6 сент 2020

Выбивал ковер. Выбивал долги. Мне лестно осознавать, что я никому не должен. Это так прискорбно — не иметь зависимость от людей. Жизнь без трудностей скучна и без смысла. Общение приносит кучу эмоций. Только негативных, только таких.

Если девушка — это так-то, то я отбивал такт.

Спрятать чувства за маской улыбки. Быть в глазах других имбецилом. Быть в глазах других... играя там зрачком их в грязный футбол. Испражняясь в дырочку макулы. Гоняясь с сачком для ловли бабочек за «мушками» и «паутинками».

Я сам тот еще сачок.

Сачковал, когда требовались решительные действия. Променял энтузиазм на апатичность. Заменил негативные высказывания на плоские шуточки. Но за ними не спрятаться, как ранимому ребенку — за прозрачной юбкой мамы. Мама пришла с работы, устала. Мама кормилица, мама красавица. После трудового дня дома чистит зубки дважды.

Избитая жена — это уже избитая шутка.

Я битыми сутками сплавлял битую пятерку. Но так пятерку и не исправил на двенадцать. Оценка блекнет, когда оцениваешь жизнь. По достоинству. По прототипам. Я сожму ветер в кулак и прошепчу в него молитву. Почтовым голубем доставит послание. Господь порвет его, не расслышав мой почерк. Я кричу в никуда.

Как научиться умирать?

Я живьем плавился в кругу родных, в кругу ада. Мы долго шли, но потом устали. И стали у стали. Достали. Но исчезать не стали. Мой разум диким поносом проносится по притонам. Там приторные дамы действуют притворно. Но меня они не заботят. Хоть я и в меру озабочен, — ну, в принципе, как и все.

Это не испуг, это реакция на внезапность.

Мои ногти блестят, как капот новенького бентли. Мои пальцы в ряд — как спинки лопающих хрюш. Я занялся соленьями. Ональным сексом. Зоозащитники в гневе. GreenPeace сменился на red alert. Противники живодерства не дают трахаться жирухам, и те умирают с плевой. Ибо насадить жируху — это скотоложество.

В изображении УЗИ я ничего не различаю. Не вижу сакральное дитя.

Шаг за шагом, абзац за абзацем. Я двигаюсь к Солнцу. Его улыбка сбивает с толку. Его лик ослепляет. Мне без него одиноко, словно я родился и мне было 37, затем 68 лет, потом 93, и вдруг сразу — годик, после чего я очутился в баллоне, именуемом утроба. Самое у*бищное, что есть.

Кстати, о людях.

Я их ненавижу не потому, что их не за что любить. А потому, что есть, за что ненавидеть.

Во мне два смысла. Мой сюжет нелинеен. Буквы держатся на мне шаткой запонкой. Но чтобы мне поменять/изменить свое мышление, мне необходимо перерезать себе горло, дабы кровь впиталась в землю, а затем испарилась в облака, и небо стало оплакивать потерю, и я, капелькой дождя, опустился в яйцеклетку, где переродился и стал совсем другим.

Умираем.