Пьянка у Джона Леннона

I

В пятницу, ровно в 7 часов вечера Джон, уже изрядно размявшийся пивом в пабе за углом, уселся на балконе чёртзнаетоткудаунеговзявшегося особняка на Пикадилли и, лениво покуривая кем-то оставленный Pall Mall, принялся ждать коллег по группе, обещавших собраться на пьянку ровно в 7 часов вечера. Не прошло и минуты, как у подъезда остановился звёздно-полосатый роллс-ройс, и из него легко вынырнул Ринго. Пухленькая Морин вывалилась не так ловко, поскольку на ходу застёгивала лифчик, подводила ресницы, накладывала румяна и приклеивала накладные ногти.

Как всегда, Ринго не дал ей времени привести себя в порядок — опаздывать он жутко не любил.

— Виски захватил? — строго спросил Джон вместо приветствия, косясь на супругу Ринго, которая за спиной мужа торопливо натягивала чулок.

— Какое виски?! — развёл руками знаменитый барабанщик и расплылся в не менее знаменитой улыбке.

— Я те дам — «какое виски»! — рассвирепел Джон. Он всегда заводился с пол-оборота. — Кажется, договорились, каждый со своим пузырем. Забыл? Так я тебе напомню, — и он поднес к грузинскому носу своего друга костлявый кулак.

Ринго беззаветно любил Джона и знал, что тот отвечает ему взаимностью. И если пугает иногда, то исключительно по несдержанности характера. Поэтому не очень-то испугался угрозы. Однако, сознавая вину и проклиная забывчивость, тут же развернулся и кинулся вниз по лестнице в ближайшую лавку. По дороге он так зацепил плечом Морин, что та, завертевшись волчком, оказалась в объятьях Джона.
Будучи джентльменом по внутренней природе характера, Джон не только поддержал даму, но и помог довести порядок в ее одежде до полного блеска. В тот момент, когда он очередной раз застегивал ей лифчик, в прихожую заглянула Йоко, заинтригованная странными звуками. Джон элегантно представил женщин друг другу и исчез.

Йоко ничего не оставалось, как вернуться обратно на кухню, где подгорала ветчина с яичницей. Супруга Ринго побежала за ней, думая, как бы так предложить хозяйке свою помощь, чтобы ей милостиво было отказано.

Джон опять оказался на балконе. В руках он держал битую-перебитую гитару — давний подарок любимого дяди, в зубах сигарету. Подтянув струны, он затянул "You say you wanna revolution", чем тут же собрал внизу под балконом огромную толпу, перегородившую уличное движение. Из-за этого лимузин, который вез Пола и Линду, остановился поодаль, и его пассажирам пришлось проделать остаток пути пешком, рискуя быть узнанными. Но толпа была слишком увлечена политпесней и уже помаленьку вскидывала над головой гневные лозунги и кулаки. На знаменитого басиста толпа глубоко плевала.

Несколько уязвленный Пол поднялся в квартиру Джона, таща за руку равнодушную ко всему Линду. Их никто не встретил, и Пол обиделся не на шутку.
— Вот так здесь встречают друзей, — пробормотал он. В поисках поддержки он обернулся к Линде и тут же получил плевок блица в лицо: незадачливый автор "Yesterday" все время забывал, что Линду хлебом не корми — дай пофотографировать, в особенности собственного обожаемого супруга.

Невозмутимость жены подействовала на Пола успокаивающе. Он плюхнулся в кресло, с некоторой неприязненностью наблюдая за худощавой фигурой Джона, маячившей за стеклом балконной двери. Однако, когда его великий соавтор вернулся в комнату, он без разговоров вынул из кейса бутылку красного рома. Выпив по очереди прямо из горлышка, популярный композиторский дуэт расцеловался.

— Джордж, скотина, как всегда задерживается, — пробурчал Джон. — Еще "Don't Be Long" написал... Это он про себя что ли…

 — Мантры дочитывает, оторваться не может, кришнаит несчастный, — поддакнул Пол, чьё сердце быстро таяло под воздействием рома и непосредственности, граничащей с панибратством, которая была отличительной чертой Джона.

— Послушай-ка, друг мой, — Леннон высокопарно обратился к Маккартни, демонстративно не замечая Линды, которая без остановки фотографировала всё вокруг, — я тут вещицу занятную принялся было сочинять. Да чего-то в ней не хватает? Мелодии, что ли?

Тут же он сбренчал на гитаре невразумительную музыкальную фразу. Пол сразу напрягся, подсел к роялю и в несколько ударов по клавишам изменил главную тему до неузнаваемости.

… А в это время Ринго героически пробивался к прилавку. Очередь в винном магазине подобралась на удивление агрессивная, совершенно невосприимчивая к заслугам и регалиям. Размахивание удостоверением имперского орденоносца к удивлению его обладателя, вызвало у озлобленного алкоголического народа реакцию совершенно обратную ожидаемой.

— Убери свои корочки, шкет, — вопил какой-то волосатый бугай. — У меня таких целая пачка дома в комоде валяется. Убери, по-хорошему говорю, пока я тебе шнобель на северо-запад не свернул!

Другой борец за справедливость ораторствовал вдумчивей:

— Если каждый паршивый член препаршивейшей Британской империи без очереди полезет, простому трудовому англосаксу никакого виски не хватит!

Отчаявшись, Ринго попытался воспользоваться плодами пресловутой битломании, о которой столько времени твердила пресса, и затянул “Yellow Submarine”. Алкоголики, знакомые с текстом этой песенки по непрерывным радиотрансляциям, с готовностью подхватили жизнерадостный припев. Однако какая-то сволочь пихнула солиста локтём в живот, отчего у того перехватило дыхание, и гимн вечной подводной молодости прервался. Хор затих сам собой, а скрюченный Ринго был отброшен на несколько позиций назад.

Идти напролом представлялось полным безумием. Но ничего другого не оставалось. Из потрёпанной кобуры, подаренной ему Элвисом Пресли, Ринго выхватил тяжёленький «Магнум», приобретенный по случаю у спекулянта на Брайтон-Бич, бабахнул в потолок и заорал не своим голосом:

— Ложись, гады! Всех перестреляю — не поморщусь!

Очередь послушно повалилась на заплёванный пол. Всё замерло. Лишь за прилавком испуганно хлопала бездонно синими глазами девчонка-продавщица; в них, дрожа, отражалась щуплая фигурка Ринго Старра.

Ринго подмигнул продавщице точно таким же, как у неё, неземным глазом, с облегчённым вздохом швырнул на прилавок комок мокрых от пота фунтовых ассигнаций, которые всё это время он сжимал в кулаке, и ласково приказал:

— Пару пузырей, красотка, пожалуйста!

Когда он пробирался наружу, волосатый бугай в бессильной злобе укусил его за ногу. Ринго застонал от боли, но от идеи тут же всадить пару зарядов в череп обидчика воздержался, будучи твердо уверенным в том, что хамство — продукт общественной жизни, а не конкретной личности. Кроме того, в нём шевельнулось смутное предчувствие, что пару лет спустя этот разнузданный хулиган возьмётся за ум и напишет небольшую, но эмоциональную брошюрку, которая во мгновение ока исчезнет с витрин. Называться сей опус будет «Мои короткие, но радостные встречи с великим Ринго».

Из квартиры Леннона доносились звуки приятной мелодии, в которой расхристанный и помятый Ринго уловил нечто очень близкое, родное и как будто слышанное давным-давно, еще до рождения. "With a Little Help from Му Friends" самозабвенно выводили голоса Джона и Пола.

Внутреннее смятение барабанщика, ярко отражавшееся на его внешнем облике, произвело на композиторский дуэт сильное впечатление. Они, не раздумывая,  тут же вручили ему лист с текстом, живописующим прелести настоящей мужской дружбы. И Ринго с места в карьер пропел ставшие впоследствии крылатыми фразы, содержащие непреходящие идеи братства. До растерзанного сознания четвертого из квартета смысл песенки дошел лишь под самый конец пения, но взбодрил его необычайно.
После этого все трое выпили залпом и попадали прямо на пол в полном творческом изнеможении. Линда проворно защелкала затвором фотоаппарата. Джон недовольно покосился на нее, но опять стоически промолчал.

Из мирового пространства материализовался Джордж с невестой Патти Бойд. Йоко и Морин застыли на пороге тарелками в руках. Немая сцена. По праву вождя ее разрушил, конечно же, Джон.

— Ублюдки! — любовно провозгласил он. — Пить-то будем сегодня?

И тут же всё завертелось вдвое быстрее.

II

После девятой рюмки и соответствующего числа громких тостов за дружбу (Пол), за любовь (Джон), за процветание группы (Ринго), за дам (Джордж), а также за упокой души красотки Мерилин (пять раз по всеобщему согласию) друзья наконец-то расслабились: их взаимное недовольство друг другом, возникшее с недавних пор, скрылось за цветистым пологом первичного алкогольного опьянения. Мужчины скинули пиджаки, расслабили галстуки и, навалившись на колени своих боевых подруг, закурили задумчиво. Женщины трещали, не переставая, и стучали вилками по пустым тарелкам. Их голоса сливались в один монотонный убаюкивающий поток бессмысленных звуков. Битлы даже начали клевать носами, окуриваемые легким сигаретным дымком. Вдруг из общего гуда вылетело и зависло над столом имя, от которого мужчины встрепенулись, и Джон мысленно приказал женщинам замолчать. Подвыпившая и не слишком восприимчивая к высшим сферам Морин продолжала чесать языком, и Ринго с досадой прикрикнул на нее: «Помолчи, женщина!»

Джон медленно поднялся с ковра. За ним неуверенно поднялись остальные трое. Джон оглядел друзей, близоруко щурясь, и спросил, будто извиняясь:

— Кто-то был у него на дне рождения?

Пол и Джордж смущенно отвели глаза. И только Ринго преданно глядел в рот лидеру группы.

— Я спрашиваю, — торжественней и на полтона ниже повторил Джон, — кто имел счастье пить на дне рождения у дорогого и любимого отца нашего родного — и я оторву яйца любому, кто в этом сомневается! — на дне рождения Брайана Эпстайна!

Джордж нервно прикуривал потухшую сигарету. Пол, о чем-то догадываясь, удивленно и настойчиво сверлил взглядом Ринго, по-прежнему замершего, как шотландский гвардеец у Букингемского дворца.

Джон вдруг разразился пылкой тирадой в духе О. Уайльда о том, что такое человеческая совесть в смысле её духовной сущности и конкретного применения к реальным жизненным ситуациям... Пол осторожно надавил каблуком на ногу заторможенного Ринго, отчего тот дернулся немного в сторону, скинул с себя чары преданности, очнулся и провозгласил скороговоркой:

— Я присутствовал! Было очень весело! Но Брайан опился и был невменяем. Предлагал всем заняться бесконтактной греко-римской борьбой.

— Фак! — страшно выругался Джон. — Как я мог забыть?! Так хотел выпить вместе с ним и забыл. Собака я лесная! Дурачина стоеросовая!

Со сдавленным стоном «О, мой Брайан!» он кинулся к роялю. Пол, Джордж и Ринго — к трем другим инструментам. Сначала они долго не могли попасть в такт. Затем из общей какофонии натурализовалась грустная мелодия “Fool On the Hill” — это Пол сумел обуздать кипящие страсти. На лицах музыкантов заблестели скупые бриллианты умиления и просветления. Женщины не могли не почувствовать душевного состояния мужчин, и их лица начали расплываться и потухать из-за косметики, размазывающейся от слез по мере исполнения баллады. Даже Линда пощёлкивала блицем не так часто, уважая в присутствующих их провинциальную склонность к сентиментальности.
Последний аккорд застал битлов в прелестном и несколько увядшем окружении подруг.

— И всё-таки Брайан сам виноват, — прервал последовавшую паузу Джордж. Самый молчаливый из всех он часто говорил так, что его слова затрагивали за живое.

— Пойдём-ка, покурим-ка, — грустно сказал Джон и все, кроме Пола и Линды двинулись на балкон. Молодожёны Маккартни незаметно отстали, прокрались в спальню и торопливо занялись любовью по прихоти Пола: ослепленный частыми фотовспышками молодой жены он возбудился до неприличия. Линда, восхищавшаяся композиторским талантом мужа, не могла ему ни в чём отказать.

… На балконе тем временем шёл серьёзный разговор.

Ринго: — Брайан — неплохой парень. Сколько его помню, он всё крутится вокруг нас как пчёлка, заботится, опекает…

Йоко: — Я — облако, ха-ха…

Джордж: — Так-то оно так. Да ведь он нас куда подальше послал. А этого я простить не могу.

Патти: — Видела я вашего Брайана. Приятный мужчина.

Джон (мрачно): — Гомик он.

Морин: — Кто, кто?

Йоко: — Кто? Смотрит на нас с небес?

Джордж: — Помнишь, как он ко мне клинья бил? Сукин кот. Прямо в студии. Когда записывали “Love Me Do”. Его счастье, что я тогда ещё молодой был. Думал, что у них так полагается, у менеджеров.

Ринго: — Да брось ты скулить. Ты один, что ли обиженный? Думаешь, он ко мне клинья не бил. Стоит мне начать стучать, особенно "Money". Возбуждала она его. Концерт кончится, я в гримерную не иду, знаю, что он там меня караулит за шкафом.

Джон: — Точно, точно. Атаки фанатов, якобы, отбивает.

Йоко: — Пусть каждый послушает сам себя, и тогда...

Патти (мечтательно): — Жаль, что меня с ним не познакомили, я бы его от голубизны излечила.

Морин: — Ха-ха, наивная! Она думает, что она первая. Добрая самаритянка! Господи прости, как мы с Брайаном чудили в свое время. Он так забавный. Только не получилось у него ничего все равно.

Ринго (с досадой): — Женщина! Что ты говоришь?!

Морин: — Рингунчик, да ты никак ревнуешь?

(Морин целует Ринго в щеку).

Джордж: — По большому счету, конечно, разницы нет — гомик он или не гомик. Все мы — частички Кришны. Мы не рождались и не умирали.

Джон (поправляя): — Не умрем. (Подумав, добавил): — Так как нерукотворные памятники себе уже воздвигли.

Йоко: — Здравствуйте.

Джон: — А, собственно, Джордж, когда он тебя послал куда подальше? Как это было?

Джордж: — Формально, конечно, не было. Да и не меня лично он послал — нас всех... Ну, помнишь тогда, когда мы заказали дюжину девчонок из заведения тети Бесс... В День Гая Фокса…

Ринго (оживившись необыкновенно): — У одной был бюст, как две Фудзиямы, а у другой, негритяночки, задница — что твои покрышки лимузина!

Морин (плачет): — Ах ты, негодяй! Я ему рубашки стираю, а он с проститутками развлекается! (бьет его по щеке).

Джон (задумчиво, наблюдая за избиением Ринго): — Помню, помню... Но ведь Брайана с нами не было. Роллинги были. Боб Дилан...

Джордж: — Все правильно. Брайан сразу же ушёл. Ему наши оргии — ножом по сердцу.

Патти: — Серпом по яйцам...

Йоко: — Инь и ян — упади и встань.

Джон: — Ну и что? Ты извини, я, видимо, тогда наширялся, даже не помню, скольким девкам вдул...

Джордж: — Да просто он так на нас посмотрел, когда уходил. С порога. У него просто в глазах это было: «А не пошли бы все!»

Ринго (отбиваясь от жены): — И все-таки он хороший парень!

Джон: — И все-таки он нас любит. Любовь — зла, сердцу не прикажешь.

Йоко: — Дышите!

Патти: — А я все-таки не прочь с ним перепихнуться. Жоржик, ты я думаю, не имеешь ничего против?

Разговор завершился сам собой, когда раздался телефонный звонок и милый женский голос потребовал к трубке засранца чокнутого, басиста недорезанного.

III

Бывшая невеста Пола, Джейн Эшер, девушка решительного нрава и противоречивых намерений, требовала к аппарату бывшего жениха, который уже не помнил, кактамеёзовут. Когда она с громким скандалом разорвала помолвку. Пол горевал пару недель, усиленно шлифуя партитуру “Hey Jude”. Эта вещица помогла ему отвлечься от проблем, так как косвенно напоминала о разводе Джона Леннона. Не то чтобы он злорадствовал по поводу семейных проблем друга, но участие в чужих проблемах его как-то вдохновляло.

Подвыпившие гости и даже Йоко разбрелись по квартире в сумбурных поисках Пола. Кто-то заглядывал в шкафы и унитазы, кто-то тихонько, как котенка, подзывал потерянного басиста. И только Джон углубился в чтение потрепанного томика Льюиса Кэролла. На правах хозяйки Йоко зашла в спальню первой. За ней на правах ближайшего друга, почти родственника через некоторое время в спальню заглянул Ринго. За Ринго следила его супруга, которая, не теряя времени, проследовала туда же. Потом невеста Джорджа, подхихикивая, на цыпочках проскользнула в приоткрытую дверь, из-за которой доносился приглушенный смех и булькающие звуки. И, наконец, чьи-то ловкие руки втянули внутрь спальни зазевавшегося неподалеку Джорджа.

Мудрый Джон покосился на дверь спальни и, блаженно усмехаясь, продолжил чтение. Что его больше веселило — Кэролл, раскалённая от ругательств телефонная трубка или весёлая сексуальная свалка в его собственной спальне — трудно сказать. Может быть, и то, и другое, и третье.

Примерно через полчасика у аппарата возник взъерошенный Пол, застегивающий брюки. Он торопливо схватил трубку. Попытался что-то ответить сохранившему очарование даже в ярости милому голосу, когда-то вдохновившему его на написание сонма лирических баллад, включая прелестную безделицу "And I Love Her". Но тут же получил полновесный плевок в ухо, немыслимым образом проскользнувший по всей длине слаботочных телефонных проводов. Вытирая ухо со смешанным чувством стыда, обиды и удивления взирая на нервно бибикающую трубку, Пол произнес фразу, впоследствии ставшую крылатой:

— Этих женщин не поймешь. Сами не знают, чего хотят: то вставь, то вынь...

Джон лишь скривился по своему обыкновению и едко проворчал:

— Поверь моему знанию женщин, Полли: самые грязные слухи о нас как о развратных, сексуально озабоченных извращенцах, маньяках и наркоманах разносят именно бывшие невесты.

Он будто почувствовал, что в будущем его аскетизм, моральная устойчивость, ироничная снисходительность к слабостям товарищей обернутся против него, рождая чудовищный химеры в воспалённой фантазии гнусных борзописцев, по косточкам разбирающих его биографию.

С крыши особняка позвонил друг и товарищ битлов Мэл Эванс, заодно выполняющий роль телохранителя, и сообщил о прибытии на вертолёте новой партии гостей. То были знаменитые Роллинг Стоунз. Лондонские друзья-соперники ливерпульцев возвращались с выступления на стадионе Уимблдон, где только что толпа, вдохновленная искусством роллингов, разнесла вдребезги несколько трибун.

— Леди энд джениталии, прошу всех собраться в гостиной для торжественной встречи второй по популярности  группы на земном шаре, — проорал Джон, обращаясь к запершимся в спальне. Но те и без особого приглашения стали помаленьку появляться из будуарного мрака, жмурясь и отчего-то смущаясь.

Джон распахнул двери перед знаменитым квинтетом и в то же мгновение очутился в объятиях Мика Джаггера, незамедлительно, троекратно его облобызавшим по обычаю русских, к нации которых принадлежал его любимый на тот момент писатель Булгаков. Остальные роллинги, которые до этого нетерпеливо перетаптывались за спиной своего лидера, попытались проделать тоже самое. Но Джон, натренированный в стычках с поклонниками, ловко увернулся. Роллинги с шумом и криками вломились вслед за ним в квартиру, на бегу зацепляя и опрокидывая столы, стулья, табуретки и вазы саксонского фарфора.

Погоня за Джоном постепенно переросла во всеобщую суматоху и ералаш, напоминающий куралесы попугая Додо: число её участников быстро росло. Непосредственная цель погони из-за общей худобы, отягощенной изрядной волосатостью и бородатостью, весьма смахивала на проворную швабру в руках тёти Мими. Счастливо избежав избыточных дружеских излияний, Джон взгромоздился на книжный шкаф, содержащий несколько сот авторских экземпляров брошюры “In His Own Writes”, и, поднастроив гитару в тон момента и ситуации, извлек первые ликующие аккорды песни “Everybody's Got Something То Hide”.

Влага ночи заполнила гигантский бокал Лондона до краев. Первоначальная причина мини-катаклизма забылась сама собой. Все валяли дурака как умели, пели, плясали, прыгали, перекидывались апельсинами и столовыми ножами под горячие ритмы Джона Леннона. Царила атмосфера неудержимой рок-н-ролльной эйфории. Это была атмосфера взаимопонимания и духовного единения, доступного только тем, кто даже посреди самых грязных и слякотных дней своей жизни способен ловить кайф посредством музыки. Та самая атмосфера, которую четверть века спустя – весьма приблизительно –попытался воспроизвести на кинопленке режиссер С. Соловьев (правда, в ролях Битлз и Роллинг Стоунз у него была занята одна единственная русско-раздолбайская группа «Аквариум»). В оригинале, на британской земле все происходило и так и не так. Одно можно сказать точно: актрисы Т. Друбич там не было, зато присутствовали другие не менее приятные во всех отношениях дамы…

Джон играл и пел, успевая отплевываться и отпинываться от порой хватавших его та пятки Чарли Уоттса и Билла Уаймена. Те, впрочем, не сильно настаивали и, получив каблуком в лоб, понятливо продолжали бег по безумному кругу.

А в круге Патти Бойд догоняла Мика Джаггера. Догнав, прижималась к нему любвеобильным бюстом, зная, что и без того не ревнивый Джордж занят в данную минуту потешным боксерским боем с вертлявым и костлявым Китом Ричардсом. Против кулаков шпаны с лондонских окраин, кем, в сущности, оставался ритм-гитарист Роллинг Стоунз, соло-гитаристу Битлз  мало помогало его знакомство с восточными единоборствами. 

Ринго Старр, на лету поймав невестьоткудавылетевший фотоаппарат Линды, теперь щелкал направо и налево блицем, ловко хватая пролетавшие мимо яркие цитрусовые плоды. Линда выплясывала вокруг него, получая время от времени дольки апельсина и заверения в том, что «с фотиком будет все олрайт». «У меня у самого такого барахла дома хоть, как у дурака фантиков», — бормотал не блещущий воспитанием Ринго, успевая при этом давиться апельсинами. Впоследствии, вдохновившись теми невразумительными абстракциями, которые вышли из под его небрежной руки на фотопленке, те же роллинги в том же духе оформили свой альбом "Emotional Rescue" (не указав, конечно же, имени Ринго, всем известного бессребреника).

Линда не верила Ринго и продолжала настаивать на правах на свою собственность как истинная гражданка США. Иногда в сторону Пола она бросала пламенные взгляды, которых  молодой супруг не замечал или не хотел замечать. Он был занят интереснейшим делом: швырял ножи в Йоко, распластанную на фоне огромного полотна Энди Уорхолла. Полотно изображало то ли чрезмерное количество консервных банок, то ли много-много сексапильных мордашек Мерлин Монро. В него отлично втыкались ножи, которые Пол проворно хватал со стола и швырял в просветы между мятущимися людьми. Когда кончились ножи, он перешел на вилки, и вокруг Йоко образовался четкий контур из серебряных столовых принадлежностей (впоследствии Пол не имел возможности повторить столь головокружительный трюк, поскольку Йоко избегала встречи с ним; возможно, по этой причине в Маккартни умер великий метатель ножей).

Йоко, впрочем, оставалась совершенно невозмутимой, распевая какую-то тягучую японскую мелодию в качестве контрапункта к песням мужа. Брайан Джонс как бы невзначай хлопал по попе Морин, отчего та подскакивала и хохотала как сумасшедшая. Чарли Уоттс и Билл Уаймен дико орали, изображая соревнование Тарзана и Кинг-Конга, пили подряд из всех бутылок и грозили Джаггеру, что уйдут работать к Леннону. Ну или хотя бы к Питу Тауншенду. Но Джаггер их не слышал, увлечённый отражением атак Патти.

Когда на пороге появился запыхавшийся ещё один друг и товарищ битлов Нил Аспинол, никто не обратил на него никакого внимания.  Бедняга совершенно впустую пытался втолковать присутствующим, что опять прибыли гости: группы Кинкс, Холлис, Ярдбёрдз и малолетки Пинк Флойд. И ещё странная парочка каких-то подозрительных юнцов — один прыщавый, другой розовощёкий, именующие себя Дэвидом Боуи и Марком Боланом, а также любимцы битлов из Калифорнии сладкоголосые Бёрдз, которых ждали то ли днём раньше, то ли днём позже.

И только Леннон, уловивший новость на телепатическом уровне, сокрушенно вздохнул: «И чего они все к нам навострились? Неужто какие-то гады спалили клубы «Марки» и «Рики-ту» одновременно…»

IV

Искрящийся лиловый туман тягучими струями вознёсся к потолку, приподнял его, потом приподнял ещё, сделал мягким, податливым, как пластилин, истончил донельзя и, наконец, мощным усилием изорвал колышущуюся плоскость в клочья.

— В детском саду одна игрушка дерьмовей другой, — заявил Джордж и с омерзением открутил голову безносому Буратино.

Пол дотянулся до плюшевого медведя и возразил:

— А, по-моему, очень даже ничего!

Джон снисходительно плюнул на пол, вытащил из груды игрушек черноволосую куклу с азиатскими чертами лица, поправил очки, с любопытством истинного исследователя заглянул ей под подол и наставительно произнёс:

— А что вы хотели? Это ж детский сад имени Ричарда Третьего, а не имени Гамлета, принца датского…

Ринго не вступал с друзьями в разговоры, напрягая мозговые извилины, стараясь понять принцип неизвестнооткудасюда попавшей игры в трик-трак.

... На стене красовались портреты бородатых и не по-хорошему волосатых чудищ. Вспотевшие Джон и Пол маршировали от стены к стене, Ринго едва поспевал за товарищами, каждый раз при повороте сбиваясь с ноги. Джордж вообще тащился в хвосте, даже не пытаясь выровнять строй.

Вдруг призрак Брайана в нелепом кителе без нашивок гаркнул в пространство:

– Я вас научу, стервецов, ограниченную монархию любить! – и продолжил размеренно:

– Ать-два! Ать-два! Неугомонный держите шаг!

Джон и Пол с энтузиазмом подхватили:

– Беспардонный не дремлет враг!

... Под ногами жадно захлюпала антрацитовая грязь.

– Джордж, ты где такую модную лопату отхватил, – осторожно поинтересовался Пол, наблюдая за тем, как тихий Харрисон ловко перекидывает гравий из одной кучи в другую.

– Где взял, где взял, – недовольно отозвался тот, – там уже нет. Возьми вон, у Ринго. У него лопата бригадирская, ему не с руки.

И точно. Невысокий и щуплый Ринго, захвативший лопатой непомерный для себя груз, покачнулся и рухнул в самую гущу грязи.

Леннон брезгливо обошел копошащегося в лиловой жиже барабанщика, и, кивнув в его сторону, озабоченно спросил у остальных:

– Откуда у нас такой шустрый пигмей завелся?

– По обмену опытом. Из джунглей – прямо к нам, – с ноткой сострадания в голосе отозвался Джордж.

– Что-то с ним неладное, – задумчиво добавил Пол. – Может, припадочный?
Ринго всё копошился в грязи, не в силах подняться на ноги.

... Чьи-то широкие плечи притерли всю четверку к стене. Десятки, сотни плеч, над которыми не видно было голов. Слышался монотонный бесцветный голос, несущий совершеннейшую ахинею из набора бессмысленных фраз.

– Я уже всю известку на себя собрал, – меланхолично пробормотал Джордж.

– Фак-т, – подтвердил Леннон.

– Так хоть кто выступает-то, люди добрые? – проявил свое природное любопытство Пол. – Уж не сам ли Льюис Кэролл?!

– Да какой там Кэролл! – отозвался Ринго. – Это ж Брайан Эпстайн!

– То-то я чувствую: бред какой-то невообразимый. Даже Алиса, которая из Зазеркалья, рядом не стояла, – проворчал Джон.

... Плохо оструганные сосновые доски норовили оставить занозы на ладонях, но серьёзная мужская игра не позволяла обращать внимание на такие мелочи.

– Ты какой камень ставишь, олух ты Кришны просветлённого, – Пол даже подпрыгнул на месте от негодования. – Ты же мне все концы обрубил.
Джордж равнодушно пожал плечами, пожирая глазами зеленую бутыль с жидкостью неопределённого цвета.

– Не егози, Пол, – успокоил он напарника. – Не корову проигрываем, всего-то трёшку.

Ринго постучал костяшками домина друг об друга и сказал:

– Мужики, слышали анекдот про агента 007 и королеву-мать?

– Про мать-игуменью тоже слышали… – пробурчал Джон. – Да слышали мы, всё слышали! Вот тайная полиция Её величества, небось, не слышала… А я, с вашего разрешения, отдуплюсь.

Пол долбанул пятернёй по столешнице и радостно сообщил:

– Рыба!

... Слепящие лучи солнца били прямо в глаза. Но четверо, сидящие на скамейке вплотную друг к другу, жмурясь на солнце, зябко кутались в чёрный драп поношенных пальто.

– Ну и молодёжь пошла, – сокрушался горбоносый. – Говорю им, вы что же, подлецы, косяк не докурили и бросили. А эти прощелыги – братья Галахеры, так их, вроде, кличут – в лицо мне лыбятся и сквозь зубы всех нас мудаками  обзывают.

– Да уже, ни хрена старших не уважают, – согласился благообразный старикашка, чьи глаза даже в сощуренном состоянии не утратили овечьей кротости. – Одна эта бессовестная деваха Бьорк с её юбками чего стоит! Глаза б мои не смотрели!

– Паршивцы, их бы на строительство Стоунхенджа, узнали бы по чём фунт стерлингов, – прокряхтел седой пенсионер и почесал оттопыренное ухо, но цигарку изо рта так и не выпустил.

Худой дед, приподнял кепку, почесал лысину, сплюнул на ворох жёлтых листьев и проворчал себе под нос:

– Какими были идиотами, такими и остались. Себя в их возрасте вспомните, склеротики треклятые! Такие же были раздолбаи и недоноски. Мало, видно, вас бобби по почкам дубасили!

... Всюду царила белоснежная немота и покой, в которых причудливыми узорами отпечатывался душераздирающий младенческий писк.

Четверо, матово отсвечивая в лунном свет голыми пузиками, перебирали в воздухе пухлыми ножками. Членораздельно говорить они уже, как не силились, не могли. Поэтому общались телепатически:

– Это ж куда нас занесло, ёшкин кот? – спросил Пол.

– Куда бы не занесло, один хрен –  хорошего не жди, – поразмыслив, отозвался Джон. – Жизнь, брат, штука сложная…

– По крайней мере, этот мир явно материальный, – глубокомысленно заметил Джордж.

– Дураки вы все, – уверенно промыслил Ринго, – это ж Земля! Планета, которую всякие там утончённые эстеты именуют голубой!

– За что ж они её так?! – остальные трое даже ножками зашевелили вдвое быстрее.

– В этот момент на них наползла тень Брайана Эпстайна. Вид у тени был суровый, но голос ласковый:

– Вот ведь какие карапузы неугомонные! Опять распеленались!

1991(1995)

-------
В качестве иллюстрации представлена картина екатеринбургского художника Александра Выгалова "Вечер трудного дня"