, чтобы сестра
не почувствовала его присутствия… Чтобы не застукала их в таком недостойном положении достойных людей.
 И всё же, когда они проходили мимо, Жуки заметил улыбку Рамат и отнёс её в свой адрес. И похолодел. 
 Рамат меж тем быстро и бесшумно вела Ноговицына по коридору, в который выходили двери всех комнат. Будто и не было её слепоты.
 Она открыла потайную дверь.
 Ноговицын споткнулся о порог. Ударился головой о притолоку.
 Они замерли в страхе. Прислушивались…
 Тишина усиливала их страх.
 Казалось, вот- вот прозвучит выстрел, и дом наполнится топотом солдатских сапог...
 Но было тихо…
-Пусть будет то, что будет…- сказала Нино шепотом. - Может быть, судьба отпустит нашей девочке немного радости…  Если время потекло вспять…  Она скоро превратится в ребенка… И никогда не узнает любви…
 Ещё два больших глотка коньяка.
 Ноговицын, как бы защищаясь от неведомой опасности, протягивал правую руку вперед на уровне лица…
…По винтовой лестнице они поднялись на второй этаж.
 Рамат открыла дверь… 
-Не бойся, - сказала она.
 Дверь скрипнула по-птичьи - «Здря - сте». А потом закрываясь - «Приеи-вее-тик!».
 Ноговицын незаметно сдвинул повязку, чтобы была маленькая щелочка… 
 Он не мог так долго не видеть. Но вокруг был плотный мрак.
 Хождение вслепую, неизвестно куда, лишало его уверенности. И наполняло страхом…
-Смотри, - сказала Рамат. — Это мои сны.
 Возникли звуки. Стало светло. Проскакал всадник… Пели птицы… Где-то далеко тявкала собака… Был полдень в горах…
 Ноговицын почувствовал озноб…
 Закричал петух...
 И стало тихо и тепло, потому что Рамат закрыла окно. 
 Сентябрьское солнце покусывало руку Ноговицына. 
 Рамат улыбалась и смотрела на него ожившими счастливыми глазами.   
-Юра, это любовь?
-Не знаю, госпожа Рамат
-Мне…мне жарко …И колени подкашиваются… когда слышу твой голос. Что же такое любовь?
-Любовь — это сладкая боль, госпожа…  Зачем вам она?
-Я никогда не испытывала... Я так   волнуюсь…  Я чувствую твоё тепло, господин Ноговицын… Даже издали…
-Ты чувствуешь моё тепло?.. Как змея?
Рамат заплакала вдруг.
-Что с тобой, госпожа девочка?.. Что с тобой, милая?
-Ты назвал меня змеей… Гадюкой!..
-Гадюкой?  Да нет же, нет, госпожа!.. Я только хотел рассмешить тебя…Это шутка!
-Дурацкая шутка!.. Я так боюсь змей!
-Не плачь, милая!  Пожалуйста, не плачь! И не бойся. Это еще не любовь. Это… это томление плоти.
-Томление   плоти? Какая гадость! А что же такое любовь? Я же не волнуюсь, когда слышу голос Жуки, а от голоса Хвичи мне страшно…  И это еще не любовь?.. Да?..  Нет?.. Ты сам сказал, что волнение - не всегда любовь… Ты сказал –это волнение плоти…
-Не знаю, не знаю, госпожа моя!.. Я не мудрец… И не психиатр… Я просто лабух, музыкант.
-Ноговицын! Что такое любовь?.. Скажи скорее!.. Я умираю от волнения!
-Ты никогда не целовалась?
-Почему ты не хочешь сказать, что такое любовь?
—Это можно понять, только когда полюбишь…
-Поцелуй меня!  Что же такое любовь? Я слышала… я слышала, как тяжело дышат и стонут отец и мать, когда спят в одной постели…  Ты не слушаешь меня! Я совсем запуталась. Я не сплю и не ем. Я с тобой разговариваю днем и ночью… Нет, просто сама с собой, но с тобой… Беседую, рассуждаю обо всем на свете……  Ну, нет сил с тобой не разговаривать! А кто такие обезьянки? Мне очень интересна эта теория, думаю, подкрепленная практикой.
-Обезьянки… Ну, такой тип… характер такой… Они крепко держатся за шерсть матери-судьбы, которая прыгает с ветки на ветку, в лесу жизни. Крепче держись, а то упадёшь! Это принцип их жизни… Ты ведь спрашивала меня уже.
-Я обезьянка?
-Ну, выходит так… Красивая обезьянка… Котята, другие, они бегают, где хотят, ничего не боятся… Кошка всегда рядом… Она всегда защитит.   
-Ты котенок?
-Выходит, так… 
-Нет, ты не котёнок, ты кот! Котяра! Знаешь…  Я совсем запуталась. Я не сплю и не ем… Я с тобой разговариваю днем и ночью, не пишу, нет, просто сама с собой (с тобой), беседую себе, рассуждаю обо всем на свете…

 Они говорили и говорили. Они будто пели, как птицы, и не заботились, что часто повторяли одни и те же слова и мысли.
-Извини, что заставила тебя переживать, и что молчу иногда целыми днями... Что не улыбаюсь и не целую тебя, когда ты ждёшь. Мне страшно… Время убегает сквозь пальцы...
-Прости за все. У меня такой скверный характер…Знаешь?
-Знаю… Неужели я похожа на змею?
-Да нет же, нет, госпожа. Рамат!.. Это шутка! Нет, ты похожа на госпожу Нино.  На этот портрет.
-Я не видела его. Но я часто ощупываю его… Ощущаю пальцами… Пытаюсь понять, по следам кисти, какая я буду в старости…
-Ты никогда не будешь старой, Рамат. Ведь время теперь течет назад.
-У нас нет будущего. Только прошлое. И память угасает.
-Ты скоро снова станешь девочкой, Рамат. Пойдёшь в школу… В десятый класс. И будешь забывать всё, что тебе внушали в девятом… А потом в девятый... И тоже забудешь всё. И так до первого класса, пока твоя память и твоё сердце не очистятся, не освободятся от всего мусора, и лжи, от всей глупости, которую тебе внушали все эти годы, чтобы оболванить тебя… Чтобы заставить тебя забыть твою высокую человеческую сущность. Ты забудешь всё и станешь забавным, счастливым, любимым ребенком…
- Не забуду! Я не хочу забывать!  Я не хочу забывать тебя, Юра!.. Я всё помню… Вот, послушай… Однажды у тети, в деревне я лежала на солнышке. Приползла змея и устроилась греться у меня на животе. Я так испугалась, что хотела закричать, но понимала, что она укусит меня. Она сама уползла, а я долго болела после этого… Я не хочу забывать тебя, руссо!  Мне было тогда четыре года… Я никогда не забуду тебя, русский!
 Он вкладывал в эти слова совсем другой смысл, он не мог напрямушки спросить, познала ли она любовь, близость…, и она поняла.
-Кто бы польстился на меня?!
-Ты так красива!
-Нет, я никогда не целовалась до тебя… Один мужчина хотел меня поцеловать, когда я была у бабушки в деревне… Мне было тогда тринадцать… Но мой дядя Геваргий убил его. И бросил его в реку…
 
Она понимала, что Ноговицын – простак в этой древней игре и обречен на поражение. Он легко играл в лото и шашки, а это был шахматы, может быть даже возникшая пять тысяч лет назад в Китае игра го.
…Однако уже через час, придя в каморку Ноговицына, нервно передвигая табурет, вставший на её пути, она забыла о своих сомнениях. 
-Знаешь… «У меня был котенок в детстве», —говорила она. - Он так пел… Я до сих пор, когда плохо, пою песни, которым он меня научил…
И она замурлыкала громко и так похоже, что Ноговицын поверил, что она котенок, а не обезьянка.
-Неужели все русские мужчины или хамы или идиоты?!- вдруг тихо спросила она.
 Не его, себя спросила.
–Подойди ко мне!  Обними!..  Мы обречены с тобой…
 Ему послышалось «Обручены». Но он, даже поняв ошибку, ослышку, был потрясён.   Пока не было сказано этих слов, похожих на заклятье, можно было балансировать на грани дружбы и флирта, как бы танцевать польку или менуэт, и длить это восторженное, почти детское, бескорыстное состояние бесконечно, до естественного его затухания. Но когда эти слова произнесены, начинается другая жизнь…
-Что там? Что ты увидел там?
-Пушинка.
-Ну и что?
-Да, я никогда не видел такого… Что-то странное…
-Что? Что там происходит?
-Понимаешь, она такая маленькая, светящаяся… Она летает… Но не как все. Она делает перелёты. Вот она летит от тебя ко мне, как маленькое пушечное ядро… как НЛО. Вот, села мне на рукав. Три… два… один… Летит к тебе… Остановка, и снова ко мне… И опять к тебе… Заряжается от меня и летит к тебе… Заряжается от тебя и летит ко мне…
-Скажи, а это важно?
-Что?
-Ну, это... 
Жуки и Нино замерли в темном коридорчике, подслушивали, пытались понять, что происходит за дверью.
Шорохи, шепот, молчание и вдруг легкий вскрик.
-Я убью его! - Жуки рванулся к двери.         
-Нельзя!– Нино удержала сына, - Теперь их нельзя убить порознь…  Ты же не станешь убивать сестру…
-Отца хватит удар, когда он узнает…
-Он не узнает… Зачем ему знать! Может, еще ничего не произошло…Так, целовались…
-Произошло! Произошло! Я ведь мужчина, я ведь знаю…
-Отец идет!.. Ищет тебя… Иди, отвлеки его… Поговори об этом… адронном коллайдере… И о черной дырке … Ты так редко говоришь с ним… Я подожду немного… Вдруг Рамат понадобится моя помощь… Иди, Жуки, иди… Нельзя, чтобы он сейчас пришел сюда…
 А за дверью было тихо…
…Когда Ноговицын, принимал душ, он увидел в зеркале молодого человека – темноволосого, с несколькими седыми волосками в бороде, мускулистого, а за своей спиной молоденькую девушку, в которой узнал Рамат…

  15.
-Время летит назад, Юра. Скоро мы станем детьми, - подумала Рамат и прижалась к нему. - Расскажи мне ещё раз подробно твою жизнь, чтобы понять, куда нас ведет обратное время.
 Но он сладко спал рядом с нею и становился юношей во сне.
Он почувствовал её дыхание, словно бабочка летала над щекой и над его губами, и улыбнулся, не открывая глаз.
- Несчастный русский…  - подумала она.
 Она знала, что в мире происходит что-то противозаконное. Не умещавшееся в памяти и логике прежней жизни человечества… Что время пошло вспять, в прошлое…  Но не зеркально, а потоком, в котором соединялись миллиарды индивидуальных судеб и времен. Что прошлое теперь не может быть стабильным и окостенелым, потому что миллиарды агрессивных сущностей хотят изменить то, что людям казалось до сих пор неизменным и вечным, как пирамиды Египта. Хотели изменить то, что не осмеливались даже языческие боги – изменить прошлое.
…Горели восковые свечи. Они не уменьшались, будто бы даже росли, но оставались в своих пределах, хотя и казалось, что они растут. В их свете день был синий и темный, как ночь.
 Связки сухих фруктов на стене, подвешенные здесь для аромата, распрямлялись, набухали сладким осенним соком. И одна из ниток оборвалась, и яблоки рассыпались по комнате.
 А потом стало     видно – румянец покидал яблоки. Груши цвета хаки становились зелеными… Оранжевая пупырчатая кожа мандаринов сглаживалась и зеленела… На нитках вместо плодов топорщились цветы. И лепестки облетали и ложились на старый ковер.
 Движение времени назад было беспорядочно, как отступление разгромленного войска – каждый бежал, насколько мог быстро, а кто-то ещё пытался задержаться на своей позиции, надеясь, что сумятица эта временная и что вскоре прозвучит команда «Вперед, в прошлое!» или «Назад, в будущее!»
                ……………..
 На следующее утро Хвича и Жанна остановили танк в предгорьях Силфита. Они вылезли из своего стального дома, расстелили скатерть на мартовской траве. Разложили «что Бог послал» - немного хлеба и цицматы, зелень, называемую в Европе - крессалатом.
 Хвича ползал на коленях по первой шелковистой траве, отыскивая молодую черемшу. Вырывал её тёмными от пороховых газов пальцами, и казалось ему, что он мальчик. А может и, правда, так было. К тому шло.
 Они ели не спеша хлеб   с крессалатом и с обожанием рассматривали друг друга, как будто впервые увидели нечто особенное, отличающие их от других мужчин и женщин.
 Они радовались солнцу и солнечному мартовскому ветру. Радовались своей молодости и желанию, которое бродило в них, как мачари.
 Небо было синее-синее, и далёкие белые хребты светились на нём.
-Красивая моя, - сказал Хвича, - я не знаю, какая судьба свела нас. Не знаю, какая судьба ждёт нас.  Но никогда-никогда я не был так счастлив…
 Жанна скромно опустила глаза и стала собирать букетик фиолетовых цикламенов.
 Хвича протянул к ней руку, чтобы обнять, заграбастать, сделать её продолжением своей плоти, но она неожиданно легко вскочила на ноги и отпрыгнула от него.
 Он тоже вскочил, не так легко, как она, но всё же горец был, привычен был к   ходьбе и бегу по крутякам.
 Смеясь, он побежал за ней, пытаясь поймать, а она с лёгким призывным смешком убегала от него, от его жадных рук.
 Они похожи были на двух жеребят, на двух молодых осликов, ошалевших от весны… Им нравилось бегать друг за другом. Эта бессмысленная игра содержала   свой глубокий смысл.
 Наконец, Хвича остановился. Он тяжело дышал.
-Поехали, - сказал он зло, скрывая может быть не зло, но огорчённо точно… - Поехали…  Отвезем госпоже Нино цветы.
-А как они называются? – дразнила его Жанна.
-Фиалки!
—Это не фиалки, а цикламены, - сказала Жанна, - Ты что, бычок, ботанику не учил?..
-Не всё ли равно, - удивился Хвича. - Цветы – они и есть цветы… Только я не «Бычок», а «Бичо»! Ты ведь знаешь немного по-нашему. Бичо - это мальчик. А бычок вон там на горе пасётся… 

Вся семья была за столом, когда колокольчик возвестил о приходе гостей.
Ноговицын пошел открывать. Впустил Хвичу и Жанну.
 Хвича преподнес свой маленький букет госпоже Нино, с поклоном поднёс, с церемонным уважением
 А Жанна подошла к Рамат, сунула ей в руки свой букетик.
-Ты мне очень нравишься, - сказала она и поцеловала Рамат в щеку.
 Рамат прижала цветы к лицу.
 Прохлада и тонкий аромат исходили от них. Для слепой девочки, как для комнатной собачки, это был знак свободы, сладкой пыткой, воспоминанием о том, чего не было у неё в жизни, но должно было быть. В этом тонком аромате смешались запах цветов и запах простой незамысловатой, не обремененной комплексами, любви Хвичи и Жаны. 
 Рамат искала посуду, в которую она могла бы налить воды и поставить цветы.
 Жанна опередила её, сняла с полки белый фарфоровый кувшинчик.
 Их руки столкнулись, и Рамат, кивнула ей в знак благодарности, как бы признавая в ней не овцу, а человека. И тревожную близость двух красивых женщин вдруг почувствовала она.   
 А Хвича меж тем рассказывал.
-На южном склоне совсем тепло… Я так смеялся… Собирал цветы и смеялся… Кто я? Мальчик, собирающий фиалки… Ха-ха-ха! Я давно так не смеялся…  Потом мы поехали, и я остановил танк на майдане, там у моста, и стал продавать фиалки… Никто не купил!.. Они убегали… А я так смеялся. Они все меня боятся. Куда вы? Куда, глупые? Не надо денег! Весна! Цветы! Берите всё!.. Я бедный маленький мальчик. Всего один абаз за букетик! А они, дураки, убегали… Ну, я пострелял им вслед для смеха…
-К чему было рисковать, Хвича? – сказала госпожа Нино. - На южном склоне небезопасно.
-Хотел ей мой участок показывать, - он кивнул в сторону Жанны, - Жениться хочу! Решил.
-Ну, и как? – спросила госпожа Нино. – Она согласна?
-Она-то согласна, - сказал Хвича. – Но я ведь поехал показать ей нашу родовую крепость и мой дом… И вдруг вижу: на месте моего дома чужой танк стоит. В десять раз больше моего. А вокруг детишки бегают, и бельё на верёвке сохнет… Я подъезжаю, а он гаубицу разворачивает… Ну, я моментально рубашку разорвал на себе белую, высунулся из люка и машу: не стреляй, мол, уезжаю сам, по доброй воле… И уехал… Участка жалко. Но танка еще жальче. Мне за него Мерседес предлагают турки… Жалко, если бы испортил…
-Ты, что ли, пьяный, Хвича? – спросил князь Гиги.
-Немножко есть.
-Как тебе удалось? Вся страна в похмелье, а похмелиться не может!
-Удалось.
-Расскажи, парень
-Я всё это время в Турцию езжу. Напьюсь и домой… Но теперь и этого не надо будет. В народе говорят, вроде всё скоро вернётся, как было раньше…
-Что возвращается? – в тревоге спросила госпожа Нино. - Говори яснее.
-Одна старая ведьма сказала, что всё снова перевернется. А я и сам вижу… Моя пушка иногда снова стреляет, как смерть… Не как жизнь… Как смерть… Я сегодня хотел его оживить…
-Кого? – спросила госпожа Нино.
-Да, одного тут, вы его не знаете, госпожа Нино…- ответил Хвича. - В прошлом году я убил его… Хотел оживить…  хотел вне очереди… Вот, кольцо дали с брюликом… Стреляю, а он не встаёт… Стреляю, а он не дышит… Только клочья летят… Стреляю, а он лежит мёртвый… Думаю, патроны отсырели. Другой рожок вставляю. Стреляю, а он не оживает. Тогда они все на меня пошли, и я, правда, испугался. Я понял – что-то новое пошло, новый ветер. Новый такой ветерок. Куда дует, пока не ясно. Я, что ли, виноват? А они – на меня! Я по старой привычке выстрелил… И тот упал… Я ещё выстрелил, и другой упал… Я думал, нет больше на мне крови! Я думал, не будет больше… Господи, сколько мне ещё убивать! Господи, дай мне сил! Зачем ты их оживлял, Господи, если снова всё сначала?!
-Успокойся, Хвича, успокойся! – госпожа Нино подошла к нему, обняла прижала его голову к себе.
-Я ведь не всё вам сказал… - сказал Хвича, отстраняясь. -  Когда всё это происходило, когда я стрелял, они падали, а я думал – ну, вот, слава Богу! Наконец! Всё по-старому! Напьюсь. Буду пить и балдеть! И готовиться к встрече с Всевышним!..


16.
 Рамат опустилась на колени и плоско ощупывала пол ладонями. Коснулась края гобелена.  Пальцы ее ощущали цвет. Синий, чистый, прохладный, цвет креста. Таким она ощущала день. Смутный, неровно   теплый, цвет красного фона. Она искала узелок, свободный кончик нити. Нашла, потянула, стала наматывать синюю, шерстяную нить на обрывок газеты. От красной, теплой, плоскости фона взметнулось тепло.
-Ты здесь? – спросила она.
-Я здесь, - улыбнулся ей голос Ноговицына, - Я буду наматывать клубки.
 Руки их не спешили расстаться. Они встретились, как две ласки на узкой тропе в траве, на  берегу  реки.
-Эй, ты здесь? – спросила она.
-Я здесь. Вот моя рука.
-В мыслях ты где?.. – Она не дождалась ответа. - Когда мы разберём этот ковер, ты уедешь, да?
-А ты не разбирай.  Он сам распадется.
-И ты уедешь?
-Если мы очень захотим, постараемся… Я не уеду…
-В прошлом нельзя постараться, – сказала она. - Ты еще здесь?
-Я здесь.
 Рамат умело и быстро вытаскивала нитки из гобелена.      
 Ноговицын сматывал клубки.
-Рамат! - Мысленно позвал он, но она услыхала.
-Что? - Спросила она.
-Рамат! - Еле слышно позвал он.
-Что? - опять откликнулась она.
-Рамат! – закричал он.
 Теперь она молчала. Её пальцы выдёргивали нитки из основы.
Вошла госпожа Нино. Бесшумно вошла и без стука. Молча смотрела, как Ноговицын сматывает клубки шерсти.
-Я смотрю на ваши руки, господин Ноговицын…
Он опустил голову, боялся взглянуть на неё
-Вас… вас любят женщины… Но вас любят глупые женщины… Вас никогда не любили и не будут любить умные женщины… Знаете почему? Вы бесперспективны… Вы не амбициозны. Вы больны… русской болезнью… Вам достаточно счастья, дарованного вам судьбой. Вы не хотите завоевать весь мир. А втайне каждый мужчина должен жаждать власти и богатства. Ненасытно…
Ноговицын молчал. Его рука поймала руку Рамат и сжала её.
Рамат отдёрнула руку и продолжала работать.
-Ты что, не видишь, она ребенок… - сказала вдруг госпожа Нино с угрозой, переходя на «ты». - Ей скоро будет пятнадцать… Тебя посадят… Она ведь девочка…  -Госпожа Нино обернулась к Рамат.  – Ты не верь ему, доченька.  Эти русские… Они безумцы… Фантазёры… Они всегда морочили нам голову, а мы, старые и мудрые, верили им… Как мы заблуждались! Как мы были наивны! Верили им. Верили в их прекраснодушие… В воздушные замки…  В какую яму упали мы вместе с ними!.. – Она помолчала и добавила: - Что ты в нём нашла?!
 И госпожа Нино вышла из комнаты.
-Ты здесь? – спросила Рамат.
-Я здесь.
Он попытался обнять её, успокоить, но Рамат отстранилась.
-Не надо! Пожалуйста, не надо! - сказала она.
Он отвел Рамат к постели. Уложил настойчиво, но не грубо.
-Не надо! Пожалуйста, не надо! -  повторила она. - Ненавижу! Ненавижу всех вас!  Ненавижу…
У неё так, бывало, с детства – вдруг охватывала ярость и нелюбовь ко всему.
Потом она раскаивалась и плакала. Но не могла сопротивляться этим тёмным порывам.

Ноговицын догнал госпожу Нино в коридоре.
-Простите меня, господин Ноговицын, - сказала Нино. -   Мне стыдно и неловко перед вами… Я даже люблю вас, господин Ноговицын! Как побочного сына любимого мужчины… Мы задыхаемся, задыхаемся без света, господин Ноговицын… Наше внезапное обнищание… Демократия, которую мы так ждали… и старость, от которой я пыталась уклониться… Пожалейте нас! Не осуждайте!..
-Нет, нет, что вы! Я знаю, как это трудно! – сказал он. – Это вы простите меня. Я доставил вам столько хлопот… 
-Почему вы покраснели, господин Ноговицын?
-У меня… как бы это вам сказать, был слишком насыщенный, слишком необычный день.  Мне бы посидеть часок там одному, в мансарде. Просто посидеть в кресле. Смотреть на крыши и ни о чем не думать… И понять, кто я на самом деле… Можно?
-Вы очень возбуждены сейчас, слишком взволнованы, чтобы оставлять вас одного, -сказала госпожа Нино.
-Не надо… Прошу вас!  Пожалуйста, не надо…
-Вы излишне впечатлительны.  Пошли, попьем чайку. Посмотрим телевизор.

-Нет, нет. Я должен побыть один… кое-что обдумать. Совсем не то, на что вы намекаете…      
  Ноговицын медленно поднимался по лестнице, открывал дверь мансарды.
-Смотрите, Ноговицын, чтобы никаких глупостей! - закричала ему вдогонку госпожа Нино. - Я верю, что вы порядочный человек!
-Будьте спокойны, госпожа Нино. Мы не принадлежим себе…

 Ноговицын затворил за собой дверь.
 Сел в кресло.
За окном лил дождь. Ливень. Город Силфит казался выцветшей гравюрой.
-Почему так одиноко? Почему так грустно и одиноко мне? – думал Ноговицын.
 Он пытался найти объяснение в судьбах своего народа, потому что все его знакомые и близкие люди сходили с ума от одиночества.
 Одиночество русское понятие, - думал он. - Может быть, чувство одиночества свойственно также евреям. Что, естественно, роднит нас. Одиночество – это наш путь к Богу. У других народов, может быть, не знаю, свои, другие пути.
 Возможно, чувство одиночества рождается от невозможности достигнуть идеальных - честных и справедливых отношений между людьми - христианских жизненных отношений… Из отчаяния, рождаемого этой невозможностью… Мы не можем формально относиться к заповеди «Возлюбите друг друга!»
 Низурги не испытывает одиночества. Они запросто находит тёплых друзей и собеседников, и партнеров по песнопениям. Путь низурга к Богу рождается из восхищения красотой своей страны.
 Русские стали испытывать одиночество после того, как образ христианства и его идеалы обосновались в душе народа.  Марко Поло рассказывает об общительности и веселом нраве восточных славян. Потом всё изменилось... Унижение… Рабство… Предательство…
 У нас путь к Богу от отчаянья. Только с Ним мы не одиноки и достойны. Правда, часто при этом ведем совсем не достойную жизнь…


 Вечером у них в доме неожиданно появился гость - знаменитый писатель Осеб  Ездал. Он был другом Жуки, и семья гордилась этой дружбой. Ещё бы! Осеб Ездал, дважды выдвигался на Нобелевскую премию, и вся Низургия надеялась, что в третий раз он уж обязательно получит её.
-Посмотрите, кто пришел!  Наш блудный сын, - закричал князь Гиги. - Осеб!
 Жуки бежал навстречу другу, чтобы обнять его.
-Жуки!
-Что, блудный, не спорю, но насчет сына…
-Откуда ты?
-Естественно, из Швейцарии.
-Как?!  Ведь границы закрыты. Блокада. Карантин. Никого не выпускают и не впускают.
-Я спецрейсом, по мандату ООН…
-Понятно. А семья?
-Они остались пока в Базеле. Здесь надо привести в порядок квартиру. Стёкла выбиты. Крысы бегают. Мебель разбита.
-Так это ты сегодня ночью ходил там с фонариком?
-Я.
-А мы думали – воры. Живи у нас. Места много…
-Я снял номер в отеле «Илгаздамам», - там пристойно. Даже клопов нет…  Только американцы и турки.
-Как тебе удалось? 
-Мне помог Харика, помнишь, этот парень из деревни. Он там охранником работает… 
 Одет был Осеб Ездал, неброско, но со вкусом. Однако выглядел плохо и как-то по-американски старообразно. Вроде бы не толстый и не слишком худой. И двигался легко. И под свитером угадывались накаченные плечи. Но…  Мешки под глазами. А сами глаза, – большие, выразительные, карие, – смотрели устало и равнодушно. И говорил он, вроде, умно, и не пошло, но как-то средне, неглубоко, заученно, как обременённый мирскими делами батюшка... И голос его звучал тускло и равнодушно.
-Будь острожен. У нас теперь совсем другая жизнь… - предупредил его Жуки. - Днём на улице могут запросто пырнуть ножом или выстрелить… И дома небезопасно… И прежде всего сорви эти яркие наклейки с сумки…
—Значит, вы предпочли прошлое? – пошутил Осеб.
-Кто нас спрашивал? – возмутился Жуки. – Копали, взрывали… Говорили бомбоубежище, а оказалась дыра во времени…
-А вы все-таки помолодели, - улыбнулся Осеб. – У вас совсем другие лица. Как на фотографиях тех далёких лет, когда мы все мечтали о переменах…  Может быть, я тоже стану здесь молодым… А вы не боитесь – вдруг Сталин воскреснет?
-Конечно, воскреснет. Куда ему деваться! И до него очередь дойдёт. Будем снова жить за железным занавесом. -   В голосе князя была ирония.  - Ну, что ж, зато наука снова будет в почете. Мы сможем спокойно работать…   
-Удовлетворять своё любопытство за счет государства? - съязвил Осеб. – Нет уж, простите, я отвык… Я не хочу жить среди стукачей и палачей. Просыпаться ночью от шагов на лестнице, думая, что пришли за мной…
-Мы тоже не спим, ждём… - улыбнулся князь.
-Кого?
-Ясно кого! Бандитов… Какая разница!? Стукачи и палачи у нас всегда были, они и теперь есть… И будут всегда, - Он грустно улыбнулся. – У нас это в крови. Да и на Западе, наверное, не лучше.
 Осеб раскрыл оклеенную яркими лейблами сумку и стал выкладывать на стол подарки. Ему не хотелось спорить, потому что и он сам думал, то так, а то и по-другому. У него не было каких-то устойчивых политических взглядов, как и у большинства граждан этого смутного времени.
-Тётя Нино, вам – французская косметика и золотые серьги. Мужчинам самые новые флешки, с подробной записью событий будущего-прошлого и прошлого-будущего. Это вроде календаря – навигатора… А где Рамат?  Я привёз ей в подарок кашемировую шаль…
-Рамат нездоровится, - поспешно сказала госпожа Нино. – Вы увидите ей в другой раз.
-Чего это ты вдруг решил приехать? - спросил Жуки. – Хочешь попробовать стать молодым?
-И это тоже есть немного… Тосковал по горам.
-В Швейцарии ведь тоже горы.
-Разве я мог упустить такое: время пошло вспять… Впервые в истории! А я сидел бы в этом высокогорном болоте и излагал бы на машинке всякую чепуху?! Да?!
-А там, что ли, не так?
-Нет, там цивилизация. Там в свинарниках компьютеры и музыка, тёплый душ и отдельные кормушки. Тротуар шампунем моют. Там нет мух и комаров. И клопов нет… Там и взаправду, очень приятно жить… Но, едва приближается наша граница, воздух совсем другой… И радость в сердце… какая-то вибрация... какая-то другая жизнь… И сладкий ужас неизвестности…
-А что говорят на Западе об этой нашей дыре?
-А! Много всякого вздора. Как всегда. Но люди близкого мне круга надеются, что это только начало Армагеддона.  Скоро возродится империя… Потом будут Византия, Рим, Эллада и Египет… Всемирный потоп… Ледниковый период…
-Господи, человек не сможет выдержать ещё раз всех этих испытаний, - сказал Жуки.
-Мы не доживём даже до первой мировой, - успокоил его Осеб. – На нашу долю достанется социализм… Будем ходить строем и петь бодрые песни… Я не говорю о хромых и безголосых, как мы с тобой…
-Но ты был и тогда в порядке… Тебя на руках носили. Прощали внутреннюю русофобию… Неужели теперь мы будем забывать постепенно всё, что было на самом деле?.. Стихи, которые переписывали… Книги, которые читали ночами…За это можно было получить приличный срок… Всё, что знали тогда, со временем тоже забудем?
-Потому я и привез вам эти флешки. Там всё, что мы переживали за последние пятьдесят лет. Я заключил контракт с крупной фирмой, привез четырёх кинооператоров. Будем снимать всё, что здесь теперь происходит. Это для истории. А для себя… Я рад, что здесь… Что вижу вас… Что вы в порядке… Я ведь не забыл, кто сделал меня человеком! Вы! А здесь, у вас в доме, ничего не изменилось…  И вы не изменились… Жуки, брат мой, да хранит вас Господь! Ты не поверишь, я там молился за вас, за твою мансарду… Я тосковал по этому окну, по этим железным, красным крышам… Закрою глаза и будто снова в мансарде, сижу в старом кресле, молодой и красивый… И Рамат приносит мне чашечку кофе.

 За окном было темно. А они всё ещё сидели за столом. Не зажигали света. Предавались воспоминаниям.
 Жуки закупил несколько ящиков винного уксуса, а также две бочки старого коньяка, и теперь у них на столе всегда было отличное выдержанное вино.
-Ну, ты никогда не был красавчиком! – сказал Жуки, чокаясь с Осебом. -  Но мне так казалось в юности, что я самый красивый. И не только мне… Такие счастливые были годы. Давай выпьем, как прежде… За тех, кого любили мы, за тех, кто любил нас!
-Прости меня, друг! – тихо сказал Жуки. 
-Прощаю, хотя и не знаю, за что, - отвечал Осеб. - Мне не в чем тебя упрекнуть…
-А помнишь?
-Что?
-На поминках Асхаба… Я плеснул тебе в лицо вино из стакана… 
-Да, конечно, помню. Испортил мне единственную белую сорочку… Я пытался перекрасить её в чёрный цвет, но пятна всё равно проступали… Господи, что было бы со мной, если бы ты не бросил мне тогда в лицо это вино?! Кем бы я был теперь?!-   И голос у Осеба впервые за весь день потеплел. – Я сразу отрезвел…
-Ради Бога, не вспоминай! Мне стыдно… - воскликнул Жуки. – Теперь я другой…
-Неужели он это сделал?! – спросил Осеба князь Гиги. – За что?
-Я был достоин, уважаемый господин Гиги, - сказал Осеб. - Я был подонок. Ваш сын правильно поступил тогда… А я утёрся, вышел из-за стола. И ушёл.
-И ты не убил его?! – закричал князь. – Почему ты не убил его?
-Он догнал меня на улице и привел в ваш дом, - продолжал Осеб. - Госпожа Нино накормила меня… А потом Жуки отвел меня туда, в вашу мансарду и записал первые мои тосты… Их сразу напечатали в молодежной газете… А через год вышла книга…
-«Золотая мансарда. Книга тостов», - улыбнулась госпожа Нино.
-Да, да, да! Ещё через год её издали англичане… Потом японцы… А теперь я даже не знаю, на сколько языков её перевели!.. Да. И я купил, - он подошел к окну, -этот дом, чтобы быть всегда с вами… Но работать приходил к вам, в мансарду. Там было хорошо. Там меня никто не беспокоил… Лучшее, что я написал здесь… Тетя Нино кормила нас аджабсандалом, а ты приносил вино из погребка по рублю за литр…
-Мы снова переживем всё это, брат! Ура! Всё повторится, всё так и будет!.. – захлопал в ладоши Жуки.
-Может быть… - сказал Осеб Ездал. - Всё может случиться… Ты разрешишь мне посидеть там одному! В вашей мансарде.  Можно я пойду туда? Пока не очень пьян… Посижу там немного один?..
-Но сейчас там наш знакомый… Русский... «Он тоже любит сидеть в одиночестве и смотреть на крыши», —сказал Жуки.
-Откуда он у вас? – спросил Осеб. И в голосе у него было прежнее равнодушие.
-…Мы подобрали его на улице… Больного… Вылечили. Он музыкант… Лабух…  Пока живёт у нас. Помогает по дому…Ну, знаешь, как это у них … Совсем нет чувства благодарности. С ними, если по-человечески, сразу на голову садятся! Он тут теорию развёл, что мы уже не те, низурги, что были.
-Лучше или хуже?
-Конечно, хуже. Время только коньяку на пользу… Я и сам понимаю, что мы стали другими, не такими, как хотелось бы… Но я не позволю чужакам тыкать пальцами в наши раны. Пусть сначала у себя порядок наведут… Каждый раз заваривают кашу, а расхлёбывать приходиться нам… Пусть   мазохисты радуются, когда их представляют перед всем миром кретинами. Мы сами разберёмся и, может быть, выздоровеем…
-Да, они странный народ… А я хуже тебя накололся. Ещё до отъезда в Швейцарию… До гибели империи… Пригласил товарища из Москвы. Учились вместе в Литературном институте. Вроде бы парень свой, хороший писатель. Повёз его в деревню. Пили. Охотились. Форель ловили. Вроде, нормальный мужик. А он вернулся в Москву и рассказ написал о том, как я родного отца голодом морю. Опозорил.  А у отца склероз и диабет, ему врачи особую диету прописали… Да пошли они! Можно, я постучу в дверь мансарды, может, он заснул?
-Не надо. Я еще не наговорился с тобой. Скажи мне, Осеб, почему ты уехал? Почему покинул Низургию? Ты…ты это решил внезапно… вдруг? Испугался? Или с детства мечтал слинять за бугор?
-И то, и другое… Компромат можно собрать на любого… Я боялся клеветы, расправы… Хотел хотя бы одну зиму пожить по-человечески. Без очередей, без страха… И застрял… Страшно было возвращаться… Газеты писали такое, что волосы вставали дыбом… Мы ведь всех этих бандитов знали с детства.  Учились вместе, в первой мужской школе… Элита Советской Низургии! Нормальные интеллигентные люди… И вдруг – взрывы, убийства… Я хотел сохранить образ живой родины. Но труп её засмердел! Я написал книгу о соблазнах политики… Но её никто не хочет издавать… Она никому не нужна… Мы там уже не интересны. Кому интересна разодранная покрышка?.. Сменили колесо и поехали дальше… Тогда я решил: главная моя цель – сохранить генофонд нации… В моих детях и внуках…
 Вошел Хвича, обвешанный оружием. Стоял в дверях. Смотрел. Молчал
-Господи, кто это?!  – спросил Осеб. – Ваш охранник?
-Неужели не догадаешься? – спросила госпожа Нино с улыбкой.
-Бандит? Террорист? – Осеб сделал несколько снимков.
 А Хвича принимал различные воинственные позы. Он привык, его любили фотографировать. Особенно иностранцы… 
-Забыл! Забыл! – смеялась госпожа Нино. – Ну, вспомни. Это Хвича, мальчик, который продавал фиалки на углу у нашего дома. Помнишь?.. Идут школьницы, а он стоит в кепке и куцем пиджачке…
-Да-а? Здорово вырос! – похвалил Осеб. - Ты меня знаешь? Помнишь? Скажи, кто я?
-Как же! Как же! Вас все знают, уважаемый господин Осеб. Вас даже хотели выдвинуть в президенты, но вы отказались, потому что писали какой-то очень толстый роман… Он у меня в танковой библиотеке… Но простите, не прочёл, очень толстый… Напишите что-нибудь потоньше для таких простаков, как я…
 Он раскрыл окно и закричал, высунувшись на улицу:
-Жанна! Иди скорее сюда, я познакомлю тебя с великим писателем, господином Осебом! Не забудь включить противоугонку! Могут танк угнать, чтобы сдать в металлолом… - объяснил он гостю. – У меня к вам большая просьба, уважаемый господин Осеб… Хочу получить ваш автограф… Жанна, открой живот…
—Это зачем, собачий сын? – закричала Жанна. - Что ещё придумал, охальник!
-Господин Осеб, распишется на память! Открывай! Господин Осеб, это моя маленькая чёрная дыра.
—Это я черная дыра? – закричала в ярости Жанна. – Я натуральная блондинка. Не верьте ему, господин Осеб.
 Жанна отцепила от пояса гранату и бросила её под ноги Хвиче, а сама спряталась за дверь.
 Хвича поднял гранату, укоризненно покачал головой.
- Сколько раз, дурочка, я учил тебя. Нужно сперва выдернуть чеку.
Вот так!
 Хвича выдернул чеку и выбросил гранату на улицу.
 Раздался взрыв, зазвенели стёкла.
-Никогда не смей называть меня черной дыркой! – Жанна нащупывала на поясе вторую гранату.
-Ладно, ладно, - добродушно урезонивал её Хвича. – Моя беленькая барашка. Моя маленькая дырочка…
-Зачем же так! – сказал очень ласково, ну, прямо-таки слишком ласково Осеб, - Там ведь люди. Мог пострадать кто-то совсем невинный…
-Господин Осеб, - ответил Хвича. –  Они все потом воскреснут. У нас теперь такая жизнь, господин Осеб... Сегодня застрелил, а завтра – «Доброе утро, дорогой! Не нужна ли вам моя помощь?»
 Некоторое время они сидели оглушенные. Наблюдали, как осколки стекол, медленно сползаются к окну, соединяются и, завершив действо, исчезающей трещиной, и ждут нового взрыва.       
-У тебя есть внуки?.. – спросила госпожа Нино.
 Осеб достал из сумки мини-компьютер, нажал кнопочки и передал госпоже Нино.   
-Пока два… Вот… Это старший – Бессарион, а это – Гиги. В честь нашего уважаемого академика... Хорошие ребята, правда?..
 На мониторе была совсем другая спокойная, европейская, жизнь.
-Может быть, от них пойдет новый народ, достойный нашего славного имени?..
-Нехорошо так говорить! - сказала госпожа Нино. – Даже шутить! Недостойно…
-А я не шучу. Я, правда, так думаю, - сказал Осеб, оправдываясь перед ней.
 А Хвича, который долго молчал, пытаясь разобраться в мудрёных речах Осеба, наконец, решился высказать своё мнение:
-Вы меня извините, конечно, уважаемый господин Осеб, но у меня тоже есть генофонд и, может быть, побольше вашего! – сказал он.
-Дорогой Хвича, я не сомневаюсь в величине и силе твоего генофонда, но я очень боюсь, что вы здесь не успокоитесь, пока не перебьете друг друга… Тогда придут чужаки и поселятся на нашей земле и будут владеть ею вместо нас…
-Твои сыновья не вернутся в Низургию… Не захотят… «Они забудут Родину», —сказал князь Гиги. - Мы так быстро меняемся и наш язык меняется так быстро, что мы не сможем понять друг друга… Это будет другая, совсем другая страна… Хоть в прошлом, хоть в будущем…   
-Ладно, не будем о том, что нас разъединяет, - примирительно сказал Осеб. -Помнишь, Жуки, ты догнал меня в тот вечер на улице и сказал: «Осеб! Ты будешь знаменит. Ты будешь очень богатым человеком!»  А я ничего не ответил, оттолкнул тебя. Ты не отставал, шел рядом и говорил, какой я талантливый и какая замечательная жизнь ждёт меня…
-А что ты сделал такого страшного, что мой сын плеснул вино тебе в лицо?  - спросил князь Гиги.
-Ну, так… ничего особенного. Я тогда учился на филфаке. Голодал. Воровать боялся. Грабить – тем более. Ну, ходил в разные компании, развлекал гостей, говорил тосты. Язык у меня всегда хорошо работал.  На свадьбах, на поминках, просто на обычных кутежах… Меня презирали… Надо мной издевались… Но звали, потому что я умел развлечь гостей… Мне не давали есть, только вино… Нарочно не давали, смеялись, когда я напивался… Я сходил потихоньку с ума… И говорил…говорил… говорил… И вдруг – это вино в лицо! Ну, дальше...  вам известно, что было дальше…
-Да, сынок, ты прославил нашу землю! Твои тосты люди читают чаще, чем псалмы! – сказал князь.
-Да, уважаемый князь, к сожалению, таково наше время, - искренне печалясь, ответил Осеб. – Но ведь тост – это тоже молитва.
-Жуки, налей ему вина в серебряный кубок, из которого пили цари и поэты, - сказал князь Гиги.
-Нет! Просто в граненый стакан! – попросил Осеб. - Я скромный человек…
   Осеб поднес стакан к носу, понюхал, помолчал, и вдруг резко и неожиданно для всех, плеснул вино в лицо Жуки.
—Вот мы и квиты, - сказал он.
-Ударь его! Ударь! - закричал князь. – Это бесчестье!
-Спасибо, - сказал Жуки с улыбкой. Не спешил утереться…
-Я хочу тебе помочь, как ты помог мне тогда.
-Зачем?
-Что было в твоей жизни? Что было стоящего?  Я знаю, что ты мне отвечаешь сейчас в душе… Но послушай меня. Эти твои ребята, с которых ты учишь играть в шахматы… В которых ты видишь будущих чемпионов мира… Которым ты хотел передать благородство твоей семьи. Они, наверное, уже подросли… Скоро им дадут в руки оружие и прикажут убивать…За полгода из них сделают садистов и психов… Они   забудут и шахматы, и тебя, и заповеди нашей веры забудут… И, если они потом всё   же переступят этот порог, только затем, чтобы плюнуть тебе в лицо! Прости меня, но я не хочу этого!
-Убей его! Господи, ну, хотя бы ударь!.. – закричал князь. – Он сатана!
-Пусть говорит! – сказала госпожа Нино. – Он наш гость.
-Ну, ладно, если ты такая добрая! – пошел на попятную князь. - Тогда пусть в виде штрафа скажет тост, который никто ещё не слышал! Это выкуп за бесчестие. Иначе я сам вызову его на дуэль! – добавил он.
-Дуэли не будет, уважаемый господин Гиги. Будет тост. – Осеб опустил голову и долго молчал. Потом встал. Ходил по комнате, раздумывал. И начал тихим голосом:
-Да… А сейчас мы выпьем за ночь. За тьму, в которой нам придётся жить и умереть… В этом нет ничего страшного. Почему солнце – истина, а тьма – ложь и погибель?.. Мы всю жизнь слепли от солнца. Мы покупали темные очки и закрывали окна шторами. Солнце слишком долго держало нас в заблуждении. При солнечном свете не видно звезд… Но вот солнце отвернулось от нас. И наши чувства обострились. Мы видим и слышим во тьме лучше, тоньше, напряжённое, чем днем… Звуки из-за стены, удары о стекло обезумевшей мухи. Сверчок. Дыхание умирающей старухи в соседней комнате… И поступь чужих солдат у наших дверей… Мы замираем от страха и ожидания. Мы снова дети, и страх перед тьмой страшнее Страха Божьего. Но жизнь во тьме и есть наша истинная жизнь, о которой мы забыли… Которой мы достойны. Душа отделяется от тела и странствует беспрепятственно во тьме. Ночь – время отмены всех запретов… Да будет ночь! Да придет спасительная тьма! Да будем свободны! Теперь всё разрушилось, и нет больше ничего в мире, кроме лжи, жестокости и тьмы…
 Хвича крикнул «ура» и выпустил в потолок очередь из калаша.
 Госпожа Нино и князь Гиги перекрестились.
 А Жуки спросил:
-Брат, неужели ты всерьез так думаешь?
 Осеб грустно улыбнулся и сказал:
-Жуки, друг мой… Может быть, единственный мой друг. Я ведь профи. Я могу сказать другой тост – восславить солнце и доброту, и человеческое сострадание… Но этими великими словами так долго пользовались наши властители, да и вообще все нечестные люди прикрывались этими благородными словами, чтобы оправдать произвол и насилие… Уж лучше честно сказать, что мы достойные дети тьмы… 

                ***

      
 …Танк оставили недалеко от дороги, чтобы не распугать туров ревом двигателя. Здесь было строение, никто не помнил какого века, но очень старое. Полутораметровые стены из камней, связанных старинным раствором, в который предки низургов добавляли яичные желтки для крепости. Пудовый замок на дверях. И ключ как от городских ворот. За этот замок Национальный музей предлагал Хвиче миллионы. Но он знал, как дешевеет местная валюта - ирал и ждал, когда ему предложат ту же цену, но в долларах.
 Жуки фотографировал окрестности. Ноговицын присел на скамью, растирал затекшую ногу. А Жанна разминалась, показывая профессиональное знание аэробики.
 Всё, что она делала, было наполнено чувственностью и содержало намек на возможное веселое времяпрепровождение.
 Она доставала ладонями земли. Просовывала свои кудряшки между прямых крепеньких ног и улыбалась из этой позиции и показывала острый длинный и красный язычок.
 Ложилась на спину, разводила и сводила ноги.
 И всё улыбалась, улыбалась и улыбалась задорно и легко.
 Она забавно поводила своим острым носиком вправо и влево. И даже двигала ушами.
 Она хотела быть в центре внимания мужчин. Ей хотелось поклонения и соперничества поклонников, чтобы уйти с сильнейшим.
 Хвича не мог оторвать от неё восхищенных глаз. Вздохнул и решительно вставил большой железный ключ в отверстие замка. Замок запел застольную песню горцев, освободился от стальной дуги и упал на американский военный ботинок Хвичи. Ботинок был новый и крепкий. Он амортизировал удар и спас ногу гвардейца от травмы.
-Пожалуйте, господа, - сказал Хвича, распахивая дверь.
 Внутри строения оказалась просторная комната с жестяной печкой, которую Хвича тут же наполнил хворостом и поджег. Тяга была отличная. Буржуйка гудела живым огнем, словно и не печка была, а форсунка.
 По стенам стояли стеллажи со стрелковым оружием разных стран и народов. Были старинные пищали и калаши, и американские М-9 с оптическим прицелом, и хитроумные самоделки чеченских умельцев и много других радующих взгляд мужчины приспособлений для убийства. 
 Навстречу Хвиче из-за зеленых   патронных ящиков выскочила стайка горных куропаток. Хвича улыбнулся счастливо, развернул пакет.
-Здравствуйте, мои пташечки милые, читеби-гвритеби! Это вам на первое… Это на второе… А это на третье…
-Ну, вот нам и обед, - сказал мечтательно Жуки, разглядывая куропаток. - Зачем нам по горам таскаться?! Не мальчики уж… Люблю дичь… 
- Ты что несёшь?! – возмутился Хвича. – Вот эта куропатка – мама и этот куропат- папа, они влетели сюда с первым снегом. Они гости мои, и до весны пусть живут здесь и размножаются. – Он подмигнул Жанне. - А весной отпущу на свободу.  Гостя обижать нельзя. Гость от Бога.
Ноговицын тяжело вздохнул и потрогал шрам на затылке.
…Через полчаса они уже шли по осыпи крупных камней к перевалу, где, по расчетам Хвичи, должны были быть туры.
 Ноговицын сначала задыхался с непривычки, а потом пропотел, и привычный, знакомый с детства, ритм овладевал им. Он вспоминал неспешно юные годы, проведенные в горах… Каменистые дороги Итенавса. Чёрных быков, волокущих в гору сани, гружённые землей. За черноземом для огородов им приходилось спускаться в   Лергемию и там покупать плодородную землю из поймы реки Иноир и везти её в горы. Навсы не доверяли колесам, и даже летом перевозили грузы на санях. Они подбадривали быков криками «ззззз!.. зззззз!» и кололи их в зад заострёнными палками.
 Хвича что-то говорил Ноговицыну и требовал ответа, и Ноговицын отвечал ему механически, потому что постоянной темой их разговоров была история взаимоотношений низургских и русских царей и цариц. Обиды, которым было сто, двести и более лет…
 Ноговицын прислушался к своему голосу.
-Ну да, конечно, - говорил он. - Илкари Второй сначала пытался столкнуть лбами восрепов и корутов, которые поочередно терзали и насиловали Низургию. Потом Европу и корутов.. Потом русских с восрепами. А потом спрятался в горах и снова молил Европу помочь ему, защитить от корутов, от восрепов, от русских... А Европе всегда было не до того. Всегда своих проблем и войн хватало. Европейцы реалисты. Они умеют считать. И корутов не хотели злить. И восрепов  не хотели обижать. Тогда Илкари Второй обратился с мольбой к Екатерине…
-Посмотри на него! Он нашу нацию оскорбляет, - возмущался Хвича. - Этот чужеземец смеет говорить, что мы кого-то молили, умоляли! 
 Хвича остановился на ровной травянистой площадке, где стоял полуразвалившийся дом… Без крыши… Без окон… Только проем двери. Хвича скинул рюкзак. Осторожно положил на землю автомат. Стал снимать свитер.
-А ну-ка, давай поборемся!
-Отстань, не хочу я с тобой бороться, - сказал Ноговицын.
-А почему это ты не хочешь бороться? Достойный мужчина всегда хочет бороться. Ты что, не мужчина? – не отставал Хвича.
-Голова болит, - сказал Ноговицын, вытирая пот.
-Как она может болеть, если там кость?! – Возмутился Хвича. - А у кого кости мало, там пустота и дерьмо…  Я сам видел, когда стрелял тебе в голову… Там у тебя дерьмо.  А у меня кость…
-Слоновая?
-Почему должна быть слоновая, когда голова моя?
 Жанна Баранова упала на землю и хохотала, держась за живот.
-Ой, мамочки! Ой, мамочки! Умру от смеха!
-Ну, тогда моржовая… - огрызнулся Ноговицын.
-Сам ты моржовый! Моя кость, собственная. Хочешь, эту стену прошибу головой?
Ноговицын с сомнением посмотрел на стену.
-Голову сломаешь, но не прошибёшь.
-Спорим, прошибу… - завелся Хвича.
-Да не хочу я с тобой спорить! И бороться не хочу! – закричал Ноговицын.
-Ладно, успокойся, не надо спора… - согласился Хвича. - Тогда просто так прошибу.
 Хвича расправил плечи, горделиво взглянул на Жанну. Разбежался и боднул стену своей курчавой головой.
Стена выдержала.
 Хвича стер капельки крови со лба и снова разбежался, и боднул стену. На этот раз он прошиб её, как пушечное ядро.
 Жанна закричала «ура!». Жуки и Ноговицы захлопали в ладоши.
 А Хвича смущенно улыбался…  стряхивал с волос мелкие камушки и серую пыль раствора…
—Вот так поступают настоящие мужчины. – сказал он. - А ты говоришь – голова болит…
 Он подошел к Ноговицыну, пощупал его затылок.
-Вах, как быстро заросло! Прости, брат! Прости, что стрелял тебя… Я ведь кричал тебе, чтобы ты повернулся, чтобы в лоб, чтобы не в затылок, а в лоб… А ты не оглядывался. Уходил. Пришлось в затылок, хоть это и не достойно достойного мужчины – в спину… Да ещё другу…
-Прощаю, почему не простить! «Я ведь русский», —сказал Ноговицын. - Твоё счастье, что я русский. Меня можно пытать, издеваться надо мной, убивать…  И никто не прилетит, чтобы в наказание разрушить город…  И десантники не прыгнут с неба, чтобы спасти меня и наказать убийц. И братья мои и родственники не будут искать убийцу, чтобы взять виру, чтобы отомстить. И, Слава Богу! Я умер бы от стыда, если было бы иначе. Я не сержусь на тебя. Ты - мой брат,
-Младший брат? – спросил Жуки с подозрением.
-Нет, просто брат! И я люблю тебя.
—Это надо отметить. У нас такой обычай – если есть повод, надо отметить… Чтобы люди смотрели и говорили: «Посмотрите, какие красивые и добрые люди живут в этой стране. В этих великих горах… Какой пример для всех народов!»
-У меня ничего нет, ребята, - сказал Ноговицын.
-Не волнуйся, Юра, - прервал его Хвича. - Всё будет. Всё беру на себя! Что такой печальный сидишь? А ну, давай поборемся!
-Не хочу, я бороться, я ведь сказал тебе.
-Вах!.. Что за времена настали! Всё стреляем. Стреляем. Стреляем. А я говорю – давайте бороться, господа! Как это было всегда на нашей земле. Давайте бороться, и не будем стрелять друг в друга! Я об этом с детства думаю. Президенту писал! В ООН писал! Папе римскому писал! Никто не ответил. Не хотят. Разучились честно бороться. Да и кто же захочет, напрягаться, потеть, валяться в пыли, если только пальцем нажать на эту штуковину и всё…
Он выпустил в небо короткую очередь из своего калаша.
-Пошли, Юрий!
-Куда?
-Эх, ты! Память на том свете оставил? Забыл, старик? Мы ведь на охоту шли… Поохотимся, а потом отметим.
-Говорят, в наших лесах появились тигры… - осторожно заметил Жуки.
-Ты что, с ума сошел! - замахал на него руками Хвича. – У нас тигров уже тысячу лет нет.
-Из зоопарка сбежали и расплодились, - упорствовал Жуки. – Я не пойду дальше. Вы идите, а мы с Жанной вас здесь подождём.
-Ну что ж, подождите, сударь, - согласился Хвича. – А мы с господином Ноговицыным пойдём.
 Они шли, обнявшись. Точнее, это Хвича обнимал   Ноговицына левой рукой, а правой держал автомат.  А Ноговицын прижимал к груди израильский «Тавор» …. 
-Ну что ты такой грустный? – спросил Хвича.
-Нет, нет, ты видишь, я улыбаюсь… - пытался успокоить его Ноговицын.
-У тебя улыбка кинжала, выдернутого из ножен.
 Ноговицын молчал.
-Времени остаётся мало, а интересного в жизни по-прежнему много, - сказал Хвича. Как соединить это мало и это много? Ты знаешь?
-Если скажу, что знаю, совру… А если скажу – не знаю… Тоже совру…
-Эй, что с тобой, брат, ты дрожишь? Русский дрожит?! Вот чудо!
-Холодно что-то. Зябко. Зуб на зуб не попадает, - с трудом подавляя дрожь, ответил Ноговицын.
 Хвича достал из кармана камуфляжных штанов   металлическую флягу.
—Вот, выпей. Выпей. Это настоящий коньячный спирт десятилетней выдержки… Пей!  У тебя были такие трудные дни - жил, был дважды расстрелян, воскрес и снова живешь…
 Ноговицын приложился к фляге.  Дрожь прошла.
-Пока мы с тобой, Юра, нам ничего не страшно! – сказал Хвича. - Ни тебе, ни мне никто не смеет диктовать! Пока мы вместе… Мы им всем, знаешь, что сделаем?  Мы им…
 Ноговицын подумал и приложился ещё.
-Что, крепко? - захохотал Хвича. -  Хорошо? Хорошо?.. Это из подвалов прежних правителей… Они знали толк в красивой жизни. Они умели… Пей, у меня бочка есть в танке… И в лесу закопано немало… Пей! Как это у бессмертного Хайяма… Как там в мире ином? Я спросил старика, утешаясь вином в уголке погребка. Пей, - ответил, - дорога туда нелегка. Из ушедших никто не вернулся пока… А ты, подлец, вернулся! Ну и ловкач, ну и прохвост! А кто тебя вернул, знаешь? Это я тебя вернул, я – Хвича!
-Зачем? – всхлипнул Ноговицын. – Зачем ты вернул меня в эту жизнь?!... Зачем?
-Зачем? Зачем нам знать?! Молодец, что вернулся! И всё! Правильно я говорю? Нет, ты скажи, правильно я говорю?
 Он остановился на краю снежника, из-под которого выбегал веселый ручеёк. Набрал в ладошку воды. Пил. Потом ему показалось мало, он встал на колени, склонился к искрящейся поверхности и лакал воду, как камышовый кот. 
 Ноговицын примостился рядом и опустил своё разгоряченное лицо в воду.
-Зачем? «Зачем я вернулся сюда?» —сказал он, напившись снежной воды. - Я не нашёл ни старых друзей, ни народа, который знал и любил… Я…  никому не нужный старый человек… Зачем всё это было? Зачем?..
-Юрий… - ответствовал Хвича. - Посмотри на своё отражение в этой луже. Юноша! Мужчина! И это не даёт тебе права, тем более, обижать меня. Как это, у тебя нет друга?! А я что, хурма?! А они?!- Хвича протянул руку вниз, туда, где Жанна и Жуки стояли и казались не больше кузнечиков. - Они что ли не друзья тебе?! Взяли в свой дом – больного, голодного, без документов. Выходили, вылечили. А ты теперь – нет друзей! Это нехорошо! Это неблагодарно!.. Это не благородно! Дядя Гиги, академик, князь, герой… Тетя Нино, добрейшая и прекраснейшая! Княгиня! Рамат… Она любит тебя.  Дай Бог ей здоровья! А ты всё это забыл, неблагодарный! Как это ты забыл?!
Ноговицын закрыл лицо руками.
-О, Господи!
-А я? Твой друг, Хвича, герой, гвардеец… Непобедимый!.. Хватит или продолжать? Мы не друзья тебе?!  Правда, мы уже не такие богатые, как раньше. Можно даже сказать… бедные. Раньше все рвались сюда к нам в командировку. Пить вино на халяву. Подарки-мударки… Там, в Париже, тебе ящик коньяка никто не подарит! И мильон алых роз никто не положит к ногам! Было. Было. Было. Всё было. Да, мы уже не те, но, Господи, мы не хуже наших отцов… Они тоже убивали, - он загадочно улыбнулся, поднял вверх указательный палец. - Но воскрешать не могли!
-Если время… если время потекло назад… - не слушая его, стонал Ноговицын. -  Неужели всё повторится?!
-Так это же прекрасно! Это же здорово! Это прекрасно! Ты снова – молодой! Вон уже ни одного седого волоса. А скоро будешь ещё моложе. Будешь! Будешь! Время бежит как горный ручей. Назад – в море… В океан! Ты снова будешь молодым!   
-Голодным, нищим, униженным…
-Зато  таким… таким, как свернутая пружина! Гордым и верящим в свою особую судьбу! Будешь!
-Униженным… Отодвинутым в сторону…
-Способным унизить всех! Покорить весь мир!
-Зачем?! Я не хочу покорять весь мир! И унижать никого не хочу.
-А чего ты хочешь?
-Включить газ и умереть.
-Зачем?! Ещё день-два, месяц и ты станешь красивым, веселым, остроумным!
-Да… Гонимым, хитрым, злопамятным, похотливым.
-Щедрым с каждой женщиной!.. Ты будешь просыпаться с улыбкой и радоваться красоте женщины, лежащей рядом с тобой!.. А они будут благодарить тебя, «спасибо, господин Ноговицын! Я в первый раз испытала…»  Как будто… Все женщины так говорят… - И он захохотал, гордясь своим остроумием.
-Зачем?! Страдать от невозможности вечной любви?!
-Э! Что ты говоришь?! Кому нужна большая вечная любовь?! Умрёшь от скуки. Лучше сто маленьких, случайных любовей, чем одна большая и, тем более вечная.
-Замолчи, Хвича! Что ты знаешь о большой любви! Без любви человек сирота!
-Ты не будешь больше сиротой! – закричал Хвича. -  Ты будешь жить с матерью, отцом, бабушкой… Такая большая-большая дружная семья!..
-Нет! Только не это! – Ноговицын закрыл в ужасе глаза. - Никогда!..
-Молчи, собачий сын!  У нас так не полагается о родителях, даже если они не были достойными людьми!
-Они были вполне достойными людьми, - ответил Ноговицын, - честными, любящими… Они… они в голодные годы подбирали крошки, которые оставались от нашего обеда… Всё оставляли нам - мне и моей сестре…
-А я что говорю! – обрадовался Хвича.
-Но избави Бог снова с ними… - прошептал Ноговицын. - Лучше умереть.
 Хвича протянул руку, потрогал лоб Ноговицына.
-Опомнись, брат, ты, видимо, заболел!
 Ноговицын отвел руку Хвичи. Отстранился.
-Тебе не понять! У вас всё по-другому. А я – сколько помню себя – вижу одно и то же – постоянная слежка, контроль, недоверие, подозрение. Страх, что сделаешь что-то не так, скажешь что-то не то… Боязнь ареста… Репрессий… И всегда эта унизительная зависимость – душевная, духовная материальная… А в ответ им – моя, на генетическом уровне подозрительность. Обида. Ненависть… Они накапливаются незаметно и неотвратимо… при том, что ты как будто добр, честен, чист… Я освободился от этой грязи, только когда они все умерли…
-Ладно, хрен с тобой! Давай отложим охоту, спустимся.   Поедем за твоей первой любовью… Украдём её… Она тоже, наверное, немного помолодела…
-Не хочу.  Она меня не узнала… Она жена другого. Она уже восприняла все его пошлые привычки. Мелочность. Национальные пристрастия в постели.  Нет, нет… Я не смогу привыкнуть... Я дерьмо, но я ревнивое дерьмо к тому же… Я больше не люблю её… Я люблю другую…
-Кого?
-Не скажу.
-Да знаю, я всё про тебя, знаю. Даже имя её знаю.
-Молчи, не говори.
-Ладно, не буду… - Он остановился. - А ну-ка, скажи, казак, когда ты поимел женщину в первый раз?
-Кажется, в восемь лет. Или в девять. Между восемью и девятью…
 Хвича засмеялся.
-Да, она, наверное, уже старуха. Наверное, забыла уже, как это… А ты забыл?
-Помню, будто вчера… Ей было четырнадцать…
-Тебе восемь, а ей четырнадцать?!
-Мне было почти девять.
-И как тебе удалось?
-Она хотела иметь куклу, похожую на меня… После этого я всю ночь метался в бреду и вспоминал её.
-Ну вот, а ты! Всё это ждёт тебя в прошлом.
-Но я никогда не увижу Рамат!
-Ты снова испытаешь сладость первого поцелуя.
-Но я никогда не увижу Рамат!
-Ты снова ощутишь любовь всех женщин, любивших тебя!
 Ноговицын грустно улыбнулся.
-Ну вот, развеселился, наконец. Хорошо было, хорошо?! – обрадовался Хвича.
-Боже, но я никогда не увижу Рамат! – в отчаянии закричал Ноговицын. -  Не услышу её голоса… Зачем мне всё это! Если я никогда больше не увижу Рамат.
-А не пристрелить ли мне тебя еще раз? – задумчиво проговорил Хвича. - Ты убил кого-нибудь в своей жизни, брат? – спросил Хвича Ноговицына.
-Нет, - ответил тот, - а что?
-Жаль... Значит, твой поезд ушел, если ты никого не убил тогда.  Брат, конечно же, я не выстрелю в тебя больше никогда. Брат, но как мне открыть тебе красоту этого времени и этого мира! Брат, если б ты знал! Если бы ты знал, какое это радостное чувство! После выстрела из тлена, из смрада, из дерьма поднимается живой человек! Или олень! Или корова! Или свинья… Если б ты только знал, какое это счастье и очищение! Неужели ты никого в жизни не убивал, несчастный?!
-Не помню… Нет, вроде не убивал…
-Эх.
-Да, вспомнил.
-Убил?
-Убивал.
-Мужчина!
-Понимаешь, я в детстве рыбачил…
-Что? Не понял.
-Ну, я ловил рыбу. И чтобы они не мучились, я протыкал им ножом эту точку… между головой и хребтом… Это считается?
-Тогда быстро иди на реку и оживляй рыб! – снова захохотал Хвича.
-Ладно. Не знаю только, получится ли у меня что-нибудь теперь?
-Конечно, получится. Я знаю, тебе это очень понравится, это по-твоему… Жаль, что ты не убил человека, когда ещё можно было убить. Это ни с чем не сравнимая радость!
-Да, еще вспомнил, - сказал Ноговицын. - Я убивал комаров…
-Ты будешь… ты будешь оживитель рыб и комаров!..
-И клопов…
-Да, рыб, комаров и клопов…  Вспомни. Вспомни. Ещё кого?
-Я постараюсь… Я вспомню… Да, ещё одна девушка умерла от любви ко мне. Это считается?
—Это ещё выяснится само собой. Нет ничего тайного теперь… может быть, ты оживишь её…  Ты, вроде, и вправду помолодел…  Послушай, Юрий, ты ученый человек. Из Петербурга… Я вдруг подумал… Если время пошло назад… Значит, и я тоже стану мальчиком… И буду продавать фиалки на углу у этого дома?.. И буду ездить не на танке, а на ишаке…
-Если так пойдет и дальше, то ишак твой непременно оживёт и будет кричать под твоими окнами…
 Хвича мечтательно улыбнулся.
-Я буду снова мерзнуть на мартовском ветру?
-Ты, правда, этого хочешь?
-Очень! Очень хочу! Ведь я увижу госпожу Нино молодой!
-Но ты видишь её и теперь.
-Я не хочу видеть её старой!
-Какая же она старая! Ей теперь и пятидесяти нет!
-Если бы ты видел её тогда! Она была как шиповник, цветущий в горах… Она была, как фиалка на весенней проталинке… Она была…  Я хочу увидеть её девочкой, школьницей… Какой ты не видел её.  Моей ровесницей. Волосы стянуты резинкой. На пальцах чернильные пятнышки. Каблук, левый, немного сбит внутрь… Она идет и смеётся. И видит меня. Может быть, мне смеется. А может быть, и надо мной. А мне весело и легко на душе. Гиж-март, сумасшедший март… Я беру замерзшими пальцами монетки – они теплые её теплом – и смотрю на нее. А она уходит с подругами и прижимает к губам мои фиалки. А я догоняю её, хватаю за руку и говорю: «почему я мальчик, а не фиалка?»
 Хвича засмеялся хрипло по-волчьи, но Ноговицыну его смех показался детским.
-А ты, брат, поэт, - сказал Ноговицын
-Я был поэт… - сказал Хвича. – Когда был мальчиком… Да всё никак не собрался записать свои стихи и отнести в редакцию. У нас все в юности стихи пишут. А потом проходит… Ну, пошли.
 Они продолжали нелёгкий подъем по осыпи, когда через каждые пять шагов, съезжаешь вниз на два шага. Ноговицын догнал Хвичу. Шёл рядом, тяжело дыша.
-Ну, и сказал ей? – спросил он вдруг.
-Кому?
-Госпоже Нино.
-Что?
-О своей любви.
 Хвича отрицательно цокнул языком и мотнул головой, так на Кавказе говорят «нет».
-Я мечтал только – вырасту очень сильным, очень богатым. Возьму её за руку и приведу в наш дом, покажу отцу-матери. Вот бы удивились наши: какая пташка к нам прилетела… Райская птица!..   Стой здесь! -  приказал Хвича, - С наветренной стороны!.. Они пойдут здесь!.. Стреляй!.. Стрелять умеешь?
-Конечно, умею.
—Это «Тавор» !.. Израильский!.. Он сам выстрелит, когда туры выйдут!.. Ты только наставь и все!.. Он сам выстрелит…
 Хвича, пригибаясь, прячась за валунами, побежал волчьей рысью в сторону, чтобы подойти к турам.
 Ноговицын замер, пытаясь уловить ветер, чтобы сделать все правильно, как приказал Хвича. Он прижимал к груди оружие по имени «Тавор». Ветер менялся. Он ощущал его прикосновение то щекой, то затылком… Потом ветер совсем замер, а Ноговицын как будто взлетел над перевалом. Он увидел одновременно туров, лижущих соль… Серую, окаменевшую соль, рассыпанную среди камней...  Хвича бежал от валуна к валуну... И себя увидел Наговицын. Себя, стоящего среди заснеженных скал с израильским автоматом в руках…
  Из этой нирваны его выбросил в реальность звук выстрела, потом короткие очереди и перед ним возникло красивое рогатое существо, женская особь турьего рода -племени... Царица туров. Она смотрела ему в глаза разумным человеческим взглядом. И просила о милости и даровании жизни.
- Проходи, - сказал Ноговицын и отвернулся.
Мимо него пробежало стадо туров.
Из-за скалы выскочил Хвича. Глаза его горели охотничьим азартом.
-Чего ты не стрелял? –  закричал он.
-Не знаю, - сказал Ноговицын. – Жалко стало...
-Что?.. Зачем жалко?.. Я завалил двух!.. Пошли. Я угощу тебя свежей желчью. Это очень полезно для мужчины… 
 Когда они подошли к убитым турам, увидели там стаю одичавших собак. Там был дог, кавказец, далматин, три овчарки, русская сторожевая и даже такса. Руководил всеми беспородный Шарика, тот самый друг Харики, из-за которого рассыпался колхоз, и которого воспели в своих песнях низургские поэты. Он окреп, похорошел. Шерсть лоснилась.
-Шарика, - зарычал Хвича, - как тебе не стыдно! Ты ведь собака – друг человека. Зачем ты отнимаешь мою добычу? Вот, я сейчас пристрелю тебя за измену, пес смердящий!
-Лучше умереть волком в лесу, чем собакой в городе! – ответил Шарика.
-Собаке никогда не стать волком, - ответил Хвича.
 Шарика хотел ещё сказать что-то, укорить пса за предательство и жестокость, но выстрел из калаша прервал его упрёки. Собаки разбежались.
-Ты осуждаешь меня? – спросил Хвича Ноговицына, рассматривая труп Шарики...
-Нет, я не осуждаю. Он всё рано воскреснет через два дня. Он бессмертен. Но я жалею, что мы, люди, потратили сотни тысяч лет, чтобы приручить волка и вырастить из него нашего верного друга и союзника - собаку, а теперь за какие-то пять – шесть лет мы стали врагами всего живого… А прежних наших союзников - лошадей и собак отстреливаем, как врагов…
 Хвича ничего не ответил, только кромсал охотничьим ножом козлиную тушу, выбирая не тронутые собачьими клыками куски.
 Ноговицын отошел в сторонку, чтобы помочиться… Смотрел на горы. Они стояли такие же, как в годы его юности, хотя вокруг была совсем иная жизнь.
-Русский, мне компьютер нужен.
-Зачем тебе компьютер?
-Понимаешь, я плохо считаю. Но мне кажется, что я оживил уже во много раз больше, чем погубил раньше… Может, я спасу свою душу? Как ты думаешь, спасу, а?
-Зачем тебе компьютер? Для души компьютер не годится… Для души – Бог.
-А может, мне лучше атомную бомбу купить?
—Это ещё зачем?
-Надоело считать. Хочу всё сразу… А потом оживить.
-Не морочь мне голову. Но я думаю автоматом вернее, спокойнее… А вдруг с бомбой не так, как хочешь, получится? Кто потом нас всех оживлять будет?!
 Ноговицын потрогал языком дёсны - зубы росли неравномерно, но росли, и протезы уже не держались, как надо.
-Эй, что с тобой? - спросил участливо Хвича. -  Зубы болят?
-Ещё не болят, но прорезаются, сволочи. И больно, и щекотно до слез.
-И всё равно, все умрем, - сказал Хвича. – Правда, по- разному всем
отпущено земной жизни. А неплохая она, если честно… Кто раньше, кто
позже, как Господь решит...  Увы, поздно умнеешь в этой, земной... Интересно, что там? Как-то я не верю в эту писанину о том свете. Хотя боюсь… Не людского ума это... А все святые - люди, правда, достигшие совершенства, но люди... И людские прогнозы выеденного яйца не стоят... Как Господь решит!

   17.

В последние дни Рамат мучили головные боли и бессонница.
-Отвези нас в Лечкомиссию! – приказала госпожа Нино, - И отца на заседание Академии наук…
Жуки вел машину.
 На улицах совсем не видно было стариков и старух. Зато было много детей.
 Его остановили подростки - гаишники, взяли штраф за, якобы, не работавший поворотник и побежали покупать мороженное.
 Тут же образовалась пробка, потому что светофоры не работали.
 Жуки видел совсем меленьких детей за рулём шикарных иномарок.
 По мостовой бегали птенцы, и валялись раздавленные птичьи яйца. А в небе кружили взрослые голуби и вороны и падали сверху, превращаясь в птенцов.
 Жуки отвез отца на заседание Академии, а затем направился в район Екав, в клинику, обслуживающую привилегированных граждан ещё со времен правления коммунистов.
 Рамат безмолвно сидела на заднем сиденье. Нино иногда оглядывалась на нее. И тут же взглядом приказывала Жуки не тревожить сестру.
-Вы о чем шепчитесь? - раздраженно спросила Рамат.
-Мы не шепчемся, - так же раздраженно сказала Нино.
-Я же слышу! - Рамат зажала уши ладонями - Вы шепчетесь!..
 И опять замерла там, в глубине машины.
 Жуки предполагал, что привязанность Рамат к Ноговицыну, возможно, вызвана опухолью мозга, потому что никто в их семье в течение последнего тысячелетия не соединялся узами брака с инородцами, а внебрачными связями хвастались только мужчины. Это он уговорил мать сделать Рамат томографию мозга.
- Я выпью чашечку кофе… - сказал он, останавливая машину возле клиники.
 Рамат и госпожа Нино молча поднимались   по   лестнице.
 Все динамики на улице транслировали речь Президента.
-Дорогие сограждане! Братья и сёстры! К вам обращаюсь я, друзья мои, Наша независимость не состоялась. В этот радостный день – день отмены сделанного вами выбора я благодарю вас и прошу у вас прощения, что был орудием рока, судьбы… И нечестных людей… Вы доверили мне свою судьбу. Я призываю всех честных граждан, прийти на избирательные участки и вытащить из урн свои бюллетени. Наша независимость не состоялась. Я отрекаюсь от власти. Я снова буду молодым. У меня не будет охраны. Никто не станет прослушивать моё дыхание и мои шепоты ночью. Никто не будет тайком собирать мою мочу, чтобы узнать, в здравом ли я рассудке или сошел с ума. Никто не будет заказывать гороскопы, чтобы узнать, когда я умру.  За мной не будут следить снайперы наших врагов. Помните притчу, как две женщины спорили о ребенке. Соломон сказал им: «Разрежьте!» Они разрежут нас… нашу страну... Наш народ… Слетаются вороны свои и чужие. Свои страшнее чужих.  Нас ожидает распад… Независимость хороша, как мечта. Независимых государств нет. Мы возвращаемся к нашей старой национальной идеи, которую мы переняли от наших мудрых женщин – сдаваться на милость победителю, чтобы властвовать над ним…
 Было слышно, как Президент плачет…

…Жуки подумал, как модно стало теперь заниматься спиритизмом. Его приглашали принять участие в этих ночных радениях. Ему не понравилось. Тем более, что с того света возвращались люди во плоти.  А эти спириты вызывали духов прошлого и будущего посредством верчения столов и тарелок. Тем более, что делалось это нелегально, потому что правительством были приняты срочные подзаконные акты, в которых осуждались и преследовались люди, замеченные в контактах с потусторонним миром. Этих людей преследовали, как колдунов и ведьм в средневековье. Преследовались также люди, изучавшие летописи и документы, чтобы искоренить память о будущем - прошлом. Но находились диссиденты, которым удавалось извратить наступающее прошлое и придать ему вид будущего…

 Жуки посидел немного в машине, посмотрел, как девчонки – медсестры гоняются   друг за дружкой, играют в пятнашки, в маленьком скверике, и зашел в знакомое кафе.
 Толстый турок готовил настоящий турецкий кофе в маленьких джезв. Жуки любил смотреть, как седой Осман ловко втискивает медные кованые емкости в раскаленный песок, как вытаскивает их, когда вспучившаяся коричневая пена достигнет края, как быстро выливает созревший напиток в фаянсовый стаканчик, и беспрестанно повторяет эту похожую на балет процедуру.
 Странно, но он еще не помолодел. Наверно, некогда было молодеть старому Осману. Не пришла еще его очередь. Правда, он и не старел последние двадцать, а может быть и сто лет.
 В этом кафе всегда можно было встретить кого-то знакомого. Подсесть к нему с чашечкой кофе. На этот раз знакомый сам подсел к нему.
-Слышал?
-Что?
-Про галстук.
-Слышал...
 И за соседними столиками тоже сидели мужчины, сплетничали, пили кофе маленькими глоточками, гадали на кофейной гуще.
 Товарища Жуки звали Тхамтхам. Он был молодой, успешный, гинеколог.
 У врачей его клиники были свои проблемы.
 - Очень мало благоприятных зачатий, - говорил Тхамтхам. - И большинство через некоторое время исчезает бесследно.  Клиника наша переполнена молодыми матерями!.. Идет процесс обратного   развития младенцев… Они делаются всё меньше и меньше. Потом наступает момент, когда нужно помочь женщине принять в муках свой плод. Потом они лежат у нас некоторое   время, ждут своего мужчину, чтобы соединиться с ним, чтобы в оргазме отдать ему его сперму. После чего он, отец, испытывает сильное желание, медленно умирающее в нем… Хочешь присутствовать при таких   антиродах?  Любопытное зрелище… Я уже начал писать диссертацию. Вернее, антидиссертацию…
 Жуки отодвинул чашку…Пошел к выходу.
-Слышал? – шептались мужчины за столиками, - Про галстук слышал?..
 Тхамтхам смеялся, разглядывая кофейную гущу на дне чашки. Гуща свернулась вдруг в коричневые, лоснящиеся кофейные зерна. Они лежали там, на донышке, будто и не дробила, не превращала их в порошок старинная, бронзовая, кофемолка…
Рамат хмуро и отчужденно сидела на   стуле у дверей кабинета...
-Будете ждать? -  спросил Жуки. - Я отлучусь… По делам…
-Иди, - сказала Рамат. -    Мама зашла к профессору Иждугу Лудрубу… А на томографию потом...  Там очередь часа на три…
-Я понял твои проблемы… - сказал профессор Лудруб. - Но, прежде чем советовать что-либо, давай разберемся, кому ты хочешь доверить судьбу дочери? Колдуну? Гипнотизеру? Киллеру? Психотерапевту? Или физиологу? –
-А что бы ты сам выбрал, если бы речь шла о твоей дочери? – спросила она, пытаясь освободить руку.
 Наконец, он поцеловал её запястье, отодвинулся благоразумно, грустно потряс своей седой лохматой головой и продолжал:
-Я не думаю, что мы сможем полностью понять процесс возникновения и угасания любви, однако мы знаем уже - любовь является следствием особых химических соединений… Это – окситоцины… Они создают чувство любви…
-Нет, Лудруб, с тобой невозможно разговаривать… Как был в юности, так и остался занудой. Ты скажи, чтобы ты сам выбрал для своей дочери? – спросила она.
-Я нанял бы киллера, - засмеялся он. – Или засадил бы вашего непрошенного жениха в психушку на всю жизнь… И каждый день показывал бы дочери клипы о его жизни в общей палате…
 Лудруб встал, подошел к умывальнику и включил на полную холодную воду. Кабинет наполнился шумом льющейся под большим напором воды. 
Профессор наклонился к смуглому уху Нино и прошептал:
-У нас есть одна секретная разработка.
-Какая? – спросила госпожа Нино.
-Лекарство для усиления любовного чувства… - Он смотрел на неё испытующе, видел разочарование в её лице, но ждал момента, когда можно будет нанести удар. - И лекарство для быстрого лечения от нежелательной любви…
-Хочу! – сказала госпожа Нино. – Хочу! Не пойму, почему эта разработка секретная?
—Это высокая политика, - прошептал он. – Для выборов президента. Накануне добавляется в хлеб или водопроводную воду, и весь народ счастлив и голосует «за» … Это средство было уже опробовано в первой трети прошлого века в Германии. Но потом рецепт был утерян… Но мы работали…
-И когда же вы создадите такое лекарство?
-Оно уже создано.
-Достань. Я заплачу любые деньги.
-Мы проводим испытания…
-Ну и как?
-Восемьдесят процентов – положительный результат.
-А ты, старый кот? «На себе испытывал?» —спросила она.
-Как же! В первую очередь - на себе… Но вот увидел тебя, и всё…  Любовь моя, Нино, как я рад, что ты вернулась с того света и уже снова пленяешь меня своей красотой! 
-Может быть, ты перепутал лекарства, старый козёл, - сказала госпожа   Нино и, смеясь, вышла и из кабинета.
Жуки поехал на окраину города. Там в небольшом шлакобетонном домике, жила Зуля.
 Зуля была балерина с длинными, ласковыми, ногами, с волосами жесткими и длинными, как конский хвост.
 Это была женщина из народа рататназак. Она выросла в мусульманской вере, и не могла стать законной женой Жуки.  Ни его, ни её родители не соглашались благословить этот брак. 
 В низургских семьях, конечно же, можно было обнаружить женщин из других народов. Как правило, это были немки, полячки, литовки, гречанки, итальянки, даже одна китаянка была… Американки увозили своих избранников в Штаты, как бы на тот свет, как бы в рай, но брак с мусульманкой, русской или армянкой считался не очень достойным и даже неприличным. Может быть, потому что женщины эти были неотразимо сексуальны и вызывали непреодолимую похоть, соперничество и вражду мужчин даже в самых традиционных семьях. 
Жуки любил Зулю, и потому до сих пор ходил в холостяках.
-Тебя так долго не было, Жуки. «Что случилось?» —спросила Зуля и целовала его, целовала. – Ты разлюбил меня, собачий сын?
-Разве забудешь тебя, собачья дочь? - он шагнул в низкую комнату, прикрыл за собой дверь, накинул крючок.
Она нетерпеливо начала раздеваться, обрывая пуговицы, разбрасывая, куда попало, свою одежду.
И он тоже торопливо включился в игру «кто быстрее».    
Они кончили почти одновременно.
-А это не вредно будет нашему сыну? – спросил он на всякий случай, и готов был услышать обычный ответ - «Пусть учиться у отца, как радовать женщину»?
Но она сказала:
-Посмотри на мой живот…
 Он посмотрел на её спортивный, чуть оттопырившийся животик.
-Красивый живот…Ты тоже красивая, - Он дотронулся губами до её прохладно-тёплой кожи ниже пупка.
-Молодею, - улыбнулась она и стала ворошить его волосы.
-А ты не молодей слишком быстро. Ты ведь ещё должна мне.
-Что это я тебе должна?
-Сына…
  Зуля грустно улыбнулась. Погладила свой живот.
-Он уменьшился… - сказала она. -  Я снова могу танцевать партию Джульетты.
 Он обнял её и забыл про вражду кланов. Про всё забыл.
Потом вдруг встал и подошел к окну.
-Что с тобой, Жуки? Тебе было хорошо? Ляг, отдохни… Я приготовлю чай.
-Ты что, сделала это? - спросил он, не оборачиваясь.
-Что?
-Аборт.
-Да нет же. Мы ведь решили оставить его.  Хотели назвать его – Жуки... Жукиил Жукиилович…  Ты, что ли, не читал в газетах? Время пошло в прошлое! И теперь маленький Жуки никогда не родится!..
Она зарыдала, убежала в ванную.
И тут же запел его мобильник.
-Слушаю, - он прижал телефон к уху.
-Жуки?! Куда ты пропал? Что с тобой случилось? – кричала госпожа Нино. - Я с ума схожу. Такой бардак на дорогах… Столько аварий!
-Спокойно, мамочка. Если время идёт назад, со мной ничего не должно случиться до пятилетнего возраста, когда я упал с кресла – качалки… Где вы?  Я сейчас приеду…
Зуля вошла в комнату – одетая и причесанная, свежая, как бутон чёрной розы.
И тут зазвонил её телефон.
-Да, сейчас буду… Через двадцать минут… Я прекрасно себя чувствую…
-Кто это? – Ревниво спросил Жуки.
-Киток  Авамрус, режиссер… Тебе оставить билет на премьеру?.. Один или два?
-Три.
Он довез её до Театра оперы и балета на проспекте Илеватсура. 
Расстались хмуро, недовольные друг другом.

Ноговицын остался в доме один.
 Хозяева велели ему никого не впускать и весёлый голос медного колокольчика не понудил его спуститься к парадной двери и узнать, кто же это решил порадовать дом утренним визитом. И даже Харике он не открыл дверь, когда тот пришёл за утренним подаянием, и скулил жалобно и скреб крепкими когтями дубовую дверь. 
 Он перемыл всю посуду. Проверил, чисты ли уши чашек. Поработал пылесосом, очищая ковры от пыли.  Вынес по черной лестнице мусор в контейнер. Поговорил с чайками, которые слетелись в надежде на поживу.
 Он вошел в ванную комнату. И впервые будто сбросил напряжение, будто ощутил себя дома. Он затосковал по своему дому. По ощущению независимости и вседозволенности в своём холостяцком быту, где он один был хозяин, и где не было чужих ушей и чужих глаз, ревниво следящих за ним.
 Он подошел к зеркалу и увидел себя молодым. Сначала он обрадовался. Побрился бритвой «Жилет» господина Жуки, чтобы усилить впечатление молодости. Воспользовался его лосьоном.  Но чем-то был недоволен. Чем? Что показалось ему в его лице неприятным и вызывающим подозрение?
 Ах да, эта смесь подростковой неуверенности и самоуверенности!  Это подростковое тщеславие и шакалья трусость, приводящая к неразумной дерзости!
 И, наконец, он прошёл в залу и уселся в кресло князя Гиги. Ему давно хотелось сделать это, но при хозяевах осуществить такую мечту было невозможно, люди, подобно кошкам, ревниво относятся к пространству и вещам, которые считают своими, и даже семидесятилетнее правление коммунистов не изжило в них этого животного инстинкта.
 Он сидел в кресле князя Гиги и осматривал гостиную. С этой новой точки она выглядела совсем иначе. Мебель и вещи, которые, казалось, были в беспорядке расставлены в пространстве комнаты, смотрелись отсюда гармонично, как будто это были камни в японском саду камней.
 Он не знал, что это кресло было предметом вожделения Жуки и Рамат. Оно было как бы троном в этом маленьком дворце, в этом закрытом государстве, переживающим смуты, упадок и распад.
Его всегда интересовали настенные часы. Их таинственная жизнь и звоны. 
Он знал, что теперь стрелки часов идут в обратную сторону. Хозяева уехали в три утра. Значит, вернутся через три часа, не раньше двенадцати. У него три часа    свободной, независимой, жизни.
 Медный маятник часов качался и производил присущие только ему звуки, отсчитывающие вечность. Будто капли капали в раковину из неисправного крана. Но теперь эти звуки только формально напоминали о старом времени, бегущем в будущее. Время потекло назад прерывисто и незакономерно, разделившись на индивидуальные ручейки времени для каждого предмета и живого существа. Распалось общее для всех время… Кто-то стремительно молодел и исчезал в утробе матери, а кто-то продолжал медленно стареть и только укреплялся, как древесина дуба в болотной коричневой воде.
 Он дотронулся до минутной стрелки, и часы остановились. Ноговицына охватил страх – как в детстве, когда он в Петербурге хотел узнать, что внутри массивных цилиндров, один из которых опускается, другой ползёт вверх. Он попытался раскрыть один из этих цилиндров – и вдруг из него, - как черная крупа, – хлынул поток мелкой свинцовой дроби. Он полдня ползал по комнате, собирая дробинки. Они были везде – под ковром, в щелках плинтусов, в щелях между пластинками паркета. И даже на письменном столе отца...
 И теперь он боялся дотронуться до часовых грузиков. Но часы стояли.
 Он вспомнил, что если, придать движение колёсику балансира, и одновременно несильно, но настойчиво нажимать на минутную стрелку, то часы пойдут…
 Он снова сел в кресло. Юношеское любопытство подмывало его продолжать изучение мира, который сузился для него до дома, в котором жил он теперь.
 Ему захотелось снова побывать в комнате, где хранились сны Рамат.
 Но он никак не мог вспомнить, какие двери нужно открывать, какими коридорами нужно идти, чтобы найти эту комнату. Память вдруг заслонял серый туман, и кто-то словно подбрасывал ему другие мысли, другие слова, другие имена, почти забытые, но вылезшие вдруг откуда-то из-под диафрагмы и направлявшие его в тупики прошлого.
 Он нашел чёрную косынку Рамат… Ту самую, которой она закрыла ему глаза…
Косынка была тёплая, и ему сразу вспомнилась тропинка в доме, по которой они шли.      
Раздалась тихая мелодия. Та, которая сопровождала его жизнь с детства, и которую он никак не находил времени записать. Оказывается, она уже существовала до него. Кто-то сто или двести лет тому назад в этом доме тоже мучился ею, радовался ей и боялся, что она покинет его.
 Он пошел на ощупь, и, когда снова споткнулся о порог и ударился головой о притолоку, понял, что он у цели.
 Дверь растворилась сама с привычным скрипом.
-А эту японскую куклу купили моей прабабушке двести лет назад… - услышал он голос Рамат. — Это моё царство… Это мои подданные…
 В комнате было темно, и не посветлело даже, когда он снял тёмную повязку с глаз.
Он нащупал маленькое остроносое лицо. Кукла была полуметрового роста.   Она была тёплая. Наверное, таков был материал, из которого она была сделана. Он возвращал тепло. На голове колпак. В руках мандолина. Ноги в длинных туфлях с шариками на носках. Такой же шарик, помпон, был на конце колпака. Ему даже показалось, что арлекин не больно укусил его. Он отдёрнул руку, потому что кукла шевельнулась и возникли звуки вальса. Это был старинный вальс из его любимого фильма «Мост Ватерлоо», где играла Вивьен Ли и Лоуренс Оливье...
 Его рука коснулась поверхности стола. Он ощутил пальцами солому. Её живую теплоту. Её шорох под пальцами.  В России тоже делают кукол из соломы…
Желуди… Каштаны… Фундук… Косточки хурмы… Абрикоса... Это были головы ещё не родившихся маленьких людей… Куски медной поволоки – руки, ноги, позвоночники… Изрезанная морщинами косточка персика - лицо древней колдуньи. Его рука ощупывала пространство стола и находила солдат и уличных торговцев, осликов с поклажей, детей и даже пауков. Пауков Ноговицын боялся, потому отдёрнул руку.
Ноговицы почувствовал, как приблизилось дыхание Рамат.
-Не бойся, - сказала она, - я всегда здесь… Я всегда с тобой…      
 Но   ни он, ни она, ещё не знали, что судьба даёт всем нам только единожды, один шанс, один миг из всей вечности - для сближения душ, для единства и любви навсегда. И если мы  не заметим, пройдём мимо, вечно мучиться нам жаждой до и после смерти…
 Но может быть, всё не так?..  Может быть, все наши поступки предрешены?..
 Он не знал. И я тоже не знаю, не уверен, что судьба зависит от нашего выбора и поступка.               
 Но почему тогда нас охватывает тоска при случайной встрече в метро на эскалаторах с человеком, которого мы никогда больше не встретим в этой жизни? Его уносит лестница вверх, а нас вниз. А мы годы помним это мимолётное дорогое лицо. Неважно, куда и кого уносит. Важно, что навсегда… Или вдруг узнаёшь – умер один… застрелен другой… повесился третий… И вдруг понимаешь – это навсегда. Иногда даже были знакомы…  Уважали… Здоровались.  Даже иногда сидели вместе за праздничным столом…  Сердце теплело при встрече, и это тепло оставалось на дни, недели, годы…А могли дружить. Могли чаще встречаться, помогать в трудные минуты тоски и отчаяния. И всё… всё кончено.
 Но теперь Ноговицыну казалось, что движение времени в прошлое даёт надежду исправить, сделать всё по-другому, по-хорошему… Не обижать людей…  Одаривать их вниманием… Самому принимать решения… И, наконец, понять, значит ли что-то наша личная воля, наш выбор, наша любовь, наконец, или все мы куклы, которыми играет впавшая в детство старуха…
      
  Князь Гиги был взволнован.
  - Нет, вы представляете! – закричал он. - Сегодня я встретил моего сокурсника по университету, князя Агги. Он работает системным администратором – под его началом все компьютеры в организации… Ну, понятно, какой…  Так вот он сказал мне: «Мы живем в эпоху бета-версий...».  Для тех, кто не знает: бета-версия - предварительная версия. Она, безусловно, с ошибками. Она не может быть без ошибок. Они   есть всегда…  Всё предварительное, и все плохо и медленно работает. А всё остальное – черные ящики, известны лишь - вход и выход, а, что там, внутри, неважно. Все это и погубит нас…  Хорошо, если ошибка в стиральной машине, а если в более важном? Бывают ведь скрытые ошибки, которые выявляются после нескольких лет усиленной эксплуатации, и   тогда хана ящику, а, может быть, и всем нам заодно. - Князь замолчал, закрыл лицо ладонями. 
-Я ничего не поняла, но страшно, - сказала госпожа Нино. - Конец света потому и конец, что он приходит нежданно, вдруг?
Жуки промолчал.
-И ещё он сказал мне, что в адронный коллайдер невозможно проникнуть. Там все сотрудники превратились в детей. У них кончились продукты…  Они всё забыли…  Они ведь   дети. Все эти доктора и кандидаты… Надежда низургийской науки… Они обречены. Они погибнут
-Боже, какой ужас! 
В душе госпожи Нино соединились жалость к детям, заточенным в коллайдере, и тревога о судьбе дочери, полюбившей русского бродягу. 
Она раздавила фалангой пальца слезу, не дав ей скопиться на щеке.   
-Гиги, неужели в нашей стране нет мужчины, который спас бы этих несчастных детей?! Они умрут?   
-Они исчезнут, - сказал князь. – А потом исчезнем все мы… И всё человечество… Я предупреждал их… Я предупреждал… Но им обязательно надо было попробовать создать свою, именно свою, чёрную дыру…
-Ты не философствуй, Гиги, ты скажи, можно ли спасти этих детей?
-Если бы нашелся человек, который бы пожертвовал собой и не побоялся войти туда и выключить систему, или хотя бы устроить короткое замыкание… Но все боятся.
-Чего? - спросил Жуки.
-Неизвестности… Чего больше боится человек! Конечно, неизвестности…
-А что может произойти?
-Не знаю… Возможна смерть… Возможно, он превратится   в грудного ребенка раньше, чем доберется до пульта управления… Возможно безумие… Всё возможно…
-Удивляюсь… - сказал Жуки. – В этой фонетической форме это архетип «мужского туалета».  «Адронный» суть «мужской», а коллайдер — это смесь «кала» и «коллектора». Так популярно и волнительно!
-Пошлая шутка, сын, - огорчилась госпожа Нино.
-Прости, мама, - тихо ответил Жуки.
-Неужели в нашей стране перевелись мужчины?! –  воскликнула госпожа Нино и в голосе её был упрек.
 Она посмотрела на помолодевшего князя, на сына, усы которого поредели – почти что юношеский пушок над губой. Ей вдруг стало жалко их. Она раскаялась в своих упрёках.
—Это не повод, чтобы не пойти на премьеру «Ромео и Джульетты». Жуки купи, пожалуйста, билеты… Для всех нас… Хорошо бы в   партере ...

 Князя не покидала тревога. Его мучил вопрос, готов ли он, князь Гиги, принять прошлое, как реальность, которая неизбежно наступит?.. Как вести себя перед лицом неизбежности. Он вспоминал все недостойные ситуации, которые старался забыть, вытеснить из своего сознания, как глупо написанное письмо. А теперь эти глупые и стыдные письма грозили возникнуть вновь… Его измены, его летучие романы во время симпозиумов и командировок… И, наконец, та постыдная история, когда президент вызвал его к себе и выспрашивал о настроениях академиков накануне выборов, кто и за кого намерен отдать свои голоса. Князя Гиги он обещал сделать ректором университета. Это была плата за «искренность и честность». Президент не сдержал своего обещания, но несколько видных учёных было уволено и обречено на нищенское существование… 
 Он сказался усталым и не вышел к вечернему чаю.
Лёг раньше обычного и крутил колёсико портативного приёмника, положив его себе на грудь.
 Казалось, он попал на Курский вокзал в Москве. Комментаторы перебивали друг друга. Смесь языков и диалектов, вынуждала   его мозг лихорадочно вспоминать забытые слова.  Лауреаты. Греми… Убийства…  Сексуальные преступления…
 И вдруг сообщения из Низургии…
-…У нас нет будущего… У нас нет настоящего… Достойно встретим Прошлый год! Год Белой Собаки…
 Князь Гиги был большой хитрец. Он умел находить выход из любого затруднения.
 Если время течёт вспять, в прошлое, то теперь последствия поступка будут предшествовать самому поступку, а причины в самом конце. А потом вообще никто не вспомнит. Не было того позорного случая в его жизни. Показалось и всё. Не было.
Князь почувствовал тупую боль в груди. Как будто проглотил кусочек недозрелой хурмы…
Он встал, чтобы найти таблетку валидола, и, проходя, взглянул на себя в зеркало.
Его лицо – значительное беспристрастное лицо академика - потеряло свою уверенность, а с нею и значительность. Он был испуган и растерян, как нерадивый школьник перед выпускными экзаменами...
 Его лицо стало похоже на карикатуру, на злой шарж в желтой газетенке, обвинившей его в симпатиях к России.
 А как было ему не любить Россию, если там, в Москве он учился в Бауманке, делил скудный послевоенный студенческий хлеб с русскими, казахами, евреями, татарами… Если там признали его талант и кандидатскую утвердили, как докторскую!
 Он вспомнил, что год тому назад он уже переживал такое, и виновником боли была стенокардия.
Вошла госпожа Нино.
-Что с тобой, Гоглик?
-Ничего, милая. Решил немного отдохнуть… Где Жуки? – спросил князь.
-Его нет со вчерашнего дня…
-Загулял. – сказал князь. - Наверное, кутит где-то с друзьями.
-И правильно делает, – сказала госпожа Нино. - Если мы летим в прошлое, скоро запретят доллары. А наши красивые бумажки вообще обесценятся…
-Он не звонил? - спросил князь.
-Нет.
-А русский где?
-Учит Рамат играть на рояле.
-Да, слышу…  Моя дочь…  Она играет собачий вальс... Харика воет под окном от восхищения… Вот и Шарика прибежал… Тоже воет… Плохая примета…  Машина в гараже?
-Да. А зачем тебе?
-Может, вызвать неотложку?
-Что с тобой?
-Сердце прихватило.
 Князь с мольбой смотрел на жену…
-Бедненький! – Госпожа Нино чмокнула его в щёку. –  Вызвать?
 Князь благодарно улыбнулся.
-Нет, не надо… Полегчало… Явно легче…   
 Госпожа Нино положила руку на грудь мужа.
-Спасибо тебе, у тебя такие добрые руки… Мне легче…
 Князь прислушался.
 Сквозь боль и отчаянье к нему пробивались звуки рояля.
 Теперь эти звуки были уверенные. Мужские. Но грустные.
 Это Ноговицын играл полонез Михала Огиньского...   «Прощание с Родиной» …
 Князь знал эту мелодию с детства. В Силфите жило более тысячи польских семей –потомков сосланных сюда офицеров армии Тадеуша Костюшко. Они почти забыли родной язык, восприняли грузинский, но помнили польскую музыку…
 Звуки знаменитого полонеза стали даже для врагов Польши плачем по своей потерянной Родине.


 Они хотели бы сидеть в партере, а досталось очень близко к сцене, в первой ложе Бенуа, что было очень сбоку и немножко скрыто колонной...
 В оркестровой яме музыканты настраивали инструменты. Потом начали играть увертюру. Занавес дёрнулся и медленно стал подниматься, открывая сцену.
 Но внимание поклонников балета по-прежнему отвлекала ложа Бенуа, где сидел Осеб  Ездал  с друзьями.
 Разворачивалось действо балета,а Ноговицын отдавался ностальгическим воспоминаниям.
 Походы в театр даже в самые голодные годы его детства здесь с Силфите были торжественным ритуалом. Мать Ноговицына Дарья считала, что опера, балет и симфоническая музыка заменят сыну гувернеров, научат владеть собой и вести себя достойно. Она не знала, ещё, что сердце мальчика уже отдано джазу. Что он тратит деньги, которые ему она давала на завтраки, тратит их на билеты в кино, где крутили трофейные фильмы, и можно было услышать корифеев американского джаза…
  Вон там - второй ряд амфитеатра. Седьмое и восьмое место. Там они обычно сидели с матерью, когда он был мальчиком…

  Он вдруг затосковал по Ленинграду - Петербургу… Этот город, как сейчас модно говорить, два в одном, два несовместимых и потому вечно живых города в одном образе. Как двойная фамилия… Как двуглавый орел…
…По Эрмитажу и Русскому музею затосковал… По Большому залу Филармонии. По тоскливым декабрьским вечерам затосковал… По сводящим с ума белым ночам… По часовне Ксении Блаженной…
 Наша Ксенюшка любит простых людей и исполняет разные бытовые просьбы, и не только бытовые. Ноговицын тоже её любил, как живую… Может быть, не защитницу, но помощницу… Всегда и скоро…
 Теперь в его снах всё чаще возникали улицы Петербурга. Стены его комнаты, увешанные картинами. Его кресло перед компьютерным столиком. Его друзья и подруги…
 Иногда сны уносили его в далёкое детство. Тихие озёра западной России. Тихие реки. Умирающие деревни. Умирающий народ…
 Свой родной язык слышал он во сне…
 И тут же рядом другие воспоминания…
 Сванетия…
 На перевале сидит мужик в серой сванке. Курит. Улыбается.
-Здравствуйте! Хоча ладег, симаре! Маргвартхари? - говорит Ноговицын.
-Хочаг варе, - отвечает сван.
-Меня зовут Юрий.
-Француз, – отвечает тот.
-Нет, я русский.
-Ты русский, а я Француз, - смеётся сван.
 А потом он встретил свана по имени Рояль… В то же лето, но где и когда, не мог вспомнить. 
 Интересно, подумал Ноговицын, если время бежит назад, нужно будет уточнить и проверить, так ли всё было на самом деле.
 Или я это всё придумал?
 Да, я помогал Французу поймать его лошадь. Это я помню. Он глава рода Дадашкелиани. Это старинная княжеская фамилия. У них круглогодичный кош за хребтом, огромное стадо всякого скота, и мелкого, и крупного. До этого я видел только одного Дадашкелиани, у него не было рук, и он очень ловко оперировал ногами, выступал в цирке. Поговаривали, что до цирка он был карманным вором. Его посадили. И он в тюрьме нарисовал ногой портрет товарища Сталина и отправил ему в день рождения. Сталин приказал выпустить его на свободу и запретил рисовать себя таким неприличным способом. С тех пор и до смерти он работал в цирке... Рисовал правой ногой портреты зрителей…
 Французову лошадь поймали, он ее оседлал и величественно уехал. А я-то надеялся, что он поможет мне поймать моих лошадей, они были рядышком.
Пришел мальчик-сван, принес телеграмму. Надо было встречать начальника экспедиции. Он приезжает завтра, его надо встретить в Сухуми.
 На этот раз лошадей пошли ловить все, и поймали довольно быстро. Мальчик-сван говорит, что есть дорога короче, он покажет. За три куска сахара.  Быстро навьючили лошадей… Но в девять вечера вдруг стало темно, как будто выключили свет. Ливень, гроза, молнии, словом, светопреставление...
…Пока человек может смотреть на себя со стороны, да ещё с юмором, он
больше, чем человек, и тем более не овощ, - подумал Ноговицын. -. Есть один достойный путь для человека – работать, подчинить свою жизнь одной цели.
 Но я слишком ленив. «Попробуй», —говорю себе с детства и забываю. Спасительная матрица в материализации памяти.   
 Юрий Ноговицын вспомнил своего товарища школьных лет Делика Б., который в три года сел за рояль, а в десять уже играл виртуозно «Шествие гномов» Грига. А в двадцать… О, чего там говорить, жизнь прошла бестолково…
 Бежать! Бежать! Рвать когти отсюда! Из этого обольщения…  Пока есть силы…   Чтобы закрыть глаза на родной земле…
 Он вдруг закрыл глаза, стал молиться под музыку Прокофьева.
 Господи, я прожил свою жизнь. К чему мне молодость?! К чему мне детство?! Господи, забери у меня всё! Но дай зрение девочке Рамат! Дай ей увидеть этот мир, созданный тобой для испытания наших душ! Дай зрение её прекрасным глазам! Возьми у меня всё! Но сделай это! Сделай её счастливой… Забери всё, но пусть она увидит этот мир!

           18.

…Зуля, несмотря на свои тридцать, была трогательно хрупка и беззащитна, и в то же время с отвагой бросалась навстречу любви. Ромео был техничен. Но явно равнодушен к женщинам вообще. Ему в танце немного мешала накладка на причинном месте. Раньше молодые   балеруны вырезали её из шланга противогаза, но теперь имитаторы продавались во всех секс Шопах.
 Сердце Жуки сжималось от жалости к Зуле. Он представлял, как вечером после спектакля она приходит домой, и её никто не встречает… Она одна заваривает чай… Один пакетик…  Рассеянно смотрит новости. Устало выключает ящик. Ложится   одна в холодную постель. Прислушивается, жив ли внутри неё их ребёнок. Тоже одна.   Потому что он, Жуки, должен быть дома для спокойствия родителей… Он понимал, как ей одиноко и неуютно… Как трудно ей было решиться оставить ребенка, которому было суждено жить с другой, совсем другой фамилией, чем у отца… Жуки решил, что он, наконец, выйдет из-под тягостной опеки родителей… Уйдёт из родного дома… Найдёт себе какую-нибудь работу… Он даже к Ноговицыну стал относиться добрее… И в тайне, робко думал, что для его сестры Ноговицын совсем неплохой вариант.
 - Она красива, - думал Жуки, - она добра и благородна… Но она слепа от рождения. Кто же захочет запускать в родовой кровоток слепую хромосому?.. Чтобы всегда опасаться появления слепых детей?
 Осеб с интересом рассматривал Ноговицына. Наклонился к его уху.
-Чувак…
-Что?
-Чувак, я помню тебя… Сорок лет назад в Политехническом… Джем…
 Ноговицын улыбнулся, пожал руку Осебу.
-Привет. Скоро встретимся там же…
 В конце представления Осеб Ездал вышел на сцену и преподнес Зуле корзину увядших роз. Цветы при громовых аплодисментах и криках «браво» на глазах у публики молодели, а некоторые даже   превращались в бутоны, что вызвало новых шквал оваций.
Всё было бы хорошо, если бы не инцидент в гардеробе.
 Какие- то подвыпившие юнцы, грязно смеясь, обсуждали телесные достоинства и недостатки Гюли. А там и тела-то в обычном смысле было немного. 
-Она прекрасно сложена!
-И танцует неплохо.
-Но грудь слишком маленькая! 
–Как бы она танцевала Джульетту с большими титьками?!
Жуки бросился в драку. Ноговицын и Осеб помогали ему.
Их забрали в полицию.
Пока начальник звонил куда-то, выясняя, что с ними делать, Осеб, Жуки и Ноговицын сидели в обезьяннике.
-Знакомое место, - сказал Жуки.
-Ты уже бывал здесь? – удивился Осеб.
-Да, в прошлом году, когда Президент разогнал демонстрацию. А я всё это снимал… для себя… У меня отобрали камеру. Надели наручники. И привезли сюда…  И я увидел сквозь толстые зелёные стекла ноги идущих по проспекту…
-Тебя били? – спросил Осеб.
-У нас всегда бьют. И всегда одни и те же специалисты… А тебя что ли никогда не били в полиции?
-Я слабый человек… - ответил писатель. - Я очень остро чувствую боль… Я стараюсь не подставляться… Я не довожу до этого никогда. И я всегда предупреждаю своих друзей – я слабый человек, не говорите при мне ничего такого, чего не должны знать другие…
Жуки знал цену этого признания. Теперь ему стало ясно, почему их держали под прицелом спецслужбы. Ведь у них в доме принято было откровенно и честно говорить обо всём, ну и, конечно, о политике…    
…Жуки долго бродил по городу, прежде чем решился подать заявление в Комитет Спасения Низургии.
Жители Силфита уже привыкли к нашествию воскресших мертвецов.
Свыклись, смирились с тем, что большинство соседей впало в детство.
Теперь все эти люди, впавшие в детство, не хотели работать - хотели  только играть.
  Не в шахматы или в карты. Не на деньги, а просто так, самозабвенно и бескорыстно играть в детские игры... Чтобы   радостью игры вытеснить из сознания все скучные заботы прежнего, социального бытия…
Играли в разбойников, в лахты, в прятки, альчики, лапту...
Ели на ходу, не прерывая игры, отнимали друг у друга пищу. И это тоже была игра…
Жуки увидел, как малыш раздирал хачапури грязными руками… Видимо, он устал до изнеможения, и заснул, как пьяный, на газоне среди анютиных глазок с куском недоеденного пирожка во рту… 
И, конечно же, гоняли мяч на проезжей части улицы.
 Образовалась пробка на много километров. Из машин вылезали дети и включались в игру. 
Ну и, конечно же, дрались в очередях у игровых автоматов. 
 Жуки заглянул в небольшой дворик. Там, под акацией, сидел малыш на горшке. Он был в очках и читал «Логику» Аристотеля. Он не смог узнать в нем друга князя Гиги профессора философии   Коко Ездаилба.
 Омоложение Силфита   шло с трудом, негармонично. Будущее не хотело сдаваться прошлому… И даже у тех людей, что привыкли хвалить время своей молодости, росло сомнение и даже отвращение к возврату прежних времен.
 Вечный Город неуловимо, но заметно менял свой облик.
…В толпе русских офицеров мелькнул лёгкий профиль Пушкина. И Грибоедов с юной своей женой целовались у грота, где бронзовая женщина плачет, преклонившись перед крестом.
 «Жизнь и дела твои бессмертны в памяти русской, но почему пережила тебя любовь моя?!»
Миллионы убитых и замученных, и просто умерших людей, вставали из могил, отрясая прах. Их кожа розовела. Они улыбались, хотя из них выходила животная пища. Эта блевотина превращалась в овец, коров, фазанов, кур, диковинных рыб и оленей. Из ворот бойни вырывался поток блеющих воскресших тварей, чтобы, вдохнув воздух альпийских лугов, стать агнцами, уйти в утробу матери и раствориться в крови отца, а отец и мать   тоже постепенно превращались в ягнят. Старики становились молодыми. Потом у них выпадут зубы, и они снова станут   детьми. И войска разойдутся после кровавой сечи без потерь. И царица Тамар будет   слушать стихи Руставели. И не будет впереди ни Тимура, ни Ага Магомет хана…  Ни Сталина… 
И, наконец, Адам и Ева отрыгнут кусочки так и не переваренного ими плода с дерева познания Добра и Зла и нагими предстанут перед Господом.
Их будет томить тоска всего человечества по этой проклятой, кровавой, мерзкой, - нет слов, какой мерзкой! - но такой пленительной, что даже боль сладка, в воспоминаниях о ней, жизни…
Господь поцелует своё неудачное творение и высосет из него   Дух.   Горький мёд человеческой жизни. И на ладони у Него останется только Прах...  Глина... Гнила…
Он отряхнёт руки свои и погасит свет…
А что будет дальше, не знает никто, кроме Него…
-А может быть, всё образуется    само собой… - подумал Жуки. – Зачем рисковать! А вдруг это наш последний шанс? - возразил голос внутри него. -  Мы не можем оставить наш народ в беззаконии и смуте… Мы должны понять, что мы потеряли навсегда, что мы потеряли временно, чего мы вовсе не потеряли и не потеряем никогда, даже если покинем землю неразумными младенцами…  Господи, верни нам будущее, - вдруг застонал, возопил он, - Мы не хотим жить прошлым! Мы ещё не готовы исправить прошлое… Наше своеволие привело нас в тупик, но там, в будущем, теплится надежда, что можно ещё что-то исправить и сохранить, и очеловечить, а в прошлое нужно идти миллиарды лет, чтобы снова слепил бы Ты нас из земли по своему образу и подобию…  Но это будем не мы! Надо действовать! Надо остановить это!
      
 Рамат сидела в комнате Ноговицына, на его кровати. Она пыталась обнять его, но он мягко отстранил её, сел на табурет рядом с кроватью. Потому что она была теперь девочкой-подростком. Его никогда не привлекал такой возраст. Ему даже в детстве нравились зрелые женщины. А эта девочка стала теперь сестрой, и только. Родной сестрой. Не кузиной. 
-Юра, - сказала Рамат, стараясь не терять взрослых интонаций. - Не может быть, чтобы не было выхода! Мы должны попытаться!
-У меня никаких идей, девочка… - ответил Ноговицын. – Наше время прошло…
-Послушай, - сказала Рамат. - Я думаю, всё дело в памяти… Ты не забывай, не забывай ничего! Особенно мелочи – запахи, ощущения, вибрации голоса… Ничего, что с нами было, не забывай! Что было с тобой! Не забывай! Если не забудешь, мы никогда не расстанемся!.. И потом… в прошлом, которое обязательно придёт… мы будем ходить с тобой в одну школу… потом в садик…  А когда станем совсем маленькими, нас посадят в один манежик, и мы будем жить там с тобой вдвоем… Ты только не поддавайся… Только не забывай! Ты сочиняй и запоминай прошлое, как стихи… как сказку…
-А страшное?
-Страшные сказки тоже нужны… - сказала она, стараясь быть спокойной, но сорвалась и закончила злобно. -  Чтоб их не было!..
-Ну, как я оставлю её?  - подумал Ноговицын. – Она спасла меня от смерти. Нет, не от физической смерти, от душевного холода, от старости спасла меня. Старость и смерть это всего лишь усталость и равнодушие… Рядом с ней я почувствовал смысл жизни, который нельзя выразить словами. Рядом с ней я почти поверил, что всё не напрасно…
 Жуки бродил по городу. Он прощался с Силфитом. Он решил, что настал его час. Настало время исполнить то, для чего он родился.
 За стеклом салона красоты он увидел свою мать, госпожу Нино. Ей заплетали африканские косички. В нижней губе у неё, как прыщик, как пузырёк герпеса он различил пирсинг. Старухи сидели в креслах в ожидании приема.
 Если набраться терпения и долго смотреть на старое лицо, долго, очень долго, как ночью на небо, чтобы почувствовать движение звёзд, можно было уловить едва заметное разглаживание морщин. Едва-едва заметное для внимательного глаза… Но движение… Назад… В юность… В любовь… В молодые радости и страданья… А потом в детство, не в морщинистое и равнодушное детство стариков, но в тугощёкое и любознательное детство детей: - «Хочу!  Хочу! Буду! Буду! А вот и буду! Буду всегда!»
  Такой уход в прошлое вызывал у Жуки тоску. Он любил своих родителей, но брезгливо относился к старости. Как, впрочем, и к младенчеству тоже. Однажды молодая дама попросила его как-то подержать малыша... Ей обязательно нужно было поправить макияж. А малыш взял, да и помочился ему на штаны… В музее, на выставке, среди   людей…
-Я думаю, Господь сам придумает что-то, и всё рассосётся само собой без жертв, -снова попытался утешить себя Жуки.
 Но в тоже время сердце его сжималось от острой тоски при воспоминании о его ребенке, который никогда не родится.
-Господи, мы все те же! Мы не воспользовались такой редкой возможностью, чтобы исправить своё прошлое, чтобы умерить гнев Твой!.. Мы всё такие же алчные и развратные… Только на словах славим целомудрие и жертвенность ради спасения ближнего! Мы такие же сластолюбцы, как царь Ирод. Ради ублажения красоты чувственной отворачиваемся от пророков.  Убиваем праведников, как тот проклятый…   
Жуки представлял своего сына там, в темноте чрева усталой балерины.
 Уже с сердцем и нервной системой, уже реагирующего на музыку трепетом всего маленького тела и беспорядочными движениями рук и ног.
 Он с тоской подумал о том, что он, Жуки, так и останется бездетным мужчиной. Зуля никогда не родит ему наследника.
 Он вспомнил слова Вергилия - «В глазах сына читаю я свою смерть» …
 В глазах отца я прочёл своё небытие…
Так сказал бы его сын… 
 Неужели тот зачаток жизни, который они создали своей любовью, превратится в плевок, слизь, отработанную семенную жидкость, бессмысленную субстанцию, лишённую перспектив стать человеком – расти, любить, продолжать род на земле, чтобы умирать и снова воскресать в детях?!…
Он ненавидел коллайдер и эту чёрную дыру.
 Движение в прошлое, которое забавляло его прежде, теперь вызывало у него тошноту и злобу. Если бы у него была взрывчатка, он взорвал бы этот город. И себя вместе с ним…    
 На стенах домов висели листки с обращением Временного правительства к народу. А между домов - растяжки с тем же текстом. Искали добровольцев, которые бы повторили подвиг солдата времен Великой Отечественной войны, закрывшего амбразуру своим телом.
 И никто не задал себе вопрос: «Почему ни властители, ни члены их семей, никто-никто из них не захотел совершить этот подвиг?»
 А ведь было время, правда, очень давно, несколько веков назад. К границам Низургии подступили полчища врагов и предложили царю выбор – разорение страны или венценосная его голова. Государь, не раздумывая, положил свою голову на плаху...
  В громадной, растянувшейся на километры очереди стояли в старики и старухи, решившиеся на подвиг. Они косились враждебно на Жуки. Потому что он был юн и свеж, а они ещё не успели омолодиться и думали, что он дурачится, дразнит их, а подойдёт очередь, тихонько отойдёт в сторону…
  Но он не отошел. Он заранее подготовился к этому. Он ночами скачивал с Интернет и запоминал все чертежи и инструкции по Большому Адронному коллайдеру, который европейцы соорудили в Швейцарии. Он в темноте возился с проводами, разбирал и собирал часы, тренируя пальцы и интуицию. Он бегал ночью, чтобы добиться резвости ног. Ведь ему предстояло опередить время по пути к выключателю. Выключить его или превратиться в младенца и погибнуть...
 Его инструктировали два американца и советник Президента.
- Эта чёрная дыра, - думал он, - Эта чёрная дырка поглотит всё...
 Он не знал ещё, что на закрытом совещании олигархов в Куршевеле было принято решение уничтожить Силфит, если в течение суток правительство Низургии не сможет выключить Большой Андронный  каллайдер и спасти  человечество от неумолимо надвигающегося прошлого. 
 И ведущие учёные не хотели возвращаться в двадцатый и тем более в девятнадцатый век, к ложным представлениям.
 И философы не хотели. Они считали, что человечеству не выдержать нового Гитлера, и нового Сталина, и нового Ельцина… Человечеству не выдержать повторения новых-старых революций и войн…
 Только простой народ терпеливо продолжал жить, как жил прежде, не замечая перемен, потому что все перемены, которые его настигали, были переменами к худшему…
 Жуки снова   проверяли и инструктировали два американца и молодой низургиец из секретных служб.
 Жуки смутно помнил, что вроде бы он когда-то давно играл с ним в нарды на деньги… И выиграл большую сумму…
-Узнал или не узнал? – думал Жуки.
 На лицах у   инструкторов был страх, хотя они и пытались изобразить важность и спокойствие. Это был их последний шанс…
Потом, перед входом в коллайдер, четыре оператора под руководством Осеба снимали Жуки на плёнку, для истории. Сразу в нескольких ракурсах и разной крупности. И Осеб просил его повторить проход к главной двери коллайдера, улыбнуться и помахать рукой и даже изобразить большим и указательным пальцем «О, кей!». Или «V», то есть, «победа» …
А Жуки разозлился и показал им средний палец.
Это кадр потом вырезали, но кто-то переснял его, запустил в Интернет, и жест этот стал интернациональным символом солидарности «несогласных» …   
Осеб обнял его на прощанье, перекрестил, стукнул по спине и легонько подтолкнул к входу в тоннель. 

        19.
 Ноговицын ходил по рынку, приценивался и покупал продукты. Сумки были уже полны, но надо было ещё прикупить к обеду картофель. Это был последний день пребывания его в Силфите. У него в кармане уже лежал билет на поезд «Силфит- Куку». И хозяева хотели устроить ему пышные проводы.   
 Рынок был оживленнее, чем полгода назад, когда он только приехал в Силфит. Он с детства любил восточные базары, эту толчею, это живое место, где можно было услышать все новости на всех языках и диалектах региона, где даже в самые, в самые голодные годы, царила атмосфера веселого торга, остроумных подначек и всегда вкусно пахло…
 Овощные ряды были заполнены всевозможными дарами не только низургийской земли, но диковинными плодами далёких стран.
 Они были настолько красивы, что выглядели, как муляжи, ни пятнышка, ни червоточинки!
 Ноговицын знал цену этой красоте. В Низургии давно уж не осталось местных сортов картофеля, кукурузы и пшеницы. Их заменили привозные, модифицированные, от которых дохли не только   колорадский жук и проволочник, но также пчёлы и птицы, польстившиеся на красивые плоды и цветы…
 Он всё же нашел у какой-то интеллигентной старушки невзрачную на вид картошку, явно не элитных модифицированных сортов, и купил два килограмма.
 Сумки больно оттягивали руки. И он остановился у входа на рынок, чтобы передохнуть.
 Ещё на рынке он заметил молодого низурга, который наблюдал за ним. Это был подросток в войлочной шапочке, худой, очень похожий на семинариста Сосо Джугашвили в молодости.
 Теперь он стоял метрах в пятидесяти, у автомата пепси-кола с двумя приятелями. Они пили заморский напиток из бумажных стаканчиков и поглядывали на Ноговицына.
 Ноговицын принял их за воришек и переложил кошелек из наружного кармана куртки во внутренний карман.
 Он направился к дому, но оглядывался иногда и видел, что молодые шакалята шли за ним.
 Они напали на него недалеко от дома. Повалили и били ногами в лицо, живот и в спину… Он не мог защищаться руками. Берег пальцы, чтобы была возможность зарабатывать, играя на клавишных. 
 Полицейский стоял на другой стороне улицы. Он грыз яблоко. Сначала улыбался, а потом отвернулся и исчез. Не хотел вмешиваться, не хотел разборок и объяснительных.…
 Хвича и Жанна выходили из магазина.  Хвича был доволен. Он только что выторговал для Жанны американские кроссовки за полцены.
 Увидев, что кого-то избивают, он бросился в толпу, чтобы понять, в чем дело, чтобы присоединиться к драке, если надо. Но драки не было. Было избиение.
 Он увидел окровавленного Ноговицына.
–Эй! Что вы делаете?! - закричал Хвича.
 Толпа затихла. Ноговицын приподнялся, рассматривал свои окровавленные руки. Он ликовал - пальцы двигались, подчинялись ему. Значит, будет он ещё играть на свадьбах, будет зарабатывать на хлеб музыкой.
- Мужчины! –  обратился Хвича к народу. -  Вы что, с ума сошли?! Это мой друг!  Это наш гость!   А ну-ка помогите ему встать!
В глазах людей была растерянность. 
-Неужели вы будете стоять и смотреть, как умирает человек?! – продолжал Хвича. –Остановитесь! Помогите ему!  Если в вас осталось хоть немного благородства и человечности!
И вдруг из толпы выметнулась какая-то молодая женщина.
-Смерть ему! Смерть! - закричала она, - От них у нас землетрясения и наводнения!
 Чей-то высокий, почти контральто, но не детский, голос подхватил:
-От них к нам приходят холодные северные ветры!
-От них заморозки! -  завопил кто-то другой.
-От них вирусский грипп! - подхватил третий.
-От них у нас гражданская война! - закричал четвертый. 
-Убей его!.. Убей!.. Смерть!.. Смерть!.. – гневно ревела толпа.
 Хвича оглянулся, но не увидел ни одного лица человеческого – все жаждали крови.
 Еще он   увидел, что Осеб Ездал стоял в стороне и отдавал короткие указания оператору, как и с какой точки снимать сюжет.
 И он понял, что никто не поможет этому несчастному русскому. Кроме него, Хвичи, никто!
 Но у него был танк. Он запрыгнул в него. И послал снаряд в нутро пушки…
 Оператор с видеокамерой, судя по виду, манерам и молчаливости, иностранец, перемещался по своим, ведомым только ему маршрутам.  Осеб знаками поощрял его, а когда был не согласен, показывал ему, куда двигаться и что снимать, чтобы производило то впечатление, которое было необходимо заказчику…
-Снимай! Снимай! - кричал он. - Дай крупешник!.. А сейчас танк!.. Давай танк!
 Громыхнуло танковое орудие.
 Осеб упал на мостовую и закрыл голову руками. Рядом лежал оператор. И не одного стоящего на ногах человека не увидел Осеб. И понял Осеб, что ему и на сей раз повезло остаться живым.   
 
Шум улицы врывался в окно, но не мешал пить чай.
Госпожа Нино и Рамат сидели за столом.
 Госпоже Нино было теперь не больше тридцати пяти. Рамат выглядела тинэйджером. Или, как любит говорить молодёжь, типа Лолита…
 Рамат прислушивалась.
 Нино   пошла посмотреть, что там шумят на улице. Приоткрыла штору... 
 Там кого-то избивали под их окнами…
-Я видела его сегодня во сне… - сказала Рамат.
-Жуки? – спросила госпожа Нино.
-Нет, русского…
-Зачем ты рассказываешь мне это? – сказала госпожа Нино. - Сны – твоё личное дело… Я не знаю, что с моим сыном, между прочим, твоим родным братом, Жуки, а ты мне об этом несчастном русском…
Нино опять испуганно смотрела в окно.
Там, в сумерках, была опасность. Там слышались крики. Было много гневно кричащих людей.
Рамат напряжённо вслушивалась.
-Нет, ты только подумай, - сказала Нино, снова обращаясь к дочери. - У нас необъявленная война… У нас осада… А ты… Неужели забыла?
-Ну, что мне делать, мама? Забыла… забыла… Убей меня, если я такая плохая.
-Зачем тебе, девочке, этот чужак?.. Ты ещё маленькая, чтобы забивать сердце глупостями.
-Он не чужак, - сказала Рамат. - Он хороший... А я не такая уж маленькая… Помнишь этот русский роман в стихах?..  Пушкина…
-Ну, помню.
-Сколько было лет Татьяне?
-Ну, лет двадцать…
-А вот и неправда!  Ей было двенадцать! А Ольге четырнадцать.
-Неужели ты забыла?  Лучше плохой свой, чем чужой святой.  Это нас спасало всегда… А ты… Ты глупая девчонка!.. Господи!  Опять стреляют!.. Сколько можно!..
 Прибежал князь Гиги. Он был бледен.
-Ложитесь на пол! - приказал он.
 Все трое распластались на ковре.
-Там русский танк! «Я видел его», —прошептал князь. – Стреляет…  Вся улица в трупах… Ложитесь!
 Госпожа Нино снова   подползла к окну, выглянула на улицу.
-Да, - подтвердила она, – всё завалено трупами…
-Мама! - тянула её за юбку девочка Рамат. – Ложись. Тебя могут убить…
-Боже! Боже мой! – причитала госпожа Нино. - Всех убили! Горе! Русский танк! Несчастье… Все, все убиты… Нет, не все… Вон, кто-то шевельнулся…  Пополз… Встал… Побежал! И ещё дин…Расползаются…  Расползаются! Всё… Слава Богу!  Пусто… Только один лежит неподвижно… Вот и он тоже встал. Убежал… И никого…  Слава Богу!..
Открыть первые свинцовые двери было несложно.
Набор шифров знали несколько человек в государстве.
Но чтобы добраться до вторых дверей и набрать следующий код, нужно было бежать стометровку на уровне чемпиона республики. Коды всех дверей, были несколько раз зашифрованы на английском и низургском языке и переведены в стихи.
Жена моя – блондиночка
Танцует и поет.
Красива, как картиночка,
А я - наоборот… 
 После первых свинцовых дверей излучение маленькой чёрной дыры многократно усиливалось, и процесс омоложения был там так интенсивен и скор, что люди, дерзнувшие проникнуть к сердцу коллайдера, на полпути превращались в младенцев, а потом - просто в слизь на бетоне. А были ещё и третьи двери… И четвёртые
-Буду стараться, столько хватит сил, - думал Жуки. - Хватило бы сил...  Остальное - вещи высшего порядка, не нашего ума дело... Очень боюсь упасть на бетон лицом, и стать беспомощным … Как при инсульте… Конечно, тогда узнаешь больше, а толку?..
 Одна секунда равнялась здесь месяцу нормальной, естественной, жизни. И чем ближе к этой маленькой черной дырке, тем плотность обратного времени возрастала. Теперь уже секунда – три месяца, пять…
Он переживал, как утопающий, всю прожитую жизнь…
Вся жизнь пронеслась перед ним в обратном порядке.
И оказалось, что ничего достойного, чем можно было гордиться, не было в ней. Он был, как щепка в потоке истории, каплей в ручейке…
Он вспомнил шум летнего дождя. 
И вдруг ему захотелось помочиться... Так остро и непреодолимо, как в детстве или старости…
Но он знал, что впереди – последняя дверь, за которой начинка каллайдера, его мозг и сердце, и «маленькая чёрная дыра», в которую хлещет обратное время…
А сам он – маленький мальчик, который должен остановить это время и пустить его по привычному руслу, в будущее…
Он стоял перед свинцовой дверью и пытался вспомнить шифр.
И вдруг почувствовал, как теплая струя побежала по ногам, пропитывая брюки, ставшие слишком большими для него…
Он никак не мог вспомнить код. Коллайдер сопротивлялся. Коллайдер не хотел умирать.
Цементный пол был скользким от слизи. Вот, во что превратились дерзкие смельчаки, которые пришли сюда, чтобы остановить плывущее в прошлое время…
Он понял, что проиграл. Он не мог вспомнить последних цифр.
Он превратился в четырехлетнего ребенка.
Его мучила жажда. Он нашел кран, из которого капала вонючая влага. Он слизнул каплю и выплюнул.
-Я проиграл, - сказал он себе. – Я должен был положить конец этому беззаконию, этому обратному ходу времени, которое делает всех детьми... Я проиграл…
 Но, видимо, рано было ему предстать перед Богом. Он ничего не сделал в жизни, только играл в шахматы. Только учил способных детей человеческой логике через древнюю игру. Логике, которая за пределами земной жизни теперь казалась красивой и бессмысленной забавой.
-У Бога нет ни времени, ни логики, — это были последние его взрослые мысли.  - Всё логичное – скучно и пошло… Только нелогичное прекрасно и истинно, - думал он и чувствовал, что эти слова звучат, как ответы нерадивых студентов, как «агушки-агушки», как «баиньки-баиньки», как…
 Но Жуки был низургом, мужчиной, сыном мужчины, правнуком воинов и монахов. Он знал, что высшая доблесть мужчины – знать, что всё напрасно, но исполнить долг перед своим народом. Перед людьми, перед Богом...
 И при всём при этом он не мог вспомнит код.
-Жена моя блондиночка, танцует и поёт, прекрасна, как картоночка, нет, картиночка, а я наоборот...
 Он помнил эти слова, но не мог вспомнить, как выразить их в цифрах. Он пробовал разные комбинации. Но дверь не открывалась.
 Он был уже трёхлетним малышом – индиго, и скоро должен был стать новорожденным. Но голова работала четко. Возрастной склероз замедлял процесс.
 Его мозг оставался гигантской библиотекой, новейшим компьютером. Но внутренний запрет был неумолим. Цифры не давались. Мозг предавал его. Мозг сохранял информацию, но не мог распоряжаться ею. Вроде, даже он не хотел будущего. Он знал что-то, чего не знал сам Жуки. Мозг не хотел открываться, не хотел применять свои знания...
-Неужели всё напрасно? - подумал малыш Жуки.
 И вдруг увидел розетку.
 Что-то родное и детское было в этой фаянсовой штучке с двумя дырочками.       Он вспомнил, как любил в детстве устраивать короткие замыкания, устраивать вольтову дугу в ведре с водой, когда обесточивался не только их дом, но весь квартал… Тогда он пользовался металлическими заколками госпожи Нино, его матери… Но рядом не было ничего, что можно было бы засунуть в ноздри этой смешливой белой розетки.
 Костюм – брюки и куртка, и тельняшка - остались где-то позади, в прошлом-будущем. Он был теперь маленький, голый, мальчик в бетонном тоннеле. Он видел этот тоннель когда-то во сне, в далёком детстве.
 Он почти забыл этот сон.
 А теперь сон повторился въяве. И он ничего не мог сделать для людей.
 Он нащупал правой рукой на своей левой руке, тонкий золотой браслет. Когда-то отец привез его из Мексики. Тонкий браслет в виде золотой змейки… В виде тонкой золотой змейки, которая, якобы, предохраняла его от чрезмерного давления крови. Но Жуки так нравилась эта змейка, что   князь подарил её сыну…
 Жуки   разогнул   браслет и втиснул в одно отверстие головку змеи, а в другую- её хвост.
 Последнее, что он испытал в этой жизни, был удар тока.
 Последнее, что он увидел в этой жизни была вспышка и медленно гаснущий свет…

            20.

-Господи, спаси его! – шептала Рамат. – Спаси его, Господи!
Тяжёлый удар сапогом в дверь прервал её молитву...
Дверь упала, сорвавшись с петель.
Хвича вместе с Жанной, Осебом и оператором   втащили растерзанного, в разодранной одежде, Ноговицына…
-Ну, чего уставились? – закричал Хвича. - Снимите скатерть!
Госпожа Нино сдёрнула со стола скатерть. Заворожено смотрела на окровавленного русского.
Рамат, не понимая, что происходит, напряжённо прислушивалась. Ей было к этому времени уже не больше двенадцати биологических лет. 
-Нашатырный спирт есть? – спросил Хвича.
Они вывалили Ноговицына на дубовую столешницу, как убитого тура.
-Я спрашиваю, нашатырный спирт есть?
—Вот, господин Хвича, - Нино, протянула пузырёк...
Хвича понюхал и с отвращением отбросил склянку.
—Это не нашатырный спирт, это старая моча… Господин Осеб, стащите с него ботинки! И носки тоже снимите! – приказал он. – Я покажу вам способ, которым мы в спецназе поднимали покойников… Снимите с него куртку и штаны.  Жанна, помоги… Если нет нашатыря, попробуем народное средство…
Хвича склонился над Ноговицыным, стал бить его по щекам.
-Эй, русский, оживай! Оживай, тебе говорю, собачий сын, а то сильно бить буду!
Но русский не подавал признаков жизни.
-Вам, господа, придётся помочь мне, - сказал Хвича. - Но предупреждаю, бить нужно вот так…  Резко… От души.  А то ничего не получится…
-Давай, я попробую, - вызвался Осеб. — Вот так тебе, так! Это за пятьдесят шестой! Вот тебе!  Вот тебе!  А это за восемьдесят девятый!
Но русский не оживал.
Хвича стал вырывать листы из телефонной книги. Мял их, закладывал Ноговицыну бумагу между пальцами. Щёлкнул зажигалкой.
-Подожди, нет ли более гуманного способа привести его в чувство? – спросил князь Гиги.
Рамат, слепая девочка, слушавшая доселе разговоры взрослых и пощёчины, которые получал Ноговицын, вдруг встала и, обходя стол, направилась к Ноговицыну 
 Девочка шла от другого конца большого обеденного дубового стола, и этот проход казался бесконечным, потому что взрослая Рамат, которая в иное время передвигалась по родному дому свободно, почти, как зрячая, теперь шла осторожно и медленно, вытянув перед собой руки. Будто впервые, обходя препятствия… А домочадцы и гости замерли.
 Она оттолкнула Осеба.
Она стала ощупывать Ноговицына быстрыми и лёгкими прикосновениями, и вдруг обняла, прижалась к нему. И целовала, целовала его, как тысячелетиями женщины целовали любимых, прощаясь с ними, пытаясь вернуть их вопреки законам жизни и смерти.
 Она целовала его в губы и отпихивала ногой госпожу Нино, которая хотела оттащить её.
Ноговицын открыл глаза. Приподнялся. А потом сел на столе.
-Что это? Где я?
-В раю! – засмеялся Хвича.
-Для рая слишком холодно! – сказал Новговицын и легонько оттолкнул от себя Рамат.  Отстранился.
-Где моя дочка научилась так целоваться? Откуда это у неё?! – прошептала госпожа Нино.
-От тебя, конечно, - пробормотал князь Гиги. – От кого же ещё!
 Ноговицын погладил Рамат по волосам и вдруг заплакал.
-Что с тобой, Юра? - прошептала она, - Тебе больно?
-Нет! Нет! «Нет!» —тихо сказал он, будто говорил сам с собой. - За что судьба так наказывает меня? Первая любовь погибла. Последняя превратилась в ребенка, и наши пути уже никогда не сойдутся… 
-О чем ты плачешь? – спросила девочка Рамат.
-Бедный, он ещё не привык к потерям, - сказала госпожа Нино. - Он ещё не смирился…
Осеб дал знак оператору.
У него было довольное, спокойное, лицо, но в коричневых глазах была затаённая скорбь… 
—Это надо заснять. Это надо увековечить.  Быстро! Давай крупешник!  Скажи что-нибудь, - попросил Осеб..
-Что я должен сказать? – удивился Хвича
-Скажи, вот сюда, в микрофон, скажи, почему ты его спас? Ну, этого русского… Почему?
-Вам правду или  « как нужно»?
-Ну, так… между-между… - сказал Осеб. - Чтобы и правды было немного, и как нужно тоже было…
Хвича приосанился, поднес микрофон к губам
Вижу, убивают человека… Ну, я ведь мужчина, я не могу смотреть спокойно, как убивают человека. Хотя сам убил немало… Но… Вы хотите знать, почему я вожусь с ним, с этим русским?   Отвечаю.  Когда я увидел его, окровавленного, за минуту до смерти, я вдруг понял, мне и моим детям до конца дней, только на танке! Посмотрим теперь, господа, что уготовано мне судьбой…
иногда, ночью, я всё же, на всякий, случай спрашиваю Бога: «Скажи мне, Бог, зачем ты послал меня на эту землю?..» И никто никогда не ответил мне… Вот, - Хвича сжал руку Ноговицына. — Вот последний человек, которого я убил… И первый, кому я возвратил жизнь… Он был мне, как брат… Теперь он для меня, как сын…  И я за него теперь, кому хочешь, глотку перегрызу!
-Ещё дубль! Ещё раз то же самое! – попросил Осеб. -   На всякий случай…  Давай! 
-Второй раз не будет, - возразил Хвича. -  Я не попугай…

…Одно из нарисованных окон комнаты снов Рамат распахнулось. Ноговицын увидел панораму Силфита, каким он был полстолетия назад.  Железные, покрытые суриком крыши домов, тёмные, с золотыми крестами, конусы, венчающие древние храмы. И безлесные, зеленые, горы. По подоконнику прогуливался голубь с розовой ленточкой на шее. Косил красным глазом. К ленточке был прикреплен небольшой полиэтиленовый футлярчик, сквозь который просвечивала записка.
Ноговицын разорвал футлярчик и прочёл записку.
 «Юра, приходи. Я стала молодой. Всё было ложь. Я боялась предстать перед тобой старой женщиной. Приходи быстрее. Пока я снова не постарела. Сегодня я нашла у себя первый тёмный волос. Ты ведь знаешь, блондинки не седеют. Приходи скорее, пока наше время не прошло. Я всегда ждала и жду тебя. Целую. Твоя Алиса. »
  Он бросился вниз по лестницы из Комнаты Снов. Едва удержался, едва не упал на крутых ступенях. Пробежал мимо столовой. Там были все, кроме Жуки, который ушел спасать человечество.
Сбросившие пару-тройку десятилетий, помолодевшие, озорные князь Гиги и госпожа Нино целовались.
 Слепая девочка Рамат играла в билль-боке. Она проводила Ноговицына насмешливой улыбкой. Показала вслед ему язык. И снова подбрасывала шарик и пыталась поймать его деревянным кубком...
 Ноговицын бежал по весенним улицам Силфита, мокрым от прошедшего дождя, не замечая удивлённых взглядов горожан. Это не был бег трусцой. Это был бегство от одной смерти к другой.
 Задыхаясь, он добежал до дома с железными цветами на окнах и дверях. Он уже протянул было руку к деревянному шару дверного колокольчика. Но дом исчезал, как призрак. Растворялся во времени. И исчез совсем…
 Он вспомнил, что теперь она в другом районе города. На третьем этаже, в другом доме, где балкон и много цветов. Где нашла её безумная, шальная пуля.
И снова он бежал по-весеннему Силфиту, вызывая удивление прохожих.
Бежал, старея на бегу.
Он ощущал старость, как усталость.
Она наполняла свинцом его ноги.
Ему хотелось остановиться и прилечь на газон.
 Но он ведь не для этого приехал в Силфит, а чтобы найти свою детскую любовь, девочку с чужим для этих мест именем Алиса.
Он увидел её. Она поливала цветы на балконе. Узнала. Заулыбалась. Помахала ему рукой.
И вдруг - выстрел.
Он не верил смерти и торопился, будто это было их первое свидание…
         
  А в это время балерина, татарочка, Зуля рожала. Она лежала, воздев к потолку острые колени.  Стиснув зубы. И ни разу не вскрикнула. Пушок над обветренной верхней губой был влажный и соленый на вкус, когда она облизывалась. И глаза её были страдающие, собачьи.
- Да раздвинь   ноги-то! - засмеялась девчонка-медсестра, успевая болтать при этом серьёзном деле с подругой тоже медсестрой, которая помогала ей. - Шире!.. Как он вылезет?.. Ну, вот… Слушай, Циала, этот придурок, Охав, вчера вытер мной весь пол на втором этаже!
- Жесть!  И чего это было? -  меланхолично удивилась Циала. Ей хотелось спать. Она почти спала, опираясь рукой на колено роженицы. - Чего было-то? Любовь или драка?
-Драка! - первая сестричка заглянула в промежность Зули. - Ну, ты чего?.. Тужься!.. До вечера что ли будешь рожать?..  У нас вечером дискотека! Ты чего бормочешь?
-Ну, что же ты, родной? - упрашивала Зуля. - Вылезай скорее… Спаси меня… И себя тоже спаси.  А то ведь потащат клещами, будешь идиотом… Я назову тебя Жуки… Так звали твоего отца…Ты не увидишь его…Ты его не увидишь… Ну, постарайся, помоги мне…
-Нормально! – закричала веселая сестричка. - Пошел!.. Успеем на дискотеку!  Я на этого придурка Охава   даже не взгляну ни разу!
 Потом Зуля лежала в общей палате и радовалась, глядя на своего ребенка… Он был большой и тяжёлый – четыре с половиной килограмма. И у него был отличный аппетит…
 Зуля придирчиво рассматривала сына. Он не был похож на отца. Он был похож на Чингиз-хана.
 Вошел профессор Тхамтхам. Зуля знала, что это друг Жуки, и потому успокоилась. Грустно смотрела на него.  Взглядом напоминала ему о печальной судьбе Жуки. И хотела сочувствия.
-Молоко есть? – спросил Тхамтхам.
 В руках у профессора был сверток. Сверток пищал. Тхамтахам развернул пеленки и положил рядом с   Зулей ещё одного малыша.
-Молоко есть? – повторил он свой вопрос.
 Зуля слабо улыбнулась.
-Тогда покорми его. Он   голоден. Он ничего не ел и не пил два дня…
-Кто это?
  Зуля приспособила малыша к другой своей груди. Он сразу втянул в ротик ее темный сосок. Так и лежала она, как кошка с двумя котятами.
-Кто это?
-Неужели не узнала?  -  засмеялся Тхамтхам. — Это твой дружок Жуки.  Его нашли сегодня утром. В развалинах коллайдера… Он родился сегодня… Второй раз… родился…
-Жуки?! -   заплакала она счастливо. - Конечно, это Жуки!.. Я сразу узнала! Это его губы!..
Зуля оторвала его от груди, рассматривала и снова прижала к себе, да так сильно, что малыш заплакал. Закричал гневно. А она смеялась и целовала его.
-Он успел сделать короткое замыкание… -   сказал Тхамтхам. – А потом его нашли. Вот по этому шраму. И сразу же наш президент присвоил ему звание Героя- Спасителя Отечества третьей степени. С правом ездить на общественном транспорте бесплатно до конца жизни…
 Тхамтхам протянул ей свежую газету с портретом Жуки, где он улыбался, обнажая свои безупречные зубы. А усы топорщились почти, как у Сальвадора Дали… Это был старый портрет, когда он был ещё взрослый.
Зуля прижимала к себе двух жуков.  Один был похож на Чингизхана, другой на князя Гиги и немного на госпожу Нино.
Профессор достал из кармана красную коробочку, маленький гробик. В нем, на белой атласной подушечке, лежала восьмиугольная золотая звезда… 
Жуки выпростал жадную смуглую ручку и схватил звезду.
-И ещё вот это… - Тхамтхам протянул Зуле золотую змейку, оплавленную коротким замыканием. –  Она спасла нас всех…
 

21.
Ноговицыну показалось, что он проваливается во времени, в тёмную бездну.   
У него кружилась голова. Ему показалось, что пошел снег. Светящийся, рождественский… Но это был тополиный пух. Лежал на тёплом асфальте. Вспыхивал от спички. Сгорал, обозначая границы мостовой и тротуара.
-Нужно срочно ехать в Петербург, - подумал он. - На чем придётся... А потом в деревню.  Растопить печь. Позвать друзей. Пить самогонку. Слушать, как Гуджи Бурдули поёт русские песни.  «Ой, мороз… мороз… Не морозь меня…».  Сидеть и смотреть на огонь...  Вспоминать прошедшую жизнь. Пока не поздно, сжечь всё…
Сжечь! Сжечь всё! И забыть!
Он с детства знал, что это должно случиться когда-нибудь. Нельзя без вреда для сердца держать в себе двух любимых. Нельзя любить остро и безысходно две Родины. Один Бог. Одна Родина. Одна мать. Один отец. Одна жена.
Так было бы правильно, но не всегда получалось.
Он механически фиксировал картины жизни, проходившие в прихотливом монтаже...  Поверх воспоминаний… Поверх онемения кистей рук… Поверх затухающих ударов сердца…   
 …Его   разбудил крик. Кричала женщина не здесь, в русской глубинке, там в далёких горах Низургии кричала. И в этом крике   не было призыва о помощи, был только ужас и отчаяние.
-Юраааа! Юра!
Он узнал голос Рамат.
Этот крик поразил его, наполнил страхом. Он с трудом выбрался из-за стола, вышел во двор. Изба светилась окнами. Шел снег.
-Я хочу завершить… - подумал он. – Хочу рассчитаться с прошлым, чтобы оно не тревожило меня больше… И начать новую жизнь. Спокойную… И без воспоминаний... Без тоски по первой любви… Без тоски по второй Родине.
 Но он так привык к беседам с Рамат, что продолжал говорить с ней, хотя их разделяли тысячи километров.   
…Ну, нет сил с тобой не разговаривать! – услышал он голос Рамат. - А кто такие обезьянки? 
…Обезьянки… Ну, такой тип… характер такой…
…Я обезьянка? – снова послышался её голос.
…Нет, ты котёнок…  Котята, даже, когда они ещё слепые, ползают, где хотят, ничего не боятся… Кошка - судьба всегда рядом… Она всегда защитит… 
 Этот мнимый диалог по-прежнему волновал его, вселял надежду, потому он был в его жизни, он из далёкого забытого прошлого…
 Ноговицын вернулся в избу, где пировали его соседи-дачники…
Сжечь! Сжечь всё! – бормотал он.
Ты чего?
Да, так, разговариваю.
С кем?
Сам с собой.
Может, хватит пить?
Да нет, почему же?.. Налей.

Рамат проснулась от луча солнца, который добрался, наконец, от подоконника до её кровати, медленно подползал к её щеке. Ещё не открывая глаз, она почувствовала горячее его прикосновение.
 Начинался ещё один синий-синий день её жизни.
Она раскрыла глаза и очень удивилась – мир был вовсе не синим, а жёлтым.
И перевернутым.
Она лежала и пыталась понять, что это с ней случилось.
Она встала и подошла к окну.
Она увидела, в первый раз в своей жизни увидела, красивый город Силфит.
Она увидела его, потому что это была уже совсем другая жизнь и другая судьба. Будущее никогда не повторяется. Прошлое тоже не повторяется. Потому что его нет. Есть только настоящее.
Может быть, всё, наоборот, не это важно.
Важно, что Рамат проснулась и увидела красивый город.
Она взглянула в зеркало и увидела девочку, которая ей очень понравилась.
-Девочка, давай играть вместе, - сказала Рамат своему отражению.
-Давай, - ответила девочка.
Рамат увидела на подоконнике куриное яйцо.
Яйцо грелось на солнышке.
Рамат хотела взять его, чтобы рассмотреть, но яйцо лопнуло, и там, где было оно, теперь стоял мокрый цыпленок.
Он быстро высох и стал похож на цветок мимозы. Только большой, очень большой цветок мимозы, каких не бывает.
Цыплёнок с любопытством смотрел на Рамат.
А маленькая девочка Рамат смотрела на цыплёнка.
Она услышала – кто-то играл на рояле полонез Огиньского «Прощание с Родиной».
-Ах, да, - вспомнила Рамат, — это старик Ноговицын… Слуга и учитель музыки.
Когда Рамат снова взглянула на подоконник, там вместо цыплёнка сидела    рыжая курица.
Она с любопытством рассматривала Рамат. Поворачивала голову, чтобы видеть её, сначала одним, а потом другим глазом.
Рамат подошла и погладила её.
Но курице это не понравилось. Она взмахнула крыльями.
И улетела.
   
Она летела над весенним городом Силфитом, а люди думали, что это Птица Феникс, которая приносит счастье. Или осенний лист клёна…
Но разве кленовый лист весной бывает рыжим?! Разве куры летают?!   
                конец
                СПб Февраль 2009 г