Сборник рассказов Ваш выход

ГРЕК И МУЗА
К выпуску готовилась постановка спектакля, ху-дожником которого пригласили ветерана сценографии — заслуженного деятеля искусств — Рохлина Ивана Ивановича. Ему уже под восемьдесят и это, как он сам выразился, его «лебединая песня». Грузный с подагрическими ногами, он с трудом передвигался, поэтому мне, как заведующей бутафорским цехом, часто приходилось бегать к нему домой за чертежами, эскизами бутафории или игрового реквизита. Благо, художник жил через дорогу от театра. Словоохотли-вый сценограф обычно долго не отпускал меня.
Однажды он позвонил и попросил зайти после работы. В тот вечер я никуда не торопилась, поэтому согласилась. Дверь открыла жена и сообщила, что у Ивана Ивановича сегодня день рождения. Я смути-лась, что без подарка.
В комнате в одиночестве сидел Рохлин. Я по-здравила именинника и пожелала всего, что полага-ется. Хозяйка усадила нас за стол и принялась пот-чевать.
Когда она подала чай, виновник торжества велел включить потихоньку телевизор. Передавали какой-то старый концерт. Пела популярная дива советской эстрады о бедном художнике, безответно любившем актрису.
 — Да, давно прошли те времена, когда из-за любви к жрицам Мельпомены кавалеры, одержимые чувством, пускали на ветер целые состояния. В наше время влюблённые теряют в основном голову, а много это или мало и что лучше, кто знает? Был у нас в театре случай, когда грек влюбился в музу.
Вечер у меня был свободный, и я попросила его рассказать эту историю.
— Ну, так слушайте, деточка, — начал свой рас-сказ Иван Иванович.
 Она приехала в театр по приглашению главного режиссёра после окончания Ленинградского института музыки и кино. Стройная, как манекенщица, с ногами, как сейчас говорят, может и не от ушей, но всё равно не оставляющими равнодушными ни мужчин, ни женщин. Женщины смотрели на божественные про-порции с завистью, а мужчины... ну, это и понятно: красота, она всегда притягивает взоры, впрочем, безобразие тоже, но речь здесь не об этом. Кстати, её и звали Музой. Её родители, видимо, питали надежды в отношении будущих талантов дочери. Перспектив-ная молодая вокалистка гордилась своей красотой. В её планах на первом месте стояла карьера, а заму-жество... Пока она об этом не думала.
  В хоре пел редким голосом басом-профундо — молодой грек. Некогда осевшие на побережье Понта Эвксинского греки частично ассимилировались. Но во времена сталинских репрессий их всех с семьями в двадцать четыре часа вывезли на Урал. Многие по-том вернулись. Ведь не только козе понятно, что лучше Северный Кавказ, чем Урал, пусть и Южный. Фёдор Катриди был именно из такой семьи. Его ро-дители переехали обратно на юг. После их смерти Фёдор остался совсем один. Родительский домишко в Витязево, что под Анапой, выгодно продал, а в Крас-нодаре купил отдельную однокомнатную квартирку. Невысокий, плечистый, не Аполлон, но женщины лю-бят бодрых, весёлых, жизнелюбивых, а Фёдор был именно таким.
Его внешность сразу бросалась в глаза. Если представить себе вдруг Дон Кихота в самом расцвете сил, с этакой сумасшедшинкой в гла-зах, с усиками самого что ни на есть радикально чёрного цвета и копной смоляных волос, то портрет можно считать завершённым. Впрочем, следует добавить ещё один завершающий штрих: Фёдор очень серьёзно относился к свое-му гардеробу. Носил безупречно отглаженные, без стрелок на рукавах белоснежные рубашки, чёрные, идеально выглаженные брюки и чёрные остроносые туфли на каблуке. Широченный ко-жаный пояс туго затягивал его и без того подтя-нутую мужественную фигуру. К тому же, как ис-тинный мужчина,  страстно любил охоту и ры-балку. И каких только прибамбасов, как говорит молодёжь, он не накупил: и двустволка у него — самая лучшая, и ножи охотничьи, и спиннинги, и лодка, и палатка, и соответствующая экипировка — всё по самому высшему разряду. Если выпа-дало несколько выходных, друзья заезжали за ним на двух машинах. А сколько потом было рассказов о ночёвках у костра в лесу или на бе-регу реки, в горах!
В театре работал охранником некий такой же за-взятый охотник и рыбак. И они при встрече взахлёб рассказывали, кто какую рыбу выудил и какой длины был хвост у застреленной лисы, скольких уток нани-залось на шомпол, когда патроны кончились, а утки взлетели.
Проходя турникет стремительной походкой, Фё-дор, обычно, приветствовал вахтёра, сидящего на служебном входе:
— Калимэра!
— Калимэра, Феодорос! ­— ответил вахтёр и по-жарный по совместительству.
 Фёдор остановился у доски объявлений. Его внимание привлекло написанное рукой помощника режиссёра сообщение о прослушивании новой со-листки-вокалистки. Грек посмотрел на часы и заспе-шил на сцену.
  Вот он, дух закулисья: запах противопожарной пропитки, клея, лака, ещё влажного после уборки не-крашеного планшета сцены. Сквозь четыре плана марлевых кулис и задник слышался незнакомый женский голос — чистейшее меццо-сопрано. Фёдор на цыпочках пробрался в темноте, кажущейся ещё плот-нее с яркого весеннего солнца. Певица взяла по-следнюю ноту и её голос взвился над штанкетами с висящими на них кулисами и падугами, над погашен-ными софитами, к самым колосникам, к самой крыше. И Фёдору вдруг показалось: если бы на крыше сидели голуби, они взлетели бы в небесную синеву и долго кружились бы над зданием театра, трепеща сияющи-ми крыльями. Он остановился у пульта помрежа и глянул на авансцену. Концертмейстер Ирка картинно убрала руки с клавиш, а прекрасная, как Афродита, незнакомка, чуть склонив голову, ждала оценки ис-полненной партии.
  — Прекрасно, великолепно! – воскликнул ре-жиссёр и засеменил из зала на сцену. — Мы вводим вас на роль Сильвы и Виолетты в «Фиалке Монмарт-ра».
На ступеньках он споткнулся, быстренько под-нялся, наскоро отряхнулся, подскочил к певице и по-целовал ручку.
   «...И старый пень в весенний день берёзкой стройной стать мечтает...» — подумал Фёдор и по-смотрел в лицо новоявленной примадонне. Сказать, что его сердце в тот же миг пронзила стрела Амура — сказать мало: с той секунды вся его жизнь теперь стала вращаться вокруг неё, как Земля вокруг Солн-ца, как Луна вокруг Земли.
  С той минуты незримая печать счастья читалась на всём его облике, а чёрные глаза ещё пуще свер-кали и смеялись. Говорят: «Пьян от любви», и это как раз тот самый случай.
В конце каждого спектакля, в котором играла его симпатия, артист хора бежал в свою гримёрку, вмиг переодевался, хватал заранее купленный шикарный букет роз и пробирался в зрительный зал. Спектакль оканчивался, весь состав выходил на поклоны, зана-вес закрывался, зал рукоплескал, занавес вновь рас-пахивался, артисты снова раскланивались, востор-женные поклонники несли на сцену цветы. Подни-мался Фёдор и преподносил примадонне свой рос-кошный букет. И так после каждого спектакля с уча-стием Музы. Каким богам грек молился? Неизвестно. Может Гере, а может, самому Зевсу, но уже на летних гастролях Фёдор был замечен и выделен из свиты воздыхателей.
 Наступил день рождения молодой солистки. В тот вечер она играла в «Летучей мыши» роль обая-тельной хитроумной служанки Адели. Как ни странно, Фёдор по окончании спектакля не вышел на сцену с традиционным букетом. Председатель профкома Марина Павловна, пожилая заслуженная актриса, подсуетилась, организовала застолье для избранного кружка. И вот разгорячённая именинница прямо со сцены, с охапкой цветов входит в гримёрку, звучат поздравления, объятия, поцелуи коллег — искренние и не очень, а его нет. Именинница изображает
веселье так, что Станиславский уж точно поверил бы, но вот... дверь распахнулась и на пороге с одной единственной, великолепной розой на длинном стебле в изысканной упаковке, стоит Фёдор. Голоса стихли. Все поняли, что сейчас произойдёт что-то важное. И действительно: влюблённый стал на одно колено, достал из кармана маленький футлярчик, вынул золотое кольцо с бриллиантом и надел име-ниннице на палец. Присутствующие ахнули. Её глаза выражали восторг, и прекраснее Музы в театре в тот вечер никого не было. Аплодисменты, смех, веселье. Опоздавшему, как водится, налили штрафную. Рас-ходились далеко за полночь, и Фёдор, вызвав такси, уехал вместе с любимой.
 В начале следующего сезона их узы скрепил бог Гименей, в отделе загса об этом произведена соот-ветствующая запись, а коллеги-оркестранты испол-нили марш Мендельсона. Молодожёнам дали ордер на двухкомнатную квартиру. Да, да — это не миф Древней Греции, в те далёкие времена молодым специалистам предоставлялась жилплощадь. Фёдор предложил жене обменять свою однокомнатную и её двушку на трёхкомнатную.
 Фёдору всегда хотелось иметь много детей. Этот пункт, конечно, противоречил планам Музы, и как уж он её уговорил, остаётся тайной. Никто ведь не отме-нял утверждения, что женская душа загадка. Ровно через год счастливый отец держал первенца в розо-вом покрывальце и целовал припухшие глазки.
 Уже через месяц прима вернулась в текущий репертуар, а муж занялся воспитанием дочки. Одним хористом больше, одним меньше, как говорится, «от-ряд не заметил потери бойца». Ухаживать за ребён-ком помогала сестра его матери Клавдия. Она дого-ворилась с соседкой по даче и покупала у неё козье молоко: Муза сразу отказалась кормить малышку грудью, чтоб сохранить безупречность фигуры. День Фёдора обычно начинался с молочной кухни, где он брал кефирчик и творожок, а прибежав домой, стирал пелёнки, скопившиеся за ночь. К половине десятого подходила тётя Клава, а они с женой шли на работу. После дневной репетиции Фёдор нёсся домой, а жена оставалась в театре. Разучивала с концертмейстером новые партии, занималась с балетмейстером или разъезжала с концертными номерами по всему краю — на Кубани оперетту всегда любили.
 Только когда маленькая София пошла в садик, Фёдор смог немного перевести дух. Он давно забро-сил свои прежние мужские увлечения, став по совме-стительству для малышки и мамой. Дочка, взрослея, всё больше походила на отца — темнели волосы, чернели глаза. Догадайтесь с трёх раз, кто проверял домашние задания, когда Софья пошла в школу? Кто ходил на родительские собрания?
Софийка подрастала — денег требовалось боль-ше, и Фёдору пришлось в театре взять ещё ставку монтировщика декораций, а мама всё также блиста-ла...
Она привыкла к шлейфу поклонников с до-рогими подарками и обильным застольям в ре-сторанах. Тем временем сменился главный ре-жиссёр. Приехал молодой, энергичный и амби-циозный гений. Человеку, далёкому от этого ба-лагана, такой факт ничего не скажет, но знаток жизни театрального закулисья со мной согла-сится, что приход нового главного равносилен шторму, как минимум, девяти баллов. Новый ветер, как и метла, по-новому метёт. Кого-то этот ураган смёл напрочь, кто-то из молодых, не найдя взаимопонимания, уехал в другой театр, кто-то стал из кожи вон лезть, чтобы понравить-ся новому художественному руководителю. Му-за пошла коротким путём, известным с незапа-мятных времён: она просто запрыгнула к нему в постель.
  Солнце Фёдора погасло. На этом счастливая семейная жизнь оборвалась и понеслась в чёрную дыру. Его выбросили на улицу, как старую больную дворняжку. Он переехал со всем своим добром на тёткину запущенную дачку и с тех пор жил там и зи-мой, и летом. Начал заливать душевную болячку спиртосодержащими жидкостями.
Иногда, особенно долгими осенними ночами, лё-жа на железной кровати с продавленной почти до пола сеткой, он представлял себе, как достанет ру-жьё, придёт в театр и выстрелит прямо в её холодное сердце. И так живо всё это рисовал в своём вообра-жении, что, проснувшись утром, завешивал окна, баррикадировал дверь и трясся от страха, мучитель-но пытаясь вспомнить, действительно он это сделал или то был пьяный морок. Другой раз он доставал оружие и прикидывал, как лучше всего застрелиться, а в иной раз, перекинув через деревянную балку ве-рёвку, сооружал петлю. Но так и не застрелился, не повесился и не отравился. Если раньше он стороной обходил гримёрки театральных алкашей, то теперь стал завсегдатаем этих шумных компаний и всё чаще начал пьяным появляться в театре. Посыпались до-кладные. Ведь театр — это не только храм искусств, где в свете рампы заливаются соловьи и щебечут жаворонки, это ещё и болото с гадами ползучими и скорпионами, пожирающими себе подобных.
  Сердобольная тётушка не раз говорила един-ственному племяннику: «Клин клином вышибают! Нашёл бы ты другую, мало ли в театре женщин? Влюбись назло ей и начни жизнь с чистого листа». Но других для него не существовало. Муза вышла замуж за режиссёра и напрочь запретила Фёдору общаться с дочкой. После этой подножки Фёдор ещё быстрее по-катился под гору. Через пару лет такой жизни за ча-стые прогулы и появление на работе подшофе его уволили из хора. Остался только монтировщиком де-кораций – «артистом тяжёлых ролей», как иногда в народе называют этих технарей. Фёдора всё глубже засасывала трясина алкоголизма. Где белоснежная рубашка, острые стрелки на брюках, широкий кожаный ремень?
 Всё чаще и чаще он не выходил на работу. Пил беспробудно. Спал, просыпался и снова пил. В то время ему виделся один и тот же бред: он вскидыва-ет ружьё и стреляет, раненая утка падает в камыши. И тут он уже сам — эта подбитая птица. Ой, как боль-но! Крыло перебито. Скрыться, забиться, пробраться подальше в непролазную чащу камышовых зарослей. Как больно, больно! Кровавый след на воде. Очень, очень больно. В глазах радужные круги, голова идёт кругом...
 Фёдор худел. В последнее время почти ничего не ел. Работать он уже не мог. Слонялся по театру, как сомнамбула или, спрятавшись от посторонних глаз, спал где-нибудь в арьере,  в глубине сцены на старой,  свёрнутой в рулоны одежде сцены. Теат-ральная администрация, помня его сильный, редкого тембра бас и наблюдая всю его несчастную любовь, не применяла строгих мер. Он ведь даже спектакля никогда не сорвал. Платили, правда, по минимуму.
 Музу, после того как её режиссёр уехал в мос-ковский театр, (здесь у него что-то не сложилось), пригласили в другой город и, оставив дочь всё той же тётке, примадонна укатила. Её партии уже пели но-вые молодые дарования. Дочка окончила школу. Фё-дор упросил дирекцию устроить её в осветительский цех помощником художника по свету, и ему пошли навстречу. Софии нравилась атмосфера театрального закулисья, но проработала она недолго. Девушке тя-жело было видеть, во что превратился её краса-вец-отец, и она уволилась.
Шёл вечерний спектакль, играл оркестр, пел хор, исполняли партии солисты, танцевал кордебалет,  менялось освещение сцены. Забившись среди старых декораций, Фёдор, небритый, нечёсаный, пьяный и грязный, лежал, поджав колени, а солистка, в пере-менчивых лучах рампы,  в перьях и стразах испол-няла выходную партию:

 В мире призрачных кулис,
 Где любовь — искусство —
 Кто же просит у актрис
 Искреннего чувства?

Утром уборщица, моющая планшет сцены, обна-ружила ещё тёплое тело.
«Скорая» приехала быстро, но было уже поздно. Профком собрал деньги и помог престарелой род-ственнице похоронить племянника. Она рассказала,  в частности, что на даче в полной неприкосновенно-сти, аккуратнейшим образом хранятся его охотничье ружьё и рыболовные снасти, а стены оклеены теат-ральными афишами, на которых ярко сияло его луче-зарное солнышко…
А жизнь театра шла своим чередом. На сцене блистали молодые прекрасные солистки-вокалистки, и восторженные поклонники преподносили им цветы.
— Вот вам и миллион, миллион алых роз! — за-вершил свой печальный рассказ Иван Иванович.
За окном уже зажглись фонари. Я поблагодарила за трогательную, проникновенную повесть, ещё раз пожелав здоровья и бодрости имениннику, распро-щалась с четой милых старичков.
— В понедельник непременно зайдите, я подго-товлю ещё пару эскизов вееров для хора, — вдогонку прокричал художник, когда я уже спускалась по лест-нице.
— Да, да, обязательно!
В ту ночь мне приснился раненый селезень, за-бившийся в ворох старых кулис, пахнувших клеевыми красками и огнезащитной пропиткой. Он спрятал изу-мрудную голову под серое с синими погонами крыло, а на боку горели капли блестящей крови. «Больно, как больно!»



ВАШ ВЫХОД

Старый театр оперы и балета постройки уже позапрошлом века окружили высокие, скоро-спелые — благодаря новым технологиям — многоэтажки. Их зеркальные панели, отражая синеву неба, деревья, пешеходов и проезжаю-щие машины, не портили своей геометрией об-лика улицы. Огромные массивы зданий почти растворялись в окружающем пространстве.
С первого по двенадцатый этажи здесь рас-положились различные офисные помещения. Одним словом — деловой центр.
Служащий одной из контор как-то обратил вни-мание на дворника, убирающего территорию вокруг театра. Стройный мужчина лет сорока, в неизменной шляпе, всегда гладко выбритый. Работник ЖКХ так энергично орудовал метлой или подборной лопатой, расчищая зимой дорожки от снега, что, казалось, буд-то он давно мечтал стать дворником и вот наконец его мечта осуществилась. Свою работу он выполнял вдохновенно и, даже, казалось, виртуозно. У челове-ка, наблюдавшего за ним, напрашивалось сравнение с художником, настолько артистичны были движения этого мастера чистоты.
Осенний листопад — уборочная страда для всех дворников! Вороха листьев. Только успевай мести. Но ему всё нипочём. Никогда на его лице не наблюдалось ни тени недовольства каверза-ми природы или кислой мины усталости. Он бодро катил тележку с немудрёными орудиями труда, переоборудованную из старой детской коляски. Оранжевая спецовка мелькала ярким поплавком в чёрно-сером потоке прохожих, спешащих на работу.
Вот липа уронила бледные сердечки, бело-ствольные красавцы платаны каждый день тоже сорят своими высохшими, как бумага, шурша-щими листьями. Дворник лихо сгребает их в ку-чи, потом достаёт из коляски чёрные мешки и набивает под завязку пыльным опадом. Везёт до ближайшего мусорного контейнера и, чуть подпрыгивающей походкой, спешит обратно. Конторский служащий, оторвав взгляд от кипы бумаг, снова смотрел в окно. Он не мог понять, чем этот человек так его привлекает.
А тому осталось подмести тротуарную плитку перед фасадом музыкального театра. Лицо го-рода всё-таки театр, а не конторы и банки.
В театре кипит своя жизнь. Уже второй день сцена похожа на растревоженный муравейник. Декораторы что-то перекрашивают, бутафоры из белильных липовых щёток сооружают ещё один стожок сена, осветители монтируют звёздное небо — ведь если мерцают на сцене звёзды — значит, это нужно художнику или режиссёру; монтировщики вешают кулисы и задники, напи-санные художниками-декораторами.
Скоро премьера. Приехал столичный сцено-граф. Всё, что изготавливалось в цехах: сто-лярном, бутафорском и декорационном по его эскизам
и чертежам, материализовалось, обрело за-данные габариты, фактуру и раскраску и теперь находило своё место на сцене. Идёт подгонка и монтаж всех составляющих того чуда, что через две-три недели зрители назовут спектаклем.
Через полчаса начнётся первая репетиция в декорациях. Пусть ещё не хватает каких-то ме-лочей, но общая выгородка уже стоит: несколько ступеней, лестницы, станки в трёх уровнях. Ар-тисты должны привыкнуть к рельефу игровой площадки, к её географии — во время пред-ставления придётся и танцевать, и переме-щаться на затемнении.
Четыре артистки хора собрались в женской гримоуборочной комнате в ожидании приглаше-ния помощника режиссёра на репетицию. Та-нечка — маленькая, белая, как мышка, жена солиста-вокалиста вяжет. Дирекция пригласила на роли героя-любовника высокого красавца с безупречным бархатным баритоном, а он ока-зался окольцован. Пришлось и Танюшку взять в труппу.
Наташа — раздобревшая ветеранша хора, одержимая манией похудения, сидит перед зеркалом и не сводит глаз со своего отражения, будто пытается понять, куда же делась та хруп-кая весёлая хохотушка, выпускница музыкаль-ного училища, мечтавшая о славе вокалистки. Режиссёры уже косятся на её сдобные формы. К вечеру стали отекать ноги, и если в день два вызова, то есть, репетиция дневная и вечерняя, или вечерний спектакль, то еле доползает до кровати. А в молодости успевала и в соборе петь, и в ресторане, и детям вокал преподавать.
Ирина родом из того же училища, работает в театре только третий сезон, но уже в курсе всех ходов и рокировок в этой азартной игре под названием театр. Поистине, вся жизнь — игра, а люди в ней актёры… Обнаружила дырку на чулке — сидит, зажав трамвайный билет в зу-бах, чтоб память не отшибло, зашивает. Для этого у неё есть специальная ниточка из старых колготок, намотанная на маленькую картонную катушечку, и тоненькая иголка. Шов получился почти незаметный. Отрезая нитку маникюрными ножничками, Ира думает: коммуналку снова повысили, как выживать?
Четвёртая — Вика. Они с мужем поют в хоре уже четверть века. Она много лет подрабаты-вала здесь же в театре по совместительству швеёй-декоратором. Строчила на машинке два-дцатиметровые задники и двадцатипятиметро-вые горизонты до судорог в кистях. Было, что и пальцы прострачивала, а эти изделия ещё и во-рочать надо — пришила полосу, развернула, пришила, развернула, и чем больше полос, тем тяжелее. Муж Вики работал ещё монтировщи-ком, — после спектакля разбирал декорации. Выживали, как могли. Теперь дети выросли, они постарели — тяжело стало совмещать. Уже и какая-никакая пенсия начислена.
— Вчера купила голландского сыра на зав-траки, а он представляете керосином отдаёт, — вдруг проронила Наташа, ни к кому конкретно не обращаясь.
— А я не могу себе позволить сыр, — заныла Ира, — по праздникам покупаю грамм двести и всё. Чай с сухариком — вот и весь мой завтрак. На шубу коплю. Сплю и вижу себя в серенькой норочке. Розовая, так сказать, мечта.
— А я сыр люблю. Кстати, о грызунах — как та крыса из анекдота.
— А я варю каши на завтрак, гречка или ри-совая с топлёным маслом — самое лучшее для вокалистов, — сказала Танюшка, не поднимая головы от вязания.
Наташа представила, как Танюшка, поставив перед мужем кашу, подперев голову кулачком, смотрит ему в рот, и улыбнулась.
Ирина, устранив потери, нанесённые утрен-ней поездкой в общественном транспорте, встала, достала из пакета что-то белое, вязаное крючком.
— Как вам кардиганчик?
В тесной гримёрке произошло заметное оживление.
— Где купила? Сколько отдала? — поинте-ресовалась Вика. — Ну-ка надень. 
Танюшка медленно подняла голову от вяза-ния и, поджав губы, брезгливо прищурилась на Иркину обнову. Протянула руку лишь разглядеть рисунок вязки.
— Вчера после репетиции зашла в се-конд-хенд и откопала, — хвасталась Иришка. — Почти что задаром. Ненадёванный – вот, смот-рите, даже этикетка целая.
Она набросила кардиган и залюбовалась своим отражением в зеркале.
— Неплохо. Я всегда говорила: если есть вкус — и на наши гроши можно приодеться, — изрекла Вика. — Я своему тоже недавно там вельветовый пиджак прикупила — картинка! И пару шёлковых галстуков. Так главный спраши-вал, где купили. Я сказала — в бутике. Поверил!
Прозвенел звонок, и голос помрежа по гром-кой связи объявил о начале репетиции. Хорист-ки, уже переобутые в сценическую обувь и в длинных репетиционных юбках, заторопились на сцену. Ира чуть прихрамывает. Недавно на ре-петиции оступилась и свалилась со станка, бла-го без переломов. Отделалась только ушибом, а бывает на сцене и похуже. Вот в прошлом се-зоне вокалистка тоже упала, так ногу сломала и руку.
— Ещё болит? — спросила Вика.
— Да почти прошло. Ты бы видела, какой у меня синяк на заднице! Летела хорошо, а по-садка была жёсткой. Приземлилась на железяку, которой кулисы загружают.
— До свадьбы заживёт, — по-матерински
успокоила Вика.
— Девочки, читали объявление? Завтра прогон уже в костюмах и париках. После репе-тиции всем зайти в парикмахерский цех на при-мерку париков, — сообщила шедшая навстречу инспектор хора.
— Читали, знаем, подойдём, — откликнулись артистки.
— Андрей вчера в кабаке, наверное, голос сорвал, — шепнула в узком коридоре Таня Ирке про их руководителя — хормейстера, поющего по ночам в соседнем ресторане. — Хрипит. Го-ворит, горло заболело — простуда. Бедненький!
У Таниного-то мужа оклад побольше, чем у рядового артиста, и детей у них ещё не заве-лось. Андрей же — хормейстер, тоже неплохо получает, но троих детей поднимать не дёшево обходится, и пожилым родителям помогает, вот и выкручивается, как может.
— Я слышала, он и на свадьбах поёт, — вставила Ирина, которая ещё не научилась вертеться, но всё, как говорится, впереди. Ну и смотря, как лягут карты её жизни.
— А что делать? Какой выход? Детей надо поднимать, — вот и совмещаем, кто где может, — произнесла Вика вслух, а про себя подумала: погоди, погоди, жизнь ещё научит.
 Артистки хора вышли на сцену. Занавес уже опущен. Технари сделали своё дело и скромно удалились в цеха заканчивать оставшиеся ме-лочи. Реквизиторы разложили игровой реквизит по местам. У первой кулисы и пульта помощника режиссёра столпился весь хор и солисты, заня-тые в спектакле. Художник с режиссёром в зале спорят до хрипоты: сценограф возмущён тем, что некоторые детали декорации, взятые из подбора, не соответствуют его задумке, а ре-жиссёра, которому надо скорее сдать спектакль, взять гонорар и укатить обратно в Москву, всё очень даже устраивает. Заведующего постано-вочной частью вот-вот хватит инфаркт. Третий звонок.
 Оркестранты, прервав в курилке сетования на тяжёлые времена, и, сделав последние за-тяжки, заняли места в яме. Первый гобой нотой «ля» задал тон, и все деревянные духовые и струнные стали настраивать свои инструменты. Оркестровая яма загудела, как весенний улей. Эта многоголосая какофония создаёт ни с чем не сравнимую атмосферу только музыкального театра. Но вот дирижёр поднял руки. Голоса ин-струментов стихли. Музыканты готовы подчи-няться малейшему мановению руки маэстро, следовать за ней по сложному лабиринту пар-титуры.
В это время за кулисами по трансляции в каждой гримёрке и в вокальных классах раз-дался громкий и занудный голос помрежа:
— Евгений Иванович Гладилин, на сцену, был третий звонок. Евгений Иванович, на сцену, был третий звонок.
Зазвучали первые такты увертюры. Пошёл занавес. Из сценического мрака мастерством художника по свету и руками световиков стал проявляться задуманный сценографом обман-ный — фанерно-картонный бутафорский мир.
В театре в тот день отключили горячую воду. Евгений, вертелся под тугими холодными стру-ями, по-тюленьи отфыркиваясь. После душа, завернувшись в банный халат, побежал по ко-ридору в свою гримёрку, напевая выходную партию главного героя. Докучливый голос по-мрежа неутомимо призывал его: на сцену, на сцену!
— Сам знаю, — огрызнулся солист-вокалист — он же дворник — мастер чистоты, на зов по-мрежа, — буду вовремя. Никогда ещё не опаз-дывал. Успею к своему выходу.
 Переоделся, по-солдатски, за сорок секунд, причесался, запер гримёрку и заторопился на сцену. Начался прогон.
И вот настал долгожданный день премьеры.
Конторский служащий решил сводить жену на новую постановку в соседнем театре. Он терпеливо ждал пока благоверная перемеряет половину гардероба, подберёт к выбранному платью туфли, сделает вечерний макияж. Вы-звав такси, они кое-как добрались. Город, как всегда в это время, стоял в пробках. И вот зри-тели вошли в театр. Купили программку.
 «Партер сияет, ложи блещут». Оркестранты в строгих костюмах притихли, вышел маэстро во фраке с бабочкой, поклонился музыкантам, по-жал руку первой скрипке, потом поклонился залу и, взяв дирижёрскую палочку, поднял руки. За-звучали первые такты увертюры. Занавес по-плыл вверх, зал отреагировал аплодисментами на художественное решение первой картины и застыл в ожидании представления.
Вот он, момент истины!  Выход главного ге-роя встретили бурные приветственные апло-дисменты. Да, он любимец публики. Его неза-бываемый бас завораживает слушателей.
Конторский служащий чуть не подпрыгнул: «Да это же мой дворник!» Это за ним он наблю-дал из окна своего офиса.
 А тот, забыв о ворохах листьев, собранных утром со своего участка, о прочих мелочах су-етной жизни, пел так легко и весело, что, каза-лось, он живёт только здесь и сейчас.
Теперь вступил хор. И Наташа перестала думать о больных ногах, а Ирина - о повышении платы за коммуналку, Танечка о том, что эту партию мог спеть и её муж, но дали Гладилину, а Вика о проблемах дочки с садиком для внука. Все они сейчас жили в этом придуманном и ру-котворном мире, под рукотворным ослепитель-ным солнцем, имя которому — театр.
Конторщик, не отводя глаз, следил за игрой солиста. Он вспомнил, как однажды, спеша на работу, поравнялся с дворником и услышал, что тот напевает какую-то мелодию. И как же он не сообразил, что к чему? Ведь это так очевидно, но как необычно! Дворник-вокалист! В антракте служащий рассказал жене об этом удивительном человеке. «А чему ты удивляешься? — сказала жена, - такое время».
Весь второй акт он ждал появления главного действующего лица, как праздника. Его живой, богатый оттенками голос завораживал зал. Но вот прозвучали финальные аккорды оперетты. Закрылся занавес. Зрительный зал, на минуту оглушённый, взорвался овациями. Занавес распахнулся. Артисты вышли на поклоны. Бла-годарные зрители понесли цветы своим любим-цам. Аплодисменты не отпускали их со сцены.
Рядом с супругой конторского служаки сиде-ла дама с большим букетом белых роз. Она протиснулась к сцене и, поднявшись по сту-пенькам, вручила цветы своему кумиру. Спу-стившись в партер, поклонница сияла, как ре-бёнок получивший желанную игрушку в день рождения. Она стала рядом с женой служащего и прошептала: «Ах, я не перестаю восхищаться тембром его голоса! А вы знаете, он ещё и в соборе поёт?!»
Ночью ударил морозец и все деревья кроме дубов разом уронили листья, а дубы ещё долго простоят с листвой и только к концу зимы сбро-сят её. Так что дворнику своей метлой ещё придётся изрядно помахать.



НЕСЫГРАННАЯ РОЛЬ
Он ждал её, сидя в стареньком, обшарпанном кресле песочного цвета, вышедшем из моды еще четверть века назад. Ждал давно, то и дело прислу-шиваясь к звукам шагов в подъезде. Вот хлопнула входная дверь и, словно стремясь забить гвоздики в цементные ступени лестничных маршей, мимо двери процокали на верхний этаж легкие подковки тонких каблучков. Он встал, деловито обошел комнату, по-тянулся, сладко зевая, заглянул в кухню, распугав стайку осмелевших в отсутствие хозяйки тараканов. Вернулся в комнату, вдохнул неповторимый запах её старой шерстяной шали и в этот момент уловил стук парадной двери. Вот её долгожданные шаги! Нако-нец-то. Метнулся в прихожую, готовый кинуться ей на шею. 
Она долго возилась под дверью, разыскивая ключи в недрах внушительных размеров сумки. С та-кими сумками старушки преклонных лет ходят рано утром на рынки города. Женщина тяжело вздыхала, прислонившись к облупившейся, давно некрашеной двери, бормоча что-то невнятное. Ключи нашлись, дверь распахнулась и, переступив порог, женщина уронила сумку на пол. Затем, накрепко, как от врага, замкнулась на оба замка и дверную цепочку. И только отгородившись таким надежным способом от осталь-ного мира, обратила на него внимание. Он же, страстно прижимаясь к её ногам, обвивая их своим гибким телом, поднимался на задние лапы, громко мяукая. Нетерпеливо требовал внимания к своей персоне, всем видом заявляя: «Ты отсутствовала так долго, мне тебя очень не хватало! Я так скучал по те-бе!». Тут он уловил в шлейфе её аромата неприятный запах спиртного и чихнул. Хозяйка наклонилась, бо-лезненно скривившись, (несколько дней мучил осте-охондроз) и взяла на руки своего любимца. С ним уже много лет делила она, как говорят, и стол, и кров. Поцеловала в мокрый розовый холодный нос.
— Заждался? Мой дорогой, мой самый лучший кот на свете! Пойдем на кухню. — Эти волшебные слова вообще можно было не произносить. За многие годы тесного общежития слова зачастую просто из-лишни. Женщина достала пакет молока, налила в блюдце. На нем и следа не осталось от оставленного утром корма. Сейчас оно сверкало, как новое. — Я тебе еще колбаски принесла. — Из сумки извлеклась бумажная салфетка с двумя кружочками копченой колбасы. Кот с жадностью лакал молоко, не сводя глаз с колбасы: на нее из-под шкафа, антеннами, уже были наведены две пары тараканьих усиков.
В это время хозяйка сделала несколько глотков из початой бутылки водки, прошла в комнату, поставила бутылку на столик. Села перед зеркалом, но не сразу решилась встретиться взглядом со своим отражени-ем. Теперь она вообще без надобности, старалась избегать зеркал, не желая видеть их напоминания о том, как с возрастом изменились лицо и фигура, а изменения эти были не в её пользу. Стесняясь своих полных рук, женщина уже никогда не надевала платья без рукавов. Маскируя расплывшуюся талию, носила вещи свободного покроя. Никак не могла смириться и благосклонно принять атакующую неизбежную ста-рость, поэтому характер, и без того, не отличающийся смирением, еще больше портился. Друзей почти не осталось.
На стене в простенькой рамке висел портрет её кумира — певицы Марии Калласс — королевы оперы и высшего света. Имя дивы звучало на весь мир. Она исполняла самые трудные партии итальянского ре-пертуара, а также оперы Вагнера. В 1949 году, с пе-рерывом в несколько дней, она спела Брунгильду в «Валькирии» и Эльвиру в «Пуританах» Беллини. То-гда ценители оперного искусства восприняли это как подвиг, так как эти партии не только очень трудные сами по себе, но и противоположны по музыкальному стилю и вокальным задачам. Старая актриса бого-творила талант певицы. 
Греческие глаза оперной дивы были устремлены прямо на нее. По спине пробежал неприятный холо-док, и хозяйка перевела взгляд на свои фотографии, висевшие рядом. Вот она в роли Адели из «Летучей мыши», — задорная и веселая, вот в образе самой царицы Екатерины — важная величественная персо-на; рядом два сказочных персонажа. Актрисе случа-лось играть утром в детской сказке какую-нибудь Ан-чутку, а вечером царицу. Она тоже хорошо умела пе-ревоплощаться. Но, масштаб иной — мелковат, так сказать, узкого формата. Несмотря на это, у неё были свои поклонники. Аплодисменты. Цветы. На сцене она работала всегда на совесть. Если что-то делала, то отдавала себя не скупясь. Театр был её жизнью. 
Рядом на стене висели часы с кукушкой. Они служили ей верой и правдой два десятка лет, а ку-кушка в них, похоже, доживала последние дни. Порой, с механизмом что-то случалось и деревянная птичка свешивалась вниз с протяжным — «ку-у-у».
 — Ну, а дальше, — обращалась к ней актриса, — слова забыла?
Ее звали Галина Васильевна. Она, артистка те-атра Оперетты, имела звание заслуженной, но мест-ного розлива. В этом театре проработала более два-дцати лет, а год назад оформила пенсию.
Теперь выходила только в двух спектаклях: в детском изображала неведомое лесное создание вроде кикиморы, и во взрослом, где появлялась всего два раза в образе комической старухи.
Мельком глянув в зеркало, она быстро поправила крашеные волосы и тяжело опустилась в любимое кресло. Макияж решила не снимать, вдруг кто-нибудь завалится с визитом и застанет её в неподобающем виде. Часто она так и ложилась, не смыв грима. Но к ней редко заходили, кого она действительно искренне хотела бы видеть. Её самым верным, самым пони-мающим другом был кот, с которым можно поделить-ся крупицей радости и выплакать в его черную атлас-ную жилетку море слез. Он ни за что не осудит, все простит. Кот был крупный, черный, с огромными зе-леными глазами, белой манишкой и белыми тапками на передних лапках. Когда стареющая актриса что-нибудь рассказывала своему питомцу, а она с ним все время разговаривала, тот смотрел, не моргая, затем забирался к ней на колени, прятал мордочку под грудью и, закрыв глаза, заводил свою несконча-емую песню.
Её рука неспешно гладила шелковистую наэлек-тризованную шерстку, а мысли витали далеко-далеко. Галина Васильевна вспоминала свою быстро про-мчавшуюся, словно короткометражный фильм, жизнь. Премьеры, вводы в спектакли, гастроли, встречи и расставания. Её угнетало осознание неправильно прожитых лет. В борьбе за «место под солнцем», в погоне за престижными ролями, за мужчинами эти роли распределяющими, она упустила что-то очень важное, а может и главное в жизни женщины. Из её глаз, тихо полились хмельные слезы жалости к себе, оставляя две дорожки на напудренных щеках. В такие минуты пожилая женщина восстанавливала картины ушедшей молодости — первую и единственную, как теперь виделось с высоты прожитых лет, любовь.
Мужчины не обделяли её вниманием. Да только всё не те. Лишь официально вступала в брак с че-тырьмя, но никто не смог сделать её счастливой, да и она не стала ни для одного из них той единственной, с которой хотелось бы прожить жизнь и умереть в один день. Актриса снова и снова в мыслях проигры-вала спектакльпод названием «Жизнь», где главная роль принадлежала ей.   
Вдруг со скрипом открылась дверца часов, ку-кушка выглянула и спряталась. Дверца захлопнулась. Галина Васильевна вздрогнула, посмотрела на порт-рет кумира. Ей показалось: у той от неожиданности тоже дернулась бровь. Опустила кота с колен на пол. Прошла, пошатываясь в кухню и заглянула в холо-дильник. Там, между нескольких банок с кошачьими консервами и банкой кильки в томатном соусе (лю-бимой со студенческих лет), в пакете засыхал от одиночества кусочек черного хлеба. Она прятала его в холодильник от вездесущих, наглых, неистребимых прусаков. Кот сбегал за женщиной следом, так же за-глянул в просторные глубины этого гремящего ящика, вернулся, сопровождая хозяйку, в комнату. Та снова протиснулась в кресло — болела спина и давали знать отекшие за день ноги. Не успела усесться, как четвероногий поклонник тут же оказался рядом и за-нял свое любимое место у дамы на коленях. Возле кресла стоял архаичный журнальный столик, покры-тый слоем трехдневной пыли с отпечатками малень-ких кошачьих следов. Когда-то она стремилась под-держивать чистоту в доме, но со временем руки опу-стились. Хозяйка вылила остатки водки в мутный хрустальный стаканчик с золотым ободком и выпила с отвращением.
Мрачные мысли вороньим граем кружились в её затуманенной алкоголем голове.
Одни и те же вопросы не давали покоя: за что? За что ей выпала такая судьба? И зачем эта мерзкая старость? Как жить дальше? В желудке неприятно запекло — она была голодна. Вечером после спек-такля в гримоуборке старого актера, исполнявшего роли простаков, собрался кружок любителей зеленого змия. Отдали должное литру креплёного, как всегда оказалось мало, ей пришлось принести бутылку вод-ки, купленную по пути на работу, разменяв послед-нюю сотню — «гулять, так гулять!». Она надеялась получить сегодня от кого-то одолженные ранее день-ги. На недавнем фуршете, устроенном по поводу бе-нефиса героя-любовника, кто-то из молодых, очень любезных и галантных, с целованием ручек и заве-рениями в искренней любви, попросил у нее взаймы «буквально до завтра» почти все деньги, выданные в кассе театра в день получки. Но, к сожалению, она, будучи навеселе, не могла вспомнить этого пройдоху, а спрашивать стеснялась, так как всегда считала себя гордой. В результате сердобольная Галина Василь-евна сама уже несколько раз перехватывала денег на молоко и буханку черного кирпичика. Долгожданную пенсию принесут только через два дня. В компании мужской части коллектива она не могла есть — бо-лели зубы, а жевательные движения искажали лицо гримасой боли. Жрица же Мельпомены хотела всегда оставаться красивой. Прижав к животу теплое тельце кота, пенсионерка вернулась в прошлое. Оно сегодня особенно ярко проходило перед глазами, как в театре
 — акт первый, сцена первая, и т. д. Проигрывала роль молоденькой студентки театрального вуза, влюбленной по уши в своего однокурсника.
Вечер. Они идут по Невскому в обнимку из кино, которого почти не видели — парочка целовалась весь фильм. Да, да на последнем ряду. В кармане модного тогда болоньевого плащика она сжимала ключи от квартиры подруги, уехавшей на выходной и оставив-шей уютную комнатку в её распоряжение. Вздохнув, вспомнила, как робко намекнула ему об этом и всё случившееся дальше, роковым образом прямо или косвенно повлиявшее на дальнейшую её судьбу.
А в тот вечер всё вокруг казалось прекрасным — он любил ее, она любила его и весь, весь огромный мир. Вот оно, счастье! Все пути-дороги открыты, гори-зонты широки, впереди долгая, счастливая жизнь с любимым человеком. Но ей предстояло сыграть со-всем другую роль. Несчастная припоминала удары судьбы, посыпавшиеся на её милую белокурую го-ловку. Пришлось сделать первый и последний аборт, навсегда лишивший её счастья материнства. Власт-ная и эгоистичная мамочка возлюбленного не позво-лила на ней жениться, а он оказался слабохарактер-ным. Позже из-под маминого тапка угодил под каблук жены. Получив распределение, влюблённые вовсе разъехались по разным театрам страны, где он же-нился несколько раз, да и она не отставала.
И вот теперь, по странному стечению обстоятель-ств, дороги их судеб снова пересеклись в житейском тупике. Сменив несколько театров в разных концах страны, они оказались соседями по подъезду и игра-ли в одной труппе. У него, естественно, и здесь се-мья, дети, а она совсем рядом  и страшно одинокая. Эта близость несостоявшегося счастья доставляла ей постоянную душевную боль. Карьера тоже
не принесла ожидаемых лавров. Ей с её скромными данными, вокальными, да и внешними, далеко до великой Марии Калласс. Как мечтала Галина Васи-льевна в юности о громкой славе оперной певицы! Какой горькой оказалась действительность. Но для чего же она жила? Для чего все это ей надо было пе-режить?
Соль и горечь обиды на судьбу горячей влагой полились из глаз. Одна слезинка упала коту на нос. Он встрепенулся, облизнулся, посмотрел хозяйке в лицо и, как будто жалея, поднял голову, приложился щекой к её телу и, поднявшись на ноги, дотянулся до самой её мокрой щеки, потёрся, и, с чувством выпол-ненного долга улегся. Замурлыкал. Если бы кот умел говорить, то, наверное, сказал бы: «Не плачь, я же с тобой, я тебя никогда не брошу». Только женщина ничего этого даже не заметила.
Она с сожалением думала, что несбывшееся прошлое могло бы оказаться лучшей её ролью.  Ро-лью любящей жены, заботливой и нежной матери. Слезинки, будто звездочки из далекой затерявшейся вечности, беззвучно скатывались по лицу.
Так и не сыгравшая свою главную роль, актриса не заметила, как обняла кота, будто младенца, и, уперев взгляд в одну точку, тихо сидела с ним, кача-ясь из стороны в сторону.
Высокомерная Мария Калласс равнодушно смот-рела с портрета на старую женщину. Кукушка снова, на этот раз на всю длину пружины, выскочила из кор-пуса часов, да так и осталась висеть, не подавая больше признаков жизни.
Прозвенел третий звонок. Помощник режиссера объявила её выход, а она стоит перед зеркалом об-наженная – костюмеры ей не принесли платье. Что же будет? Полный зал зрителей, а она не одета. О, ужас! Снова звонок…
Кот тронул лапой лицо. Она проснулась. Звонил телефон. Голова раскалывалась.
— Алло! Галина Васильевна? Вас беспокоит старший методист школы искусств. У нас к вам есть предложение. — Да, это я. Какое предложение? — Не согласились бы вы взять несколько часов в неделю, заниматься с нашими детками? Преподаватель, ко-торая вела сценическую речь, уволилась и дети остались беспризорными. Мне порекомендовали об-ратиться к вам. Подумайте, Галина Васильевна. У нас хороший дружный коллектив.
— Как вас зовут?.. Оксана Сергеевна, я подумаю и обязательно позвоню. Сейчас запишу телефон. — Взяла лежавшую на столике театральную про-граммку, карандаш для бровей:
— Диктуйте. Записала. До свидания.
Галина Васильевна положила трубку. Несмотря на головную боль, улыбнулась. Будто яркий солнеч-ный луч заглянул в глубокий колодец её сумрачной души. — «А может это спасательный круг, брошенный утопающему» — осенило её. Еще один шанс начать новую жизнь! А почему бы и нет? Молодости не вер-нуть, но ей только пятьдесят шесть и впереди при-личный отрезок жизни. Женщина она неглупая и от-лично понимала, чем могут закончиться уже ставшие почти ежедневными выпивки. Что она оставит после себя? Несколько афиш и программки с её именем, — макулатуру? Нет, уж!
Пусть ей не суждено иметь своих детей. Но кто-то наверху, наверное, решил проверить,  могла бы она найти с ребенком общий язык? Способна ли она от-давать детям частичку своей души, делиться знания-ми и умением? Что она зря копила секреты мастер-ства? Неожиданно Галина Васильевна физически ощутила в себе потребность раздать весь багаж творческих находок и открытий, накопленный за много лет сценической жизни. Да, она обязательно согла-сится! И уже представляла, что и как будет рассказы-вать своим ученикам. Она их ещё не видела, но уже приняла и полюбила.
Наступило утро нового дня. Только сейчас актриса обратила внимание, что заснула, не раздеваясь. Пе-реоделась в халатик, прошла в ванную. Смыла остатки грима, выпила таблетку от головной боли. Подошла к зеркалу, причесалась. Взяла влажную тряпку и принялась за уборку. Распахнула окно. В комнату ворвался свежий влажный октябрьский воз-дух и высокие детские голоса. Вдохнула живительную смесь полной грудью, зажмурилась от солнца.
Старой актрисе показалось, кто-то невиди-мый одобрительно погладил её по голове, как послушную маленькую девочку. Она приняла правильное
решение!




ЮБИЛЕЙНЫЙ СПЕКТАКЛЬ
Купить сыну костюмчик к выпускному утреннику в садике, скорее всего, не получится. Алла сидела в своей крохотной кухоньке, где, не вставая с табуретки, могла дотянуться до раковины и до плиты, и, точно цыганка гадальные карты, раскладывала деньги на несколько частей. Работала Алла в театре реквизи-тором, сама растила ребёнка, крутилась, как могла, и знала цену каждой копейке. Митюша крепко спал.
Распределив зарплату, Алла посмотрела на часы, потянулась молодым гибким телом — только что ког-тями за отсутствием оных не поскребла, и пошла укладываться. Митя, выпростав руки-ноги из-под одеяла, тихо посапывал. Забравшись в постель, она улеглась и закрыла глаза. Со-он, где ты? Сон не шёл. Легла, свернувшись калачиком, развернулась, вытя-нув одну ногу, перевернулась на спину, но напряже-ние не отпускало. Тогда припомнился совет бывшего мужа: поднять взгляд закрытых глаз в направлении макушки и удерживать там, пока не заснёшь. Попы-талась проделать эту манипуляцию и... не заметила, как провалилась в сон.
Проснулась Алла от пения телефонного будиль-ника, подняла Митюшу, умыла, одела и потащила в садик. Заскочила по дороге в банк — оплатила ком-муналку и кредит за стиральную машину. Прибежав в театр, реквизитор изучила расписание: утром прогон, вечером спектакль.
Уборщица Света мыла сценический линолеум. Она будто на автопилоте толкала впереди себя ши-роченную швабру, проходя всю ширину планшета сцены от левой кулисы до правой, с совершенно от-сутствующим выражением лица. Казалось, её мысли витали где-то в параллельной реальности.
— Привет, Светик! У тебя всё нормально? — окликнула Алла мастера чистоты.
— Да соображаю, у кого бы перехватить дня на три. Я ж ещё в магазине убираю, в среду там зарпла-та, получу и верну. Ты не одолжишь? — с робкой надеждой в голосе спросила Светка.
  — Не-а, сама на мели. Можно в кассе попросить в счёт аванса. Я так делала, — посоветовала Алла и пошла в «свою» реквизиторскую.
В нос ворвались ароматы клея, лака, поролона, пыли, старых газет и много ещё чего — обычные за-кулисные запахи, к которым она давно привыкла и уже совсем не замечала. Это её владения. Она здесь царица. В просторном помещении на многочисленных полках лежит и ждёт своего часа реквизит всех спек-таклей текущего репертуара. Вот доспехи Дон Кихота, рядом поролоновое «пузо» Санчи Пансо, всевоз-можные блюда с бутафорскими яствами, идущие в нескольких спектаклях, вот маленькая корзинка с цветами из «Фиалки Монмартра», скелет с элегантной шляпкой на лысом черепе. Чего здесь только нет! Бутыли, заткнутые кукурузными початками из «Сва-дьбы в Малиновке», кастрюли, окорока и колбасы, вязанки бубликов и грибов. Шали, накидки, красная роза Кармен. Вот лист жести в который в нужном ме-сте после определённой реплики, Алла колотит де-ревянной колотушкой, а зрители в зале слышат рас-каты грома. Рядом — серебряные подносы с бокала-ми для шампанского из «Летучей мыши», в которые она с помощницей наливает слабо заваренный чай, и артист, выпив из бокала, вдохновенно поёт: «Сла-дость забвений, горьких волнений... В этом чистом, В этом лучистом, В этом искристом...» и вообще, театр — это сплошной обман и иллюзия.
 Алла присела на старенький диванчик из спи-санного спектакля, отдышалась. Ну, теперь за работу. Сложила на сервировочный столик на колёсиках иг-ровой реквизит, необходимый в первом акте, и пока-тила на сцену.
Здесь, придя пораньше, распевался, разогревая своё бесценное орудие – голосовые связки, тенор Владимир Молодцов, солист, герой-любовник на сцене и примерный муж и отец дома.
Алла махнула в знак приветствия. Солист ответил лёгким поклоном. Когда она вернулась со следующей партией реквизита, Владимир сидел на ступенях де-корации, ещё с вечера выставленной рабочими сцены — монтировщиками, задумчивый, как Меньшиков в Берёзове.
— О чём тоска-кручина? — поинтересовалась Алла.
— Сын вчера две пары притащил и записку от классручки: явиться в школу. Как с ним заниматься, когда по два вызова в день? Час сюда, час отсюда. Такие пробки! Только утром и видимся. А весь день пацан сам себе предоставленный.
— Я вас приветствую, други мои! — раздался мощный баритон старого артиста Ванечкина.
— Вы чё такие кислые?
— У каждого свой кисляк, — ответила в том же духе Алла. — У меня вот от вчерашней получки шиш остался, у Володи сын двоек нахватал.
— О-хо-хо, сердешные вы мои! А что тогда мне сказывать?! Алименты вычли, должок вернул, остальное жена выгребла. Подчистую. Вдруг он, вы-вернув пустые карманы, закружился, пританцовывая: «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги, господа, а без денег жизнь плохая, не годится никуда!».
— По какому поводу веселье? – удивилась по-мощник режиссёра и, не ожидая ответа, прошла к своему пульту решительной походкой: — «Господа, первый звонок. До репетиции пятнадцать минут».
На сцену заскочила парикмахер-гримёр Анечка. Увидела Аллу. Обнялись. Чмокнули крашеными гу-бами в воздух в районе щёк.
— Пошли ко мне — по кофейку, — предложила реквизитор.
 Она поставила электрочайник, достала из сумки две булочки.
— Как раз позавтракаем. Я дома не успеваю.
— А я утром ем основательно: бутерброд, кофе или чай с молоком.
— Подожди, вот родишь, я погляжу тогда.
Алла неспешно достала чашечки, насыпала рас-творимого кофе, сахар. Сидя на диванчике, женщины трещали, как две сороки, делясь театральными сплетнями. Аннушка была всегда в курсе всего: кто, с кем и когда. Заговорили о предстоящем спектакле. Вдруг Алла прыснула от смеха.
— Ты чего? — уставилась на неё Аня.
— Да вспомнила, рассказывают, в предыдущей постановке на арию Орловского выкатывали
огромную бутылку шампанского в виде пушки
и давали залп.
— Это когда он поёт: «...мы его освободим, Быть в плену не дадим, Царственного узника Мы освобо-дим»?
— Да, да, именно после этих слов.
— И что же?
— А то, что пробка улетела в зал и хлопнула ка-кую-то зрительницу. С дамочкой чуть не случился обморок!
— Послушай, мне так нравятся рассказы наших стариков о всяких приколах, и ляпах, — засмеялась Аннушка. — кто-то говорил: однажды Пеликану в «Принцессе цирка» радист бутафорский телефон подключил к местной сети. Там по ходу действия звонит телефон, он снимает и в немую трубку говорит заученный текст. Так было много лет. Вот привычный звонок, он берёт трубку: «Ресторан «Зелёный попу-гай», Пеликан слушает», а оттуда: «Алло! Можно за-казать у вас столик?». Глаза у бедолаги с перепугу разбежались в разные стороны. Текст выпорхнул из головы, как попугай в открытое окошко. На несколько секунд Пеликан впал в ступор. Потом посмотрел во-круг себя, за кулисы, а там... все незанятые в этой сцене коллеги ржут, зажимая рты, складываясь по-полам. Тут его осенило: розыгрыш! Слова влетели обратно, и покатил спектакль по наезженной колее.
— Слушай, а давай мы завтра тоже что-нибудь придумаем для хохмы, ведь сотый спектакль как-никак! – предложила Алла, — а то что-то все ка-кие-то унылые. Поднимем боевой дух, так сказать.
— И поднимем! Только как? А что это у тебя в банке? — полюбопытствовала Аннушка.
— Это ж я чай развела — типа «шампанское». О! Идея! Слушай, а давай купим сухого вина и нальём вместо чая. Представляешь, какой артистам будет подарок: «мы его освободим, Быть в плену не дадим, Царственного узника Мы освободим!», — дуэтом за-пели подруги.
— А кто у нас председатель профкома? Марина Павловна? Попросим её по секрету подкинуть нам деньжат, — сообразила Аня.
Назавтра перед спектаклем заговорщицы нетер-пеливо потирали руки — что-то будет? Зрительный зал — под завязку. Полный аншлаг. Но настроение за кулисами непраздничное. Играют так себе, как рядо-вой спектакль, без подъёма и особого куражу, хотя зал хохочет, ведь сцена с собакой Шульца сама по себе смешная. Второй акт: массовка в пышных ко-стюмах, вальсирует граф Орловский, поёт свою арию-тост, статисты в ливреях разносят подносы с бокалами... «Все заботы прочь, Нам должна помочь Позабыть дела эта ночь...».
Гости, окружившие графа, пригубляют шампан-ского и… их лица освещаются живыми натуральными улыбками. Они переглядываются, удивлённо при-поднимая брови и пускаются галопом вокруг графа Орловского-Ванечкина. Хор грянул так, что дирижёр вздрогнул: никогда он не звучал жизнерадостней и мощнее. Ванечкин, замечая необычное оживление приглашённых на бал, пьёт шампанское и, закончив арию, подхватывает Розалинду и кружится, как влюблённый, получивший от невесты согласие на предложение руки и сердца. Зал рукоплещет! Такой эмоциональный подъём артистов редко когда уви-дишь, разве что на премьере. Аннушка с Аллой, наблюдая действие из-за кулис, хохочут вместе с профсоюзным боссом. Сцена окончена. Занавес опускается. Ванечкин выходит за кулисы, вытирая пот со лба и,
напустив строгий вид, грозит девчонкам пальцем:
— Это ваши проделки!? Докладная будет на сто-ле директора!
Улыбки покинули лица заговорщиц и собрались было спрятаться поглубже. Растерявшись, подруги лихорадочно соображали, что сказать в своё оправ-дание. Но тут палец Ванечкина согнулся и поманил к себе. Артист обнял их за плечи и сказал:
— А вы это здорово придумали, чертовки!
Алла и Аннушка облегчённо вздохнули.
— Поздравляем всех с сотым спектаклем! — улыбнулась Марина Павловна.
— Ура-а-а! — подхватили все находящиеся на сцене.
Со всех сторон раздавались одобрительные от-зывы:
— Я нехотя отхлебнул, — говорил один, — а по-том повторил с превеликим удовольствием.
— Да, так бы на каждый спектакль, — слышалось с другой стороны.
— А что, мне понравилось, сразу настроение улучшилось.
В это время за кулисами появился директор
театра.
— Коллеги, поздравляю всех с юбилейным спек-таклем. Артистов, играющих на сцене, световиков, звуковиков, парикмахеров, костюмеров, монтиров-щиков — всех работников театра, потому что мы все делаем общее дело. По этому случаю я подписал ведомость на премию каждому работнику театра.
За кулисами раздались аплодисменты. Это до-вольно редкое явление. Обычно хлопают только в зрительном зале.
— Ещё раз всех с праздником! Творческих успе-хов и новых хороших постановок, — завершил речь директор и пошёл в свой кабинет.
Повеселевшие артисты разошлись по гримёркам на антракт, монтировщики принялись за перемену декораций.
Последнее действие этой оперетты, как известно, происходит в тюрьме. Алла, собрала бокалы. Ни в одном не осталось и капли вина, понесла к себе мыть. Рабочие сцены — монтировщики закатывали бутафорские лестницы из дворца графа Орловского в «карман» (склад декораций, идущих в этом сезоне спектаклей) и выкатывали «каменные» тюремные стены с толстенными решётками, шкаф и письменный стол. Помощница Аллы вынесла бутафорский теле-фон и поставила на этот стол.
Последнее действие прошло просто на «ура». Все артисты ушли домой с букетами. Цветов хватило на всех. Даже гардеробщицам досталось. Как-никак те-атр начинается с вешалки!
Зрители, покидая театр, живо обсуждали зрели-ще. Женщина рубенсовской комплекции (она вручала букет солисту Молодцову), держа спутника под ручку, говорила:
— Ты заметил, как после шампанского гости на балу оживились, будто пчёлы во время медосбора?
— О чём ты говоришь? Они же воду подкрашен-ную пьют. Факт.
— Меня-то не проведёшь! Сама видела, как Адель бедром поводила и глазки строила. Я этот спектакль третий раз смотрю, и поверь мне — там была не вода!
— Ну, я не знаю... — повёл плечом мужчина.
Проделку девчонок ещё долго вспоминали, и каждый чувствовал себя частицей чего-то большого и нужного вопреки досадным мелочам будничной жиз-ни.
Через две недели в аванс выдали обещанные премиальные и Алла купила-таки сыну намеченный костюмчик. А вот воду на вино больше не меняли: было устное предупреждение. Хорошего понемногу.



УЛЫБКА
Костя, Андрей и Маргоша дружили с самого пер-вого курса. Учились ребята на художественном фа-культете университета. Костя и Андрей были влюб-лены в Маргошу, а она, казалось, вообще не видела в них представителей противоположного пола — для неё они были просто друзьями. С ними ей весело, они забавные. Однако девушка, кажется, забывала ды-шать, когда встречала на факультете студен-та-старшекурсника, который смотрел на неё, как сквозь чисто вымытое стекло.
 Андрей — начитанный эрудит. Он, как ходячая энциклопедия, знал всё на свете или почти всё, а ес-ли и не знал, то на чистом глазу мог наплести такого... и врал так виртуозно, с такой страстью, что ему ве-рили. Если же какой-то умник ненароком разоблачал Андрея, тот делал идиотскую рожу и ржал, как сытый мерин.
Костя с рюкзаком и блокнотом облазил многие вершины кавказского хребта, играл на гитаре и знал множество бардовских песен. Спустившись с гор, благодаря своей фотографической памяти, писал горные вершины, вздымающиеся выше облаков, во-допады и альпийские луга.
Сегодня по истории искусства они прослушали лекцию об Итальянском Высоком Возрождении, о Леонардо да Винчи, о «Джоконде» и, в частности, о её загадочной улыбке. Профессор увлечённо рассказы-вал о том, что в зависимости от угла зрения и осве-щения, лицо Моны Лизы выражает совершенно раз-ные настроения — от чуть заметного намёка на улыб-ку, до недоброй усмешки. «Её улыбку надо рассмат-ривать, — говорил он, — не как улыбку конкретной женщины, а как выражение мимолётности, бренности момента».
— А я читал, что это автопортрет Леонардо, — сообщил Андрей, когда ребята уже подходили к дому Маргариты. — Вот поставьте его портрет рядом с Джокондой — все черты совпадают.
— Ребята, да у неё просто сбриты брови! Мода была такая. И если их подрисовать, то сразу весь её неповторимый образ пропадёт. Что в ней такого осо-бенного? — не понимал Костя.
— Может, мне тоже брови сбрить? — задумчиво проговорила Марго, а про себя подумала: «уж то-гда-то кое-кто точно обратит на меня внимание».
Мона Лиза абсолютно не соответствовала Кости-ному идеалу красоты. Вот улыбка Маргоши — это со-всем другая песня. На свет этой улыбки он, как осёл за морковкой, пошёл бы на вершину Арарата, даже Эльбруса!  Да что там Эльбрус, Эверест покорил бы!
Ребята никак не могли разойтись. Солнце, ушед-шее было на покой, вдруг выглянуло в прорезь лило-вой тучи, заглянуло в колодец двора, осветило бе-рёзку, под которой сидели друзья. Берёзка ожила, засмеялась так, что зашумела листва и вновь успо-коилась, когда солнце, теперь уже до утра, снова за-рылось в мягкие тучи. Маргоша поёжилась. Пора рас-ходиться. Во дворе дома располагалась детская площадка с качелями, горками и песочницей.
Тут же стояли удобные скамейки. Летом их зани-мали мамы и бабушки, реже папы и зорко пасли своих чад — своих зайчиков и котиков. С началом учебного года завсегдатаев поубавилось, да и прохладно те-перь по утрам и вечерам. Андрей решительно снял куртку и накинул на плечи девушке. Вечер гасил краски одну за другой.
Вдруг хлопнула дверь подъезда напротив и вы-шла, с крохотной дулькой из седых волос, пожилая женщина. На ней — удлинённая юбка, длинная бала-хонистая кофта; на шее, маскируя издержки безоб-разных возрастных изменений  небесно-голубой ши-фоновый шарф, расшитый по краям серебряными блёстками, сверкнувшими в свете уличного фонаря, как по заказу, в момент её выхода, карасьей чешуёй. В тот же миг навстречу старушке понеслась, толкаясь и перепрыгивая друг через дружку, толпа котов, котят и кошечек всех вообразимых мастей. У одного кота не хватало хвоста, у другого лишь половина, какие-то хромали. Даже выскочил откуда-то одноглазый рыжий котище. Друзья вначале молча наблюдали эту сцену. Кошатница остановилась, что-то бормоча себе под нос, видимо, приветствуя четвероногую ораву, граци-озным движением забросила оба конца шарфа за спину и принялась копошиться в своей объёмистой сумке. Она достала корм и высыпала кошкам. Те с жадностью накинулись, задрав качающийся лес хво-стов.
— Во, Джоконда, смотрите, — сглупил, ни с того ни с сего, указывая на кошачью кормилицу, Андрей.
— Клёвая перечница! — подхватил Костя, — а коты чо вытворяют! Ты гляди!
Все животные пребывали в необычайном волне-нии: одни выписывали плавные восьмёрки вокруг то-щих щиколоток, другие становились на задние лапы. Одни орали во всю мощь кошачьих лёгких, другие, молча, дрожа от нетерпения, ждали своей порции благотворительности.
— Обратите внимание, как гармонично костюм дамы дополняет этот гигантский ридикюль! Оцените качество выделки кожи, этот винтажный декор, а га-зовый шарф – облако эфира! — Андрей подтрунивал над внешним обликом старушки.
— Вот только некому было прищепками схватить сзади кожу на лице этой манекенщицы, — жестоко пошутил Костя, — а то бы вылитая Джоконда.
— Дураки! Заткнитесь, — не выдержала Марга-рита, и вступилась за соседку. – Да вы знаете, кто это?
— Кто же? Кто сия мадам Икс? Приоткройте нам завесу тайны!
— Да пошли вы! — возмутилась Маргарита.
Ей почему-то стало обидно не только за Евгению Михайловну, но, почему-то, и за всех-всех старушек. Дома у неё тоже есть бабушка, но она не замечает её морщин, точнее глазами-то видит, а вот сердцем — только её добрую, светлую улыбку любящего всей душой человека.
— Так кто же это? — не унимались Андрей с Ко-стей.
— Ты нас прямо-таки заинтриговала.
— Это «Улыбка» — серьёзно произнесла Марго-ша.
Парни взвыли, сложившись пополам.
— Чего ржёте?! Идиоты!
— Я же сказал: «Джоконда»! – посмеивался Ан-дрей.
— Вино такое «Улыбка», знаете?
— Я знаю, мой батя матери иногда покупает. Го-ворит женщинам полезно красное вино.
— И я видел в магазине, там на этикетке тоже Джоконда улыбается, — сказал Костя.
— Кретин! — поставила окончательный диагноз Маргоша. — Далась вам эта Джоконда! Вы что, не можете представить себе, что эта бабушка была ко-гда-то красавицей, блистала на сцене, имела кучу поклонников и ей целовали руки? Это же бывшая примадонна театра оперетты. Она народная артистка. В молодости у неё был необыкновенный, редкой кра-соты голос и обаяние. Один влюблённый художник написал её портрет, который стал потом логотипом вина, названного в её честь «Улыбка». Она была очень, очень красивая. Мой дедушка один из числа её бывших поклонников. Он не пропускал ни одной пре-мьеры с её участием, покупал дорогие букеты, но она была недосягаема для него, как звезда. А вы... — резко оборвала свою речь в защиту старой артистки Маргоша, сбросила куртку Андрею, тот еле успел подхватить её и убежала.
Уже поздно вечером, в ванной, Маргагита долго рассматривала своё отражение и думала: какая сей-час у неё гладкая нежная кожа, но пройдёт два де-сятка лет и, как у мамы, появятся предательские морщины, ещё двадцать — и тело станет дряблым, как у бабушки, руки покроются отвратительными бу-рыми, как ржавчина пятнами...
Так вот для чего Евгения Михайловна носит ми-тенки, а на шее шарфики: она прячет безобразные морщины, коричневые пятнышки — ей так не хочется быть свидетелем предательских изменений в своей внешности.
Маргоша попыталась представить, какая она бу-дет в старости, и ей стало бесконечно грустно, но че-рез минуту подумала, что старость ещё где-то дале-ко-далеко. Ей нет ещё и двадцати, а кажется, что она уже живёт очень-очень долго, и стоит ли думать о том, что будет через двадцать лет? Не стоит.
Она взяла щётку, расчесала свои шёлковые бле-стящие волосы, заплела в пышную косу и пошла спать. Ночью ей приснилось: она в музее стоит перед «Джокондой» и видит вместо Моны Лизы портрет Ев-гении Михайловны. Смотрит и глазам своим не верит, тогда Евгения Михайловна и говорит голосом её ба-бушки: «Риточка, я уезжаю на гастроли, а ты, милая, не забывай, пожалуйста, кормить кошечек. Обещай мне, что не забудешь. Ведь они мне, как дети!». Мар-гоша посмотрела на «Джоконду» и вместо молодых холёных рук увидела морщинистые, в коричневых пятнах руки Евгении Михайловны. Вдруг рядом ока-зались Костя с Андреем, они стали показывать паль-цем на эти руки и беззвучно трястись от смеха. А Ев-гения Михайловна смотрела на них с портрета, зага-дочно улыбалась и качала головой. «Я поняла, чему улыбается Евгения Михайловна», — осенило Риту, — она думает: смейтесь, смейтесь, пройдёт время и вы состаритесь: сморщитесь, сгорбитесь и молодые так же будут смеяться над вами, как вы надо мной».



ПУСТОПОРОЖНЯЯ БОЧКА
Таисия приехала в краевой центр из горного селения, насчитывающего десятка два домишек с огородами, загонами для скотины и курятни-ками. В этом году она окончила школу, куда бе-гала с соседским мальчишкой: «по горам, по долам ходит шуба да кафтан» и собралась ехать в город учиться на бухгалтера. Вернее, это ро-дители наметили дочери маршрут в счастливую жизнь, а если точнее — отец. Он сам всю жизнь проработал колхозным бухгалтером и спал и видел свою Тасеньку главбухом. Зря что ли он с первого класса стал заниматься с ней матема-тикой, а уж он, если что-то задумал — будет только так, а не иначе. Девочка уродилась усидчивая и смышлёная. Отец хоть и строг был, по-своему любил дочь. Мать сильно болела и, когда дочке исполнилось тринадцать лет, умер-ла.
И вот, оставив хозяйство на соседку, с кото-рой, как подозревала Тая, у отца намечались близкие контакты, вдовец привёз дочку в город поступать в институт. Снял приличную комнатку в хрущёвской двушке у одинокой старушки и на следующий день укатил домой. Бабуся, сидя перед телевизором, вечно вязала носки: одним глазом в экран, другим на спицы. Тая сидела за билетами. Зубрила, не видя ничего вокруг. За время экзаменов щёки ввалились, талия стала такой, что мужские пальцы при желании могли бы обхватить этот тонкий стебелёк.
Найдя в списке поступивших свою фамилию, Таечка даже прослезилась. Во-первых, от радо-сти, что оправдала отцовские надежды, а во-вторых, оттого, что... Да мало ли отчего мо-жет расплакаться девочка, оставшаяся одна среди чужих людей. Она не шла домой, а пор-хала над тротуаром. Улыбалась, открыто смотря в глаза прохожим, и многие улыбались ей в от-вет. Как жизнь прекрасна! Ей казалось: и это солнце, и это небо, и разноцветная палитра цветов на клумбах всё для неё одной.
Первокурсников, как тогда водилось, отпра-вили в колхоз на сбор яблок. Новоиспечённые студенты, вылетевшие из родительских гнёзд, веселились, как могли, говоря их языком: «от-рывались» по-полной. После работы посылали гонца за вином, горланили песни под гитару, ку-пались при луне в реке, и, как обычно бывает в неформальной обстановке, зарождались любо-ви. Таю не минула сия чаша. Олег — с юриди-ческого, как говорится, душа компании, мог всю ночь напролёт петь, терзая гитару или травить анекдоты, хохмить на каждом шагу. Не красавец — верста коломенская, к тому же белобрысый, но Таечку просто очаровал и сам втюрился по уши в эту светлую безоблачную девочку.
С октября уже завертелось, закружилось: лекции, свидания, ссоры, примирения — одним словом жизнь. Со второго курса стали жить вместе, бабулька не возражала. «Мужчина в доме — это хорошо, — говорила она, — розетку починить, кран поменять. А как же без него?». Зажили молодые семьёй, и всё было хорошо до тех пор, пока Тая (это случилось уже на третьем кур-се) не сообщила Олегу о том, что у них будет ребёнок. Придя в тот день домой, из его вещей обнаружила лишь дырявый носок, да смятую коробку из-под сига-рет. Так как учился Олег на другом факультете, то в институте мог искусно избегать встреч. Крылышки у Таи опустились и поблёкли, глаза приобрели задум-чивое выражение. Она подолгу могла без отрыва смотреть в одну точку в то время, как в голове кру-жились чёрные смерчи.
В соседнем подъезде жила врач и сердобольная старушка подсказала Таечке обратиться к ней за со-ветом. Бедняга, как на исповеди, всё рассказала врачу, и та вынесла суровое решение: аборт. Дев-чонка согласилась последовать совету доктора.
После операции Тая гнала прочь от себя самой вопросы: мальчик был или девочка? А если бы она оставила ребёнка, каким бы он вырос? Конечно, не обошлось без слёз. Еще на хуторе она видела у со-седки новорожденного младенчика. Её умилили кро-шечные розовые пяточки. Казалось, что они сладкие, если их лизнуть. И когда молодая женщина вышла, Тая, стоя перед кроватью на коленях, лизнула-таки эту леденцовую на вид пяточку. Какое сладостное ощущение — держать в руках, целовать эти словно кукольные, но живые ножки-ручки!
Молодой организм скоро окреп, и студентка с го-ловой окунулась в учёбу. Заигрывания ребят игнори-ровала. Дала себе слово получить высшее образо-вание, а потом уж думать о замужестве. Только так и не иначе. Больше ошибок она не совершит.
И вот настал тот день, когда она с красным ди-пломом пришла устраиваться на работу в краевой театр. В это же время дирекция театра приглашает молодого художника-постановщика: Шохина Андрея Фёдоровича.
Высокий, мужественный, с кустистыми бро-вями и большими амбициями. Постановки ново-го сценографа внесли свежую струю в рутинную атмосферу тогдашнего репертуара. Тая сразу заметила холостого художника и стала к нему приглядываться. То ли на одном из корпорати-вов, то ли после сдачи спектакля, может на чьём-то бенефисе — не важно, Андрей и Таисия объяснились, и он сразу сделал ей предложе-ние. Она давно пыталась ему понравиться, но, впрочем, особо не надеялась. Лучшей партии ей не найти, да она и не искала. Раз обожглась на молоке — на воду дуть будешь. Вскоре сыграли свадьбу. У него родни никого — детдомовский. Всё устроили её отец и мачеха. Театр, как ху-дожнику-постановщику, выделил трёхкомнатную квартиру. Дождалась счастья! Чего ещё желать? Муж, жильё в центре города — Тая расцвела. Похорошела, фигура приобрела безупречность женских форм. Когда шла одна по улице, многие мужчины скашивали глаза, а иные, восхищаясь, оборачивались.
Позади полуголодное студенческое суще-ствование, теперь она сама себе хозяйка, лю-бимый человек рядом. Тая обрушила водопад нерастраченной любви на мужа. Казалось, счастливее пары не найти.
Через три года Тая сказала:
— Андрюшенька, а не родить ли нам ребё-ночка?
— Давай ещё подождём с этим немного. Вот утвердят главным, тогда...
Главным поставили приезжего. Андрей по-ссорился тогда с дирекцией. Дома начал скан-далить с женой. Всё его раздражало: то, что посмела похвалить работу соперника, то еду пересолила, то рубашку не ту подала. Оказывает-ся, характер у Андрюшеньки-то ой-ё-ё: гладь только по шёрстке, только по шёрстке.
Через пять лет главный уехал в столицу. Го-лубая мечта Андрея материализовалась: его утвердили-таки главным художником. В тот ве-чер он сообщил жене, что теперь можно и о ре-бёночке подумать. Тая натянуто улыбалась, ки-вая головой. Она уже давно подумала и уже забыла, когда предохранялась, но... ничего, ни-чего не получалось.
Ещё два года она тщетно старалась забере-менеть. Высчитывала дни, лежала после муж-ниных ласк, подняв свои упругие ноги с аристо-кратическими щиколотками на ковёр, муж привёз его из Ташкента, где ставили спектакль по его эскизам. Разглядывая причудливые орнаменты, она находила сакральные символы материнства и плодовитости Богини-Матери, дающей жизнь, знаки удачи и счастья.
— Может, ты сходишь как-нибудь к гинеко-логу? — однажды предложил муж.
— Да, пожалуй, схожу, проконсультируюсь.
Через несколько дней, когда Таисия выслу-шивала медицинское заключение, прозвучавшее как приговор, она даже не плакала. Она просто окаменела, как та жена Лота. Когда Андрей услышал звук открываемой двери и, оторвав-шись от своих эскизов, вышел встретить жену, на ней, как говорится «лица не было». Перед ним стояла женщина, постаревшая лет на де-сять.
— Что случилось? — спросил он.
Уронив сумку, Тая уткнулась мужу в плечо и зарыдала:
— У нас никогда не будет детей...
Он, раздражённо отстранившись от жены, прошёл в мастерскую и несколько дней с ней не разговаривал.
Таисия Александровна рассказала мне всё это, когда они прожили уже лет двадцать.
— С тех пор, — говорила она, — из-за каж-дого пустяка он кричал или язвил шёпотом, стараясь укусить побольнее. Стоило слово по-перёк сказать и всё! Критики не выносил. Вы-сказывать своё мнение я не имела никакого права. Чувствуя свою вину перед мужем, я утроила заботу о нём. Предупреждала каждое желание и, со временем так разбаловала, что он превратился в настоящего деспота. Бывало, кричит: «Тая, закрой форточку!» — а я в это время на кухне с тестом. Иду, закрываю, а ему лишь протянуть руку! Так нет — у него творче-ский процесс. Стал унижать при посторонних, хотя со мной уже считались даже в министер-стве культуры. А дома оставалась для него де-вочкой на побегушках. Он мог при чужих людях сказать: «Да не слушайте вы её. Что она вообще понимает — бухгалтерша!». К месту и не к месту стал говорить: «Если бы я был такой умный то-гда, как моя жена теперь...». Обида грызла сердце. Ночами снились розовые пяточки, ручки, перевязанные невидимыми ниточками. Если видела молодую мамашу с малышом — душили слёзы, поднимавшиеся из глубины души. Мои робкие попытки намекнуть, что можно было бы взять ребёночка из детдома, вызывали лишь новую бурю гнева. Мне было странно это: ведь сам-то детдомовский. Стало болеть сердце. Временами так задумывалась, что впадала в какое-то ступорное состояние. Для всех сослу-живцев и знакомых я только жена Шохина. Он разъезжал с постановками по театрам России, а я знала только работу-дом. В театре, зарываясь с головой в бумаги с финансовой отчётностью, немного забывала о неизбывном горе, но оставшись наедине с собой, выла как волчица, потерявшая «щенков».
Таисия Александровна остановилась, взгляд застыл в одной точке.
— А вы не пробовали уйти от него? Уехать хотя бы к отцу, — прошептала я, не удержав-шись, вертевшийся на языке вопрос.
— Нет. Новая жена на старости лет родила бы ему долгожданного сына, про меня он боль-ше и не вспомнил бы, наверное, — произнесла она, а мне вспомнилась страдалица из сказки: «Что воля, что неволя — всё одно…».
Я в том театре заведовала бутафорским це-хом и иногда приходила к сценографу за черте-жами и эскизами декора к его спектаклям. Благо, жил художник неподалёку от театра. Паузу пре-рвал Андрей Фёдорович. Вынес из мастерской какие-то наброски-почеркушки, что-то пояснил и мы расстались. Через пару месяцев он позвонил мне и попросил зайти, чтобы передать чертежи конструкций декорации к новой постановке для передачи в столярный цех. С их начальником он общался только по необходимости. Не нравился тот ему и всё.
Дверь открыл сам.
— А Таисию Александровну позавчера увез-ли в больницу. Переходила улицу возле дома и её сбила машина. Проходите, проходите. — Го-воря это, он направился в мастерскую, где обычно проходили наши с ним деловые встречи. — Она звонит, — продолжил хозяин, — и гово-рит: привези мне ночную рубашку и трусы, а я даже не представляю, где их искать. Хорошо, что в ванной сохло бельё, так снял, что там бы-ло, и отвёз. Соседку попросил сварить суп. А вчера заболела спина, так я намазал каким-то мазилом. Через минуту чуть на стенку не лезу: печёт адским огнём. Метался метался, снова пришлось звать соседку, чтобы стёрла это чёр-тово растирание.
Только после того, как я выслушала все эти жа-лобы, приступили к делу. Как там она, что с ней, насколько серьёзны переломы? — об этом ни слова. Главное — как ему тяжело без жены, просто, как без рук.
Достигнув пенсионного возраста, Таисия Александровна стала домохозяйкой: муж боль-ше не пустил на работу. Оставшись в четырёх стенах,  чернела и сохла, — таяла на глазах. Как паук, поймав в сети бабочку, он затягивал липкую паутину вокруг некогда жизнерадостной женщины. С годами он превратился в пузатого брюзгливого старика. То устраивал скандалы, то неделями не разговаривал, молча надевая свежие накрахмаленные рубашки, молча поедая приготовленную еду, молча пользуясь её те-лом…
Распалившись, как-то до белого каления прошипел самое страшное: «Бочка ты пустопо-рожняя! Жизнь мне исковеркала!»
Ошеломлённая Таисия, как сомнамбула по-плелась в спальню, потом зачем-то вернулась, в кухню, вышла, подошла к входной двери, оста-новилась и остолбенела. Стояла, а перед гла-зами мелькали, весело дрыгаясь, леденцовые пяточки. Потом электрической лампочкой вспыхнула в сознании мысль: уйти, уехать куда глаза глядят! А куда глядят её глаза? И снова засучили перед внутренним взором розовые пя-точки, забили по кружевным пелёнкам перевя-занные ручонки.
Он ушёл в кабинет и сел за эскизы к спек-таклю, который называл своей «лебединой пес-ней». Это была уже третья лебединая песня. Какая уж: хорошая или плохая, но ему необхо-димо было творить, без этого он не мог, другого счастья его лишили. Андрей Фёдорович остер-венело смешивал на палитре краски, зло бросал кистью мазки на бумагу. За работой не замечал бега времени. Положив последний штрих, глянул на часы: первый час ночи. Почувствовал усталость и, потянувшись, пошёл в ванную. Тут только он заметил, что Таисия Александровна стоит перед дверью. «Чего ты тут стоишь?» — спросил он и пошёл в туалет. Выйдя, застал жену в том же положении. Подошёл. Тронул за руку. Лёд. Попытался оттащить от двери. Она, словно степная каменная баба, стала недвижи-ма. Шлёпнул по щеке, надеясь привести в чувство, но напрасно. Стал кричать на неё. Бесполезно. Вызвал скорую. Через полчаса звонок в дверь: «Скорую вы-зывали? Откройте». Но открыть дверь мешало тело жены. Он, не долго думая, столкнул её на пол. Меди-ки, напирая на дверь, еле протиснулись в квартиру…
В ту же ночь Таисия Александровна умерла, так и не приходя в сознание.
После похорон Андрей Фёдорович нашёл под кроватью вырванный из тетради листок, вернее, об-рывок страницы, как он понял, чудом залетевшей ту-да от уничтоженного дневника, о котором, естествен-но, и не догадывался.
«... гоню эти грешные мысли. Вчера моему мужу дали долгожданное звание: «Заслуженный деятель культуры». Вечером поехали в ресторан. Чествовали, говорили лестные слова. Его распирало от восторга. Павлиний хвост мелко вибрировал, вращаясь напра-во-налево. И хоть бы одно словечко кто замолвил обо мне, двадцать пять лет подававшей ему еду, сте-лившей постель, ухаживавшей во время болезней, моющей кисти и выслушивающей о грандиозных пла-нах и замыслах, утешающей после жестоких провалов и неудач, как мать своё дитя. Кто я? Зачем живу на этом свете? Лучше бы мне не рождаться».
Прочитав эти строки, художник встал. То-ропливо достал халат жены из шкафа и, вдыхая запах женщины, прожившей рядом с ним столь-ко лет, для которой он жалел ласковое слово, которую, по сути толком и не знал, зарылся мокрым лицом в пушистую ткань: «Как ты могла меня бросить? Как же мне теперь жить?»



 
МОЙ КОТЁНОК
Стояли по-летнему тёплые майские деньки семьдесят девятого.
Цветёт, распространяя сладкое благоухание, бе-лая акация, скоро придёт черёд липы. Жужжат пчёлы. «Ах, как хорошо! Как прекрасна жизнь!». Новенький диплом, лежавший в маленькой сумочке на угловатом плече, окрылял молодую солистку-вокалистку.
Маша быстро, словно на крыльях, долетела до дома. Русокудрая красавица, длинноногая, стреми-тельная. Вот и их с мамой пятиэтажка. В ней, ныне покойному отцу, как судье, в своё время выделили трёхкомнатную квартиру на первом этаже. Ещё у них имелась дачка и бабушкин дом в деревне.
Едва повернув ключ в двери, услышала тороп-ливые шаги матери в прихожей.
 — Ну что, Машенька? Можно поздравить?!
— Всё! Дело в шляпе! — Маша достала диплом и потрясла им в воздухе, обняла мать.
— Ну, слава Богу! Доченька, выскочи, купи хлеба, а я пока на стол соберу.
— Больше ничего не надо? Может к чаю чего взять? Отпразднуем.
— Если только пряничков с полкило.
— Ну, нет! Я думаю сегодня можно и тортиком побаловаться.
Маша схватила тряпичную сумку, кошелёк, вышла на лестничную площадку. Сверху доносилось мяука-нье. Возвратившись с покупками, вновь услыхала писк. Ей  представилось, как дети затащили котёнка в подъезд и, наигравшись, бросили. Сжалившись над кошачьим детёнышем, стала подниматься по лестни-це. Мяуканье слышалось явственней, но где-то ещё выше. Дойдя до последнего этажа, увидела свёрток. «Да, так я и думала: запеленали котёнка и убежали». Наклонилась, подняла свёрток и ноги чуть не подко-сились от ужаса: Это ребёнок! Схватив младенца, сбежала вниз к себе.
— Мама, мама, посмотри! Это ребёнок!
— Господи, Боже ты мой! Где ты его взяла? — Опустившись на мягкий стул, мать развернула на ко-ленях пелёнки.
— На пятом этаже, я думала котёнок мяучит...
— Девочка. Её наверно только сегодня выписали, видишь, ещё пупок в зелёнке.
— Что нам с ней делать? — спросила ошалевшая дочка. Куда нести? Может, обзвонить соседей?
— Нет, её скорее всего принесли издалека, и ушли, чтоб и дорогу назад не найти. Я так думаю. — Прижав к себе малышку, женщина на минуту задума-лась, глядя перед собой. — Знаешь, а давай никому её не отдадим. — Неожиданно предложила она, — себе оставим. Я ведь всю жизнь мечтала ещё родить, но как-то не сложилось. А? — Мать умоляюще смот-рела на дочь, будто девочка, просящая новую куклу.
— Мама, я не могу себе представить... А доку-менты? Как мы оформим ей свидетельство о рожде-нии? А если мать отыщется?
— Если ребёнка бросили, значит или нет средств, растить, или просто нет сердца. Ты забыла, что твой отец был известный юрист, судья, и связи у меня ещё остались. Вера Фёдоровна — главврач консультации, а её сестра заведует роддомом. Звони, узнаем на месте она или укатила на какой-нибудь симпозиум. Фёдоровна всё для меня сделает. А мы полюбим девчушку, как родную. Сейчас же позвоню.
— Алло, это роддом? Скажите, а Надежда Фёдо-ровна на месте? Спасибо. Да, она там.
Маша смотрела на мать округлившимися глазами, поражаясь её поступку и неизвестно откуда взявшей-ся энергии.
— Значит, так: пока я оденусь, сбегай в магазин. Купи детскую смесь «Малютка» или «Малыш», коро-че, что будет. Давай, одна нога тут, другая там!
Маша выскочила из дома. Невероятное возбуж-дение не отпускало её. Внутри дрожала каждая жил-ка, как перед экзаменом.
Когда она вернулась со смесью, мать уже собра-лась:
— Прочитай инструкцию, свари, остуди до тёплого и накорми. Я малышку обмыла. Там на гладилке нарезанная марля, если что сменишь подгузник.
За матерью захлопнулась дверь и Маша осталась наедине с крохотным найдёнышем. Малышка со-гревшись, заснула. «Вот и хорошо, молодец. Поспи, а я тебе молочка сварю». Заварив смесь, Маша сооб-разила, что соски-то у них нет. Поставив ковшик для охлаждения в воду, кинулась в ближнюю аптеку за соской. Когда вернулась, малышка кричала. Это было уже похоже не на кошачий писк, а на обычный крик новорожденного ребёнка. Перелив молоко в малень-кую коньячную бутылку, и, увенчав её оранжевой со-ской с прорезанными маникюрными ножницами от-верстиями, Маша поднесла бутылочку к орущему ро-тику. Поводила соской туда-сюда и малышка, сооб-разив, что к чему, жадно присосалась к бутылочке. Выдув больше половины, отвернулась и закрыла глазки. «Устала, моя хорошая», — сказала Маша и села. Именно в эту минуту она решилась на первый серьёзный поступок в своей жизни, окончательно поддержав душевный порыв матери.
Прошло два года. Маша пела в кафешках и ре-сторанчиках, рассматривая это как неминуемую сту-пеньку к более серьёзной работе. В тот день она со-биралась на прослушивание в театр. «Любите ли вы театр, так как я его люблю?». Да, для неё театр яв-лялся, действительно, истинным храмом искусства.  Перемеряв кучу нарядов, в итоге остановилась на белом сарафане с кружевом. В таком романтическом образе захотелось ей себя преподнести. Подушилась, словно совершая ритуал, всколыхнула волну пше-ничных волос, спускавшихся до плеч, обула босо-ножки на высоком каблуке. Ещё раз глянула на своё отражение и выпорхнула из дома.
В перспективе рельсовых путей трамвая не наблюдалось даже в виде точки. На остановках туда и обратно народу — как у поэта, «уйма целая, тысяча двести...» Одни беспокойно вглядывались вдаль, другие стояли, погружённые в себя, будто и не ждали транспорт, а так, просто вышли подышать выхлоп-ными газами притормаживающих у светофора авто-мобилей. Кто-то перебегал на троллейбусную оста-новку в надежде, что «рогатый» придёт раньше. У Маши проездной на трамвай, поэтому она стоит и не рыпается. Сказать, что спокойно —  нельзя, так как этого события она ждала давно. Вдруг на неё упала дождевая капля. Ещё одна. Ещё! Светит солнце, но тут на них просто обрушился настоящий ливень — Ниагара воды. Зонт, зонт! Она открыла сумку и вспомнила, что не взяла его. Дождь так же внезапно прекратился, но, буквально за пару минут, все вы-мокли до последней нитки.
И тогда раздался хохот. Маша посмотрела на противоположную остановку. Там совершенно сухие люди покатывались со смеху, глядя на них — про-мокших. Вы видели мокрых куриц? Ей тоже стало смешно, особенно когда вспомнила, как вертелась всю ночь, словно карась на сковородке, на бигудях. Сарафан облип, ноги в босоножках скользят: вот-вот порвутся тоненькие ремешки. Громыхая, подкатил долгожданный вагон. Насквозь промокшая толпа ввалилась в салон трамвая. Глаза кондуктора и пас-сажиров-аборигенов полезли на лоб. Люди не могли понять, откуда, из какого заведения сбежала эта про-мокшая ватага. На небе ни облачка, а этих хоть вы-жимай. Маша поймала на себе взгляд кондукторши. «Представляете, такой дождь!». «Ну, да, — усмехну-лась та, — ваш билетик?». Маша предъявила, и хо-зяйка вагона прошла дальше. Сухие, как от чумных, отстранялись от мокрых. Вымокшие доставали носо-вые платки, вытирали лица и головы. Вытащив пла-точек, Маша тоже стала промокать лицо. Её притис-нули к молодому мужчине. Он руками вытерся, будто умылся. И посмотрел на неё.
— Могу предложить платочек, у меня ещё есть.
— Спасибо, так обсохну, — ответил незнакомец.
— Ну, как хотите, — и, отвернувшись к окну, с ужасом представляла, как сейчас заявится в театр в таком жалком виде. Но тут мужчина, низко склонив-шись к ней, спросил:
— Девушка, можно задать вам один нескромный вопрос?
— Это смотря насколько нескромный, и, если действительно только один.
— Для начала только один. Как называются ваши духи?
— А что, понравились?
— Не то слово! Мне кажется, я пошёл бы за вами на край света всё равно в каком направлении.
— Так это не моя заслуга, а парфюмера, сотво-рившего такую оригинальную композицию.
— Но выбрали аромат именно вы. Может, позна-комимся?
— А это уже второй вопрос.
Маша отвернулась к окну. Ей сейчас не до зна-комств. Хотя мужчина и в её вкусе. Высокий, худо-щавый с мужественными чертами лица. На следую-щей остановке ей выходить, надо протискиваться вперёд. Всеми мыслями она уже в там, в театре. У неё не осталось времени распеться, ну, прямо с ко-рабля на бал. Выскочила и помчалась. На вахте назвала имя хормейстера и, пока вахтёр звонил, она попросилась пройти в туалет. Там, быстренько при-чесалась, подправила смазанные стрелки, припуд-рилась, подкрасила губки. «Сойдёт». И, уже почти успокоилась: она верила в себя, в свой голос. Выйдя из туалета, столкнулась с хормейстером.
— Ой, извините.
— Это вы? Отлично, пройдёмте сразу на сцену, концертмейстер уже ждёт.
Маша подготовила куплеты Адели из «Летучей мыши».
В тёмном пустом зале сидело два человека, к ним спустился и хормейстер. Маша дала знак пианистке и запела:
— «Милый маркиз, вы первый приз сумели за-служить...».
Она пела и представляла, что полный зал замер, слушая её пение, готовясь к бурным аплодисментам. Она пела и кокетничала с воображаемым маркизом, заливалась раскатистыми: «Ха-ха-ха!».
— «Виноваты ах-ха-ха /Вы тут сами ах-ха-ха /
И смеются все над вами, маркиз!» — закончила куплеты Адели Машенька. Концертмейстер убрала руки с клавиш. Из зала послышались хлопки. Ей навстречу поднимался высокий мужчина. Боже! это с ним она попала под ливень на остановке, а потом ехала в трамвае. «Кто он?». За ним семенил коро-тышка хормейстер.
— Я считаю: можно вводить в репертуар замеча-тельное лирическое сопрано.
— Хорошо, Станислав Эдуардович.
Маша светилась, не веря своему счастью: она принята в театр. Но кто её попутчик?
— Пойдёмте, я проведу вас в отдел кадров, напишите заявление о приёме на работу, — суетился хормейстер.
— Я сам, вы можете идти на репетицию, Игорь Михалыч, и вы свободны, — махнул он пианистке.
Машенька не спускала с него глаз. Оставшись вдвоём на опустевшей сцене, он подошёл почти вплотную и спросил, улыбаясь:
— Так как всё-таки называются ваши духи?
— Шанель № 5.
Так Маша познакомилась с молодым талантли-вым режиссёром театра. Он работал только второй год, но уже громко заявил о себе. Два его спектакля прошли на «ура». В городе среди заядлых театралов только о нём и говорили. Через полгода, после оче-редной премьеры с участием новой солистки, он при-гласил Машу в ресторан, где объяснился в любви и, видя сияющие счастьем глаза, незамедлительно по-звал замуж. Праздник продолжили у неё.
Ночью Стас, разгорячённый алкоголем, стал тре-бовать близости. Она сопротивлялась. «Вот, нетер-пеливый, — думала воспитанная в строгих правилах девушка, — уже совсем немного осталось ждать». Мечтала, чтобы первая их ночь состоялась после свадьбы. Представляла, как с шелестом опадёт ко-локол её подвенечного платья — символ невинности, а вокруг в вазах и вёдрах будут благоухать её люби-мые лилии и белые розы…
Стас понимающе воспринял её настроение и не стал настаивать.
 Он вышел на балкон, покурил, и вернувшись в комнату, произнёс:
— Завтра подадим заявление, а в выходной съездим к твоей маме. Там есть речка или озеро, есть где порыбачить?
Маша вдруг побледнела, и улыбка сошла с её лица. 
— Что с тобой?
— Ничего, ничего, давай спать, уже поздно. Ты здесь располагайся, а я пойду в мамину спальню. Да, там есть речка…
Стас долго ворочался, думая о Машеньке. Ка-кие-то неприятные ощущения пытались проникнуть в душу, но он гнал их от себя.
Выходной в театре, оказывается, совпадает с выходным в ЗАГСе. Но молодые вскорости выкроили время между двумя репетициями и пришли заполнить заявление. Им дали положенный испытательный срок два месяца и вручили талоны в свадебный салон. В то время была такая льгота молодожёнам. В этих са-лонах без переплат можно было купить кое-что из дефицитных товаров.
— Надо это дело вечером отметить, —  предло-жил Стас и положил оба паспорта в карман.
Вернулись в театр. Маша побежала в хоровой репетиционный зал, а он направился в свой кабинет. Трезвонил телефон. Главный режиссёр поднял труб-ку. Звонил художник-сценограф нового спектакля. Выслушивая бредовые идеи по оформлению, Стас достал паспорта и, раскрыв Машин, посмотрел фото-графию, и рука машинально стала листать эту ма-ленькую книжицу, удостоверяющую личность.
 «Вот те раз! Вот это сюрприз!» — в графе «дети» стояла печать: дочь — Елизавета Петровна.
Художник ещё что-то объяснял, но Стас уже ни-чего не соображал. Он положил без объяснений трубку, так как говорить в эту минуту просто не мог. «Ах ты, лицемерка! Обманщица! Притвора! Ой, какой же я был дурак! Как она посмеялась надо мной! Дев-ственница липовая! Ха-ха-ха! За что же ты так? Я ведь тебя боготворил, а ты... Ну, призналась бы, ска-зала честно, был у меня Петя... Петя, Петя, Петя... — Стас истерично расхохотался. Забегал по кабинету. Налил из графина воды. «Если с вранья начать жизнь, что же будет дальше? Непорочная недотрога! Корчи-ла из себя девочку». Вылил воду в горшок с фикусом и рухнул в кресло, обхватив голову руками.
Маша вспомнила про свой паспорт только после репетиции и кинулась в кабинет. Но секретарша ска-зала, что пришёл сценарист и они сейчас в кабинете главного художника. «Это надолго» — заверила она. Маша поехала домой. Нервы натянулись до отказа и вибрировали, как высоковольтные провода, а ноги стали ватными. Она не сомневалась, что он увидел штамп. «Почему я сразу не рассказала про малышку? Что он обо мне подумает?». Металась по квартире, бралась гладить бельё  бросила, села вязать  упу-стила петлю, а заметила, когда автоматом провязала уже несколько рядов. Скинула со слезами начатое вязание со спиц и лихорадочно принялась распускать, наматывая нитки на клубок. Слёзы текли, она ничего не видела, мотала и мотала. «Он не простит обмана, не простит! Ну как было ему рассказать, что мать са-ма хотела удочерить девочку, а она побоялась. Во-первых потому, что мама может рано умереть (с её-то сердцем), а во-вторых, вдруг у неё тоже, как и у матери, будет только одна беременность, а в-третьих, она такая хорошенькая, мой Лизунчик, мой котёно-чек...».
Домотала клубок и сидела в темноте. Луна за-глядывала в окно и, казалось, хотела сказать, — я так тебя понимаю. Она стала вспоминать тот день, когда приняла решение удочерить этого несчастного бро-шенного ребёнка, как Фёдоровна помогла оформить документы, как мать поселилась с девочкой в бабуш-кином доме, как она навещала их при первой же воз-можности. За этими мыслями Маша и не заметила, как заснула. Вот она уже видит, как Лиза бежит ей навстречу с цветами белой лилии, а вокруг неё лета-ют пчёлы. Она протягивает руки взять цветы, а Стас выхватывает у малышки букет, обрывает белоснеж-ные цветы и кидает ей под ноги. Возмущённые пчёлы жужжат, жужжат. Очень громко жужжат. Нет, спохва-тилась, проснувшись, Маша, это же звонок в дверь. «Боже, спаси и сохрани!» Бросилась открывать Стасу.
Опершись локтём о дверной косяк, он стоял, по-качиваясь, кивал головой и криво усмехался. Он был пьян.
— Ну, входи же, я всё тебе расскажу.
— Про Петю? Давай! Ну, конечно, Петя был не такой дурак, как я, в первую же ночь настоял. Не це-ремонился как я. Что неправда?
— Стасик, давай сядем, и ты меня выслушаешь.
— Нет, дорогуша, поздно. Чао!
— Петя — это мой отец. Я дала ребёнку отчество отца, — пыталась как-то объяснять Мария, но лучше бы она этого не делала.
— Хо-хо! Ещё лучше, ты не знаешь даже имя от-цадочери?! Сколько же их у тебя было, недотрога ты моя. Как же ты здорово сыграла роль непорочной девы Марии! Браво! Браво!
— Я всё тебе объясню, выслушай меня только, пожалуйста!
 Стас схватив Машу в охапку потащил к дивану. Маша высвободила руку, и со всего размаха отвесив жениху звонкую затрещину, вырвалась и отскочила в дальний угол комнаты. Он сел, подобрав колени, и закрыл глаза ладонью.
— Я так тебя любил, а ты... Что ты со мной сде-лала?
— Я люблю тебя, и никого у меня до тебя не бы-ло.
Стас посмотрел на неё, и рассмеялся:
— Непорочное зачатие, ха-ха-ха! — он смеялся и смеялся, и что-то надломленное слышалось ей в этом смехе.
Маша метнулась в кухню, набрала стакан воды и, вернувшись в комнату, плеснула Стасу в лицо. Он тем же движением, что и тогда в трамвае, вытер лицо и уставился на неё.
— Ты в состоянии меня выслушать?
— Начинай! Давай, рассказывай мне сказки тыщи и одной ночи. Сказка первая... Давай же! Ну!
Маша плакала и рассказывала. Потом он встал, вышел на балкон, долго курил, потом попросил сва-рить кофе. Выцедив чашку, Стас сказал:
— Спать так хочется.
— Ложись.
Она помогла ему раздеться и уложила на диван. Через несколько минут он уснул. Маша прилегла ря-дом. Сколько она передумала тогда, уставившись в потолок, по которому пробегали полосы света от фар проезжающих машин. Стас заворочался, притянул её к себе и, уткнувшись в шею, зашептал слова любви.
Маша отвечала ему. Она поняла, что только с этим человеком хочет связать свою жизнь.
Стас открыл глаза. Из ванной доносился шум льющейся воды и низкое дребезжание ворчащего по временам крана. Он откинул покрывало и... провёл рукой по лбу. «Ничего не понимаю, — недоумевал Стас, — а ребёнок... Откуда взялся ребёнок?! Она же порывалась мне что-то рассказать. Что же она мне рассказывала? Да, да, да, вспомнил: у неё есть доч-ка... Какой же я идиот! Если женщину любишь, какая разница есть у неё ребёнок или нет!».
Он быстро оделся и незаметно выскочил на ули-цу.
Маша услыхала стук закрывающейся двери, за-вернулась в полотенце и вышла. Увидела пустую комнату, смятую простыню.
«Ушёл. Ушёл!», — стучало в голове. Накинув ха-лат, стащила простыню, понесла в ванную замочить. Разревелась, прислонившись спиной к кафелю, при-жимая простыню к груди, опустилась на пол. «Зачем я это сделала, зачем?» — спрашивала она себя, не осознавая до конца, случившееся.
Вдруг щёлкнул дверной замок. Маша поспешно вытерла глаза, сунула простыню в корзину…
На пороге стоял Стас и, улыбаясь, протягивал ей золотое колечко...

 

АЛЕНЬКИЙ   ЦВЕТОЧЕК
Шипение убегающего кофе вывело её из ступо-ра. Выключила горелку, привычным движением сняла с полки свою любимую чашку, налила кофе и села. Она не помнила, как поднялась с постели, как пришла на кухню, как взяла турку и насыпала кофе. Провал. Видно, по звонку будильника совершила утренний ритуал — на автопилоте, по привычке, выработанной годами. Наблюдая поднимающийся над чашкой пар, она почему-то не чувствовала аромата любимого напитка, да и звуков тоже не слышала. Ей казалось, что она находится в звуконепроницаемом замкнутом пространстве один на один со своей бедой. 
Вчера произошла глобальная катастрофа: разрушился до основания весь её привычный мир. Рухнули стены, годами возводимого, каза-лось, нерушимого счастья. От семейного очага остались лишь тлеющие угольки воспоминаний. Встала из-за стола, так и не выпив кофе, поша-тываясь, как сомнамбула, вышла на балкон. Двумя руками упёрлась в перила, посмотрела вниз.
«Поставить бы жирную точку во всей этой исто-рии, — подумала молодая женщина, и тут же пред-ставила, как будет лежать там внизу, как оборвётся её жизнь, а молодое красивое тело превратится в бес-форменную груду искалеченной плоти, ей ведь нет ещё и двадцати пяти лет  а всё вокруг также, как сейчас продолжит буйно цвести и зеленеть, сиять и щебетать…- Нет, нет, нет, никогда!»  Она вернулась в кухню, присела к столику. «Развод, развод», — не-подъёмным жёрновом заворочалось в голове тяжё-лое протокольное слово.
Она перевела взгляд на противоположный корпус её двенадцатиэтажного дома, стоящего буквой П. В квартире напротив стояла пожилая женщина и разго-варивала по телефону, чуть ниже, на подоконнике сидели мальчик и девочка и смотрели вниз, вот они уже машут мужчине в светлом джинсовом костюме, наверное, отцу, уходящему на работу. Этажом выше расположился старик с трубкой в зубах. В каждой квартире своя жизнь, отдельный автономный мирок. Один радуется этому майскому дню, другой собира-ется на работу и ему безразлично: светит солнце или идёт дождь. Где-то растёт новая жизнь, а кто-то уми-рает, где-то страстно любят друг друга, а где-то рас-ходятся, как они.
На этот раз к жизни её вернул сотовый телефон, настойчиво требуя подзарядки. «Так и наша любовь истощила свой ресурс, а аккумулятор мы, видно, уронили в сером водовороте будней. А когда же это произошло? Когда образовалась трещина, которая привела к разрыву? Когда? Когда?», — её снова пе-реклинило. Сотни раз задавая себе этот вопрос, она не находила ответа.
Встрепенувшись от настойчивого звонка, маши-нально кинулась к входной двери, но за дверью нико-го не было. Вновь раздались сигналы. Это упорно звонил городской телефон. Захлопнула входную дверь, и кинулась к аппарату, держа в руках зарядное устройство. Она так и не подключила его к сотовому телефону.
— Привет, Маха, ну как ты? устроила вчера свое-му сцену?
Это Нинка, самая близкая подруга, от неё у Маши практически не было никаких секретов, та в курсе всего происходящего. Она, собственно, и раскрыла Маше глаза на коварную измену мужа. Прогуливаясь со своим малышом в скверике неподалёку от дома, Нина обратила внимание, как муж подруги высаживал стройную, эффектную блондинку, а затем ехал домой. В другой раз она наблюдала, как блондинка поджи-дала чужого мужа и увидела то, что и рассчитывала увидеть: он её обнял за плечи и поцеловал в щёку! Сомнений по поводу преступной связи у Нины не оставалось, и она немедленно, сочувствуя, доложила об этом своей несчастной обманутой подруге. 
— Да, Ниночка, я сказала ему, что никогда в жиз-ни не прощу измену. Как он ни уверял меня в своей безупречной любви, как не убеждал поверить, что это совсем не то, что я думаю — выставила за дверь, и всё. 
— Ну, а он? — продолжала допрос дотошная Нинка.
— Я ему заявила, чтоб завтра пришёл за вещич-ками. Он сказал: «Ну, что ж» — и, хлопнул дверью. Так бахнул, что погасла лампочка. – Нина услышала Машкино шмыганье —  та сквозь слёзы продолжала описывать подруге события прошедшей ночи. — Сложила ему три чемодана. В одном бельё и брюки, другой с аппаратурой, третий с рубашками и галсту-ками. Веришь, Нинка: каждую рубашку я застегнула на все пуговицы — пусть расстёгивая пуговку за пугов-кой, вспоминает, подлец! До двух часов ночи соби-рала и выставила в прихожку.  — Ну, ты даешь! — восхитилась Нина Машиным терпением и выдержкой, — а я покидала бы все в кучу: пусть сам разбирается.
Маша продолжала:
— А завтра, когда придёт, вытащу чемоданы на лестничную клетку и — до свидания! Закрою дверь навсегда и никогда не впущу обратно. Ни в квартиру, ни в своё сердце! Не прощу никогда.
— Бедная, бедная Машка! А сколько ночей ты не спала из-за него, пока выходила этого негодяя! Да он должен тебе ноги мыть и воду пить, как говорила моя мамочка. Вот чёрная неблагодарность! — возмуща-лась, Нина.
– Я же его любила-а-а-а, — снова завывала Ма-шенька, тронутая состраданием подруги, и так ей за-хотелось уткнуться в подушки Нинкиной груди и за-рыдать в голос, завыть, как голосят деревенские ба-бы. 
Нина это почувствовала и предложила встре-титься в кафешке, где они иногда любили посидеть. Договорились подтянуться к двенадцати. 
На часах десять с четвертью. Только сейчас Маша вспомнила о своём кофе.  Пришлось пить холодный с сырным крекером, да и то просто по инерции: есть совсем не хотелось, даже немного мутило. 
Через два часа Маша уже сидела в кафе и во все глаза выглядывала подружку. Не прошло и пяти ми-нут, как показалась её, внушительных размеров с пышными формами, фигура. Нина отличалась пунк-туальностью. Вон она, звонко выстукивая каблуками, высоко несёт своё женское достоинство шестого раз-мера. После родов её сильно разнесло, а сбросить вес оказалось значительно труднее, да она и не очень комплексовала по этому поводу: «Лишь бы мужу нравилась, а до остальных мне дела нет», — говори-ла весёлая толстушка.
Подруги обнялись, и Нина дала горемыке выпла-кать наболевшую обиду, благо в кафе пусто. Затем они заказали кофе и пирожных трёх видов. У Нины свои, проверенные методы лечения душевных травм и сердечных недугов: шоколад, конфеты, пирожные.
 — Любые сладости избавляют нас от любой го-речи обид и разочарований, — повторила Нинка своё коронное изречение. Оценив по достоинству лаком-ства, Маша уже в который раз подробно изложила наболевшее и что чувствовала в тот злополучный день, в канун их с Аликом свадьбы.
Когда она узнала, что жених, спасая из горящего дома парализованную женщину, получил страшные травмы и ожоги и находится в реанимации, она поте-ряла сознание. Это известие подкосило её в самом прямом смысле, она как стояла, так и упала, словно барышня минувших веков в своём туго затянутом корсете. Свадьба не состоялась, банкет, заказанный в ресторане, отменили. Жизнь устроила Маше первое серьёзное испытание на прочность. «Только бы он выжил, только бы выжил», — повторяла девушка.
Тогда впервые Маша обратилась к Богу. В трёх церквах заказала молебны об исцелении и здравии своего героя, как посоветовали пожилые прихожанки. Подолгу ходила от одной иконы к другой в надежде, что кто-то всемогущий да услышит её мольбы, Алик выкарабкается и счастье ещё вернется к ним. И, надо сказать, то ли просьбы её были услышаны, то ли мо-лодой, жизнестойкий организм жениха оказался сильнее, парнишка пошёл на поправку. Она ухажива-ла за ним: дежурила ночами, мыла, кормила, читала. Матери Алик лишился рано, и Машенька сполна за-меняла ему и мать, и сиделку.   
— А ты знаешь, Маха, что сказал мой Серёга? — перебила Нина поток Машиных излияний, — он ска-зал: «Дурень её Алик, что полез тогда в огонь спасать старуху, она и так была уже не жилец на этом свете, а сам чуть не погиб, покалечился из-за неё накануне свадьбы».
— Да как он может такое говорить?! — взорвалась Мария. — Это же его работа. Он же пожарный…
— Пусть бы другие геройствовали, не завтрашний жених. Глупо! Но это Серёжкино мнение, — поспе-шила заверить подругу Нина.
— А во-вторых, у него благородное сердце, он не мог поступить по-другому. — Упорно оправдывала Маша поступок мужа.
— Ну, и что получилось в результате? Ты почти год за ним ухаживала, как за ребёнком, поставила на ноги, но не прошло и пяти лет после свадьбы, как он заводит шашни на стороне. В зеркало бы посмотрел: шрамы на пол-лица, да он просто страшилище. Не оценить твои ночные бдения в больнице! Урод! Все мужчины таковы, — резюмировала Нина.
— Нинка, я же его не за лицо полюбила! И если согласилась выйти замуж, как же я могла бросить его после того, как он чуть не погиб, спасая жизнь этой женщины? Кем бы я себя ощущала после этого? Предателем! Он ведь такой добрый, честный, поря-дочный. А какой потрясный любовник! Он мне такие слова напевал по ночам, что я просто улетала, — наклонившись к подруге, зашептала разгорячённая воспоминаниями Маша, так как посетителей в кафе прибавилось. 
— Когда я рассказала Серёге про твоего паршив-ца, так он, прикинь, говорит: «Дуры вы бабы, дуры! Мужик перебесится и вернётся, и надо простить, у нас такая физиология, — говорит, — и с этим надо сми-риться, нельзя быть слишком категоричными, разбе-жаться легче всего. Надо понять раз и навсегда, что мы ДРУГИЕ. Принять это как должное!» И знаешь, говорит, что, может, у него с той блондинкой деловое свидание было.
 — Какое деловое свидание? Нет, нет, он умер для меня! Я вычеркну его из своей жизни и начну всё с нуля, — вздыбилась решительно настроенная Ма-рия.
— Точно, молодец, правильно. Ещё встретишь свою настоящую любовь, и может, еще и родишь ре-бёночка. Построишь новую семью! — поддерживала Машу лучшая подруга.
Вдруг переливчато затренькал Нинкин сотовый — это её муж. Маша услышала его командирский голос:
— Ты скоро? Пора кормить! Он орёт, я уже не знаю, что с ним делать!
Их малышу скоро годик, а она всё продолжает кормить его грудью, почти не прикармливая.
Врачи рекомендовали заканчивать с этим, но у рев-ностной матери на этот счёт своё мнение. У Нинки всегда на всё имелось собственное мнение.
Подруги сердечно попрощались. Нина зашагала домой важной поступью, мерно покачивая широкими бёдрами.
Маша выговорилась. Ей стало легче. Доев остатки пирожных (только теперь у неё проснулся аппетит), решила прогуляться по весеннему городу.
Она неторопливо побрела по центральной улице, разглядывая витрины магазинов. Из некоторых с приторными улыбками смотрели пластиковые бес-сердечные и безмозглые манекены.
— «Хорошо бы стать, как они. Бесчувственной. Домой идти не хочется. Совсем одна — ни собаки, ни кошки, ни даже растения в квартире. Дома никто не ждёт. Никому я не нужна».
О ком она теперь будет заботиться? Кого любить?
Вдруг на витрине большого цветочного магазина Маша заметила незнакомое экзотическое растение. Его лепестки горели, словно язычки пламени жёлтым, оранжевым и красным оттенками. Цветок, казалось, улыбался и тянулся к ней своими листьями, будто говоря: я так давно тебя тут жду, возьми меня с со-бой.
— «Аленький…», — пришло ей в голову. И Маша зашла в магазин рассмотреть поближе невиданный цветок. Вот о ком она теперь будет заботиться! Боль-ше ей не надо ни доброго чудовища, ни красавца принца. Хватит! Продавец долго рассказывала об уходе за растением, сообщила название: надо же знать имя того, кого собираешься приручить.
В обнимку с горшком вышла она на улицу, вы-звала такси. Войдя в свой подъезд, и поставив цветок на ступеньки, открыла почтовый ящик. Среди ре-кламных листовок, обнаружила извещение из женской консультации: необходимо срочно явиться к участко-вому гинекологу; и сообщалось о приёмных часах врача. Как же устала она от этих врачей, от всевоз-можных
анализов и исследований. «Нормально, нормально, здорова», — а вот забеременеть всё никак не полу-чалось. Но теперь это уже не имеет никакого значе-ния.
«Заскочу завтра», — подумала Маша.
Поднимаясь в лифте, она прикоснулась губами
к беззащитным лепесткам своего питомца и про-шептала:
— Я буду тебя любить и заботиться о тебе. Вот мы и дома!
Поставила на подоконник, полила. После этого набрала номер подруги, чтобы рассказать о своей по-купке. Нинка одобрила, но сказала:
— Уж лучше бы собачку, та радостно махала бы хвостиком, встречая тебя с работы, прыгала бы и ли-зала в нос от счастья. А с другой стороны меньше пыли, больше кислорода.
Потом подружки, повозмущавшись немного, ещё раз сошлись на том, что все мужики — мерзавцы и негодяи. Им никогда не оценить женской преданности, не понять тонкой женской души… Вечером позвонила Машина мать. Дочь рассказала об измене мужа и о своём решении подать на развод. Мама устало вздохнула и ответила:
 — Не торопилась бы ты, дочка, хотя, конечно, твоя жизнь, тебе и решать. Как велит сердце, так и поступай. — Мать, вообще никогда не вмешивалась в её личную жизнь.
Утром следующего дня она отправилась к врачу. Очереди нет. Постучалась в хорошо знакомую дверь кабинета. Толстая, пожилая врачиха, вечно сидящая за своим столом, поставив ноги в выдвинутый нижний ящик стола, сообщила ей то, что она уже никогда не надеялась услышать.
— Ну, поздравляю, ты беременна.
Когда доктор произнесла это долгожданное изве-стие, будто сотни радуг вспыхнули в безликом тесном кабинетике. Оцепенев, Маша уставилась на картинку, виденную тут сотни раз, изображавшую женщину с ребёночком в животе. Малыш, скрестив ручки и ножки, безмятежно спал в ожидании часа своего явления миру. Неприятная врачиха стала почти родной.
Маша не шла, а парила домой и в душе её щебе-тали разнообразными голосами голубые и розовые птицы счастья. «Какой чудесный сегодня день, как ласково светит солнце, какой удивительный аромат разливается в прозрачном воздухе от цветущих лип и акаций, от молодой травы и нежных блестящих ли-сточков; какие добрые сегодня лица у прохожих и ка-кое чудо, что во мне зародилась крохотная почечка! Она будет расти, расти и превратится в чудесный цветочек  в сыночка или дочку. Вот оно, чудо из чу-дес, и я уже люблю этот маленький цветочек, что бу-дет расти внутри меня». Она не шла, парила над землёй.
Дома её ждал еще один сюрприз. Только пере-ступила порог, раздался звонок. — Маша, ты дома? — задала дурацкий вопрос Нинка. — Что я тебе расска-жу! Сядь, если стоишь. Твой-то сейчас у нас. А мы с тобой и в самом деле дуры. Идиотки конченные. Он всё нам рассказал. Та блондинка — его однокласс-ница. Работает в центре лечения бесплодия. Пред-ставляешь, он осмелился-таки обследоваться! Вышел на знакомую. Вот и всё, никакого криминала! — за-вершила реабилитацию Алика лучшая подруга Нинка.
— Алло, алло! Маша, ты меня слышишь?
Но Маша уже положила трубку.



ИННА И ЯН
— Это говорит Ярослав Яковлевич, — услышала Инна Васильевна жиденький тенорок в своём сото-вом.
— Очень приятно. Инна Васильевна, — предста-вилась она.
— Так вот, Инна Васильевна, — сказал, будто продолжая начатый разговор незнакомец, — я сразу же хочу вам сообщить, что мне нужна женщина с высшим образованием. Я в своё время получил два высших, ныне на профессорской должности в уни-верситете...
— А разве для общения мужчины и женщины необходимы дипломы о высшем образовании? — возмутилась Инна Васильевна, — а как же жизненные университеты?
— Ну, понимаете... э, запамятовал, как вас...
— Инна Васильевна, — отрывисто прервала она.
— Ах, да! Инна Васильевна. Ну, я думаю, мы должны общаться с вами на одном языке, чтобы по-нимать друг друга, у нас должны быть общие интере-сы. Так у вас нет высшего образования? — допыты-вался голос. — Ну ладно, давайте встретимся. У вас приятный тембр голоса. Поговорим... Я хочу посмот-реть на вас.
Договорились о встрече через пару дней. Инна Васильевна, готовая рассматривать кандидатуру по-чти каждого соискателя на место спутника в невоз-вратный мир старости до самой гробовой доски, пы-талась представить себе этого профессора...
Сама она выглядела моложе своих шестидесяти: стильно подстриженная, ровно и естественно окра-шена, в очках не самой дешёвой оправы. В её фигуре не наблюдалось ничего лишнего: ни живота, ни груз-ных бёдер, ни выдающегося бюста. Вырастив двоих детей, рассталась с мужем пьяницей, сошлась с дру-гим, прожила с ним в любви и согласии пять лет и похоронила, но смириться с одиночеством, запереть своё женское естество в четырёх стенах — это не для неё. Полгода назад она, гуляя с девочкой (Инна Ва-сильевна подрабатывала у одной бизнесменши ня-нечкой), познакомилась с хозяйкой клуба знакомств для одиноких, и та пригласила её к себе, пообещав подыскать подходящего холостяка.
Настал день встречи. Инна Васильевна стала со-бираться. Хотя особая надежда на это первое свида-ние её и не грела: первый блин комом — помнила она с детства, да и в голосе профессора слышались ка-кие-то козлиные нотки, которые с его занудностью ничего хорошего не предвещали. Но любопытство было неотъемлемым качеством её жизнелюбивого характера ещё с раннего детства.
Надела любимую юбку, подобрала к ней под настроение кофточку с коротким рукавчиком. Инна Васильевна всегда летом носила одежду с рукавчи-ком и шляпу, на солнце ей категорически запретили находиться после онкологической операции, перене-сённой восемь лет назад. Белые босоножки она про-тёрла молоком. Наряд увенчала широкополой шля-пой с «фантазийными», как объяснила продавщица, цветами. Уже выходя, Инна Васильевна окинула в трюмо свою фигуру критическим взглядом и осталась довольна, конечно, кто-то сказал бы, что белые но-сочки со шляпой не надевают, но ей было глубоко начхать на то, что кто-то скажет. Хотя… Последний штрих — помада в тон цветочков на кофточке. Поря-док! В макияже она всегда придерживалась строгого правила: акцентируем или глаза, или губы. Но так, как после инсульта её левый глаз немного косил и очки она на людях не снимала, то лишь слегка подкраши-вала губы.
Только Инна Васильевна узрела в условленном месте встречи этого профессора, как вспыхнула ру-мянцем, словно семнадцатка, как говорила её ба-бушка.
На нём висели камуфляжные штаны, такая же безрукавка и мятая рубашка. На ногах — растоптан-ные грязные туфли. Брюки топорщились на коленях, и, казалось, их владелец только что вернулся с ры-балки или с дачи. Масляные и ржавые пятна допол-няли его костюм. Щёки серели от седоватой щетины, а о расчёске, похоже, его блёклые волосья давно за-были.
— Вот вы какая, — констатировал Ярослав Яко-влевич, — бесцеремонно оглядывая Инну Васильевну с головы до ног.
Она присела на скамейку, он опустился рядом.
— Вы красивая женщина. Вполне интеллигентного вида. Расскажите о себе. Что вы окончили, чем живё-те?
Инна Васильевна уже поняла, что вообще зря притащилась. Чутьё её не обмануло, и с этим про-фессором ей, наверняка, не по пути. Этот его пунктик по поводу высшего образования, его внешний вид — всё раздражало её, как индюка красная тряпка. И она вдруг, сама себе удивляясь, решилась выпустить пар своих эмоций на этого заносчивого плюгавенького мужчинку.
— Ничего я вам рассказывать не стану, и больше мы никогда не увидимся.
— Но почему же? Вы мне понравились.
— Зато вы мне совсем не симпатичны. Един-ственное, что я вам скажу, Ярослав Яковлевич: вот вы окончили два института, но два предмета, как видно, пропустили.
— Какие такие предметы? — Мекнул по-козлиному Ярослав Яковлевич, — о чём это вы?
— Вам не знакомы такие понятия, как этика и эс-тетика! – отрезала она.
— Это почему же не знакомы? – огорошено спро-сил дачный профессор.
— Вы — начала свой разнос Инна Васильевна, явились на первую встречу с женщиной в таком виде, будто полгода жили у костра в пещере или на даче.
— Да? А я как-то не обратил внимания...
— Настоящий мужчина на первом свидании по-старается показать себя с лучшей стороны... Я вот шляпку надела ради нашей встречи, а вы?.. Даже не посчитали нужным побриться, а требуете от меня предъявить диплом о высшем образовании.
Потрогав щёку и подбородок, Ярослав Яковлевич промямлил:
— Да... но...
Она безжалостно продолжала разносить, про-фессора, как последнего двоечника:
— Вы бахвалитесь своим образованием, но для меня важнее человеческие качества. Вы, —не видя женщину, заранее настраиваетесь против, выставляя своё дурацкое требование. Ведь важно, не сколько ты учился, а чему научился, важно, как ты думаешь и что тебя волнует в этой жизни, чем ты дышишь.
— А знаете... э... — Ярослав Яковлевич, похоже, снова забыл её имя.
— Да уже не важно.
— Нет, знаете, вы мне понравились. Давайте, всё же повстречаемся, пообщаемся... — канючил пещер-ный жених.
— Зато вы мне совсем не понравились и говорить нам больше не о чем.
Инна Васильевна встала, повернулась и, граци-озно поправив свою неизменную шляпку, прошество-вала в сторону троллейбусной остановки. Она шла и успокаивала себя: «Ничего, ничего, где-то же ходит моя половинка, может тоже ищет меня».
Телефонный разговор со следующим претенден-том не вызвал неприязни и, немного поговорив, условились о встрече. Инна Васильевна упомянула ту же скамейку в городском парке, где состоялось её неудачное рандеву.
Два дня стояла неимоверно жарища. Если бы не освежающее временами дуновение ветерка, ну, про-сто — ложись и помирай. Столбик барометра немного упал, да ещё и кости подтверждали приближение циклона.
На ней был сарафан с пелеринкой, прикрываю-щей плечи и дежурная шляпка. Инна Васильевна шла по аллее парка и вспомнила, как лет двадцать назад, в сводках о погоде стали сообщать народу о каких-то гектопаскалях. Она тут же полезла в словари и с ин-тересом прочитала, что гектопаскаль — это историче-ская метеорологическая величина измерения давле-ния, узнала про опыты Торичеллли с трубкой, напол-ненной ртутью, которую он опускал в воду, и часть ртути выливалась. Чем выше оставался столбик рту-ти, тем выше атмосферное давление. Она читала формулы и пришла к выводу: рядовому человеку аб-солютно по барабану, что 1013 гектопаскалей соот-ветствуют 760 миллиметрам ртутного столба.
По ней так достаточно просто сообщить, что ожи-даются или возможны осадки и всё.
Подходя к условленному месту, Инна Васильевна издали заметила своего кавалера. Седовласый муж-чина с солидным брюшком, с тремя гвоздиками в ру-ке, пристально вглядывался в каждую проходящую мимо женщину. Приблизившись, Инна Васильевна улыбнулась и это было сигналом для ожидающего. Мужчина тяжело встал навстречу и вручил свой, бо-лее чем скромный букет.
— Это вам в знак нашей встречи.
— Спасибо, — взяла цветы Инна Васильевна, — милые гвоздики, Михаил Иванович, спасибо.
Честно говоря, гвоздики она терпеть не могла: они напоминали ей о празднике Октябрьской революции и о похоронах.
— Давайте погуляем по парку, — предложил тол-стячок.
Чистенькая, но застиранная рубашка чуть не ло-палась на его животе, чёрные туфли не первой мо-лодости сверкали, как новые. Потёртые джинсы с тщательно отутюженными стрелками и гладко вы-бритые щёки подкупали. Очень ценила Инна Василь-евна в мужчинах аккуратность и чистоплотность. Он подал ей кренделем согнутую руку и повёл на про-гулку. По дороге говорил в основном он. Жаловался на ненасытную бывшую жену, требовавшую с него денег, денег и ещё денег, на детей, забывших родного отца, на государство, отправившее на пенсию с ми-зерным содержанием, на соседа, с которым вечно воюет из-за межи, на погоду, так как перед дождём ломит затылок и вообще голова трещит, как с похме-лья.
— ... хотя я, знаете ли, Инна Васильевна, никогда не злоупотреблял алкоголем, — сказал Михаил Ива-нович, делая ударение на «а».
Потом он сводил её в кино и, проводив до дома, пригласил к себе в гости. Он работал охранником на каком-то предприятии: сутки дежурил — двое дома.
— У меня свой домик, садик-огородик, чистый воздух... Пожалуйста, приезжайте ко мне, Инна Васи-льевна, я вас встречу.
Через два дня Инна Васильевна торопилась на свидание, как в пятнадцать лет, летела, как моль на шубу: зарыться в тепло, свить гнездо... Ей так хоте-лось душевного уюта и надёжного мужского плеча.
 Села в маршрутное такси и поехала в дачный посёлок к Михаилу Ивановичу. Её несколько смутил тот факт, что он почти не интересовался её личной жизнью, но списала это на своего рода смущение и неловкость при первой встрече. Она ехала и пред-ставляла себе столик с бутылочкой шампанского, цветы, коробочку конфет. Представляла, что это ско-рее всего будет «Птичье молоко». Она живописала себе романтическую атмосферу предстоящего сви-дания, потому что ей так этого хотелось. Ей казалось: она ещё «этого достойна», как пафосно говорилось в рекламе с экрана телевизора.
«Седой», как она его про себя называла, дей-ствительно встретил её на остановке, но... домашнее тряпьё и галоши на босу ногу — атрибут российского селянина, сообщили ей о тщетности надежды на ро-мантическое свидание.
— А я поливал огород, — заявил кавалер, пере-хватив её невольный взгляд, задержавшийся на его голых тонких ногах.
— Это нужное дело. Такая засуха стоит... — успокоила хозяйственного толстяка гостья.
— А вот мы и пришли! — Он указал на маленький одноэтажный домик из красного кирпича за забором, покрашенным голубой краской. Пёс, каких в деревне называли волкодавами, до предела натянув цепь, захлёбывался злобным лаем.
— Молодец, молодец, Пират, — похвалил хозяин своего сторожа. — Постой здесь, — сказал он Инне Васильевне.
Хотя в прошлый раз они говорили друг другу «вы» и на брудершафт ещё, вроде бы, не пили.
— Я щас.
Сквозь просветы в заборе она видела, как хозяин отвязал собаку и увёл на задворки.
— Теперь проходи, — пригласил он гостью, ши-роко распахнув голубую калитку. Во дворе росла ста-рая раскидистая яблоня, на её нижних ветках сидели несколько кур, чёрный петух с хвостом, переливаю-щим бензиновыми разводами, деловито грёб лапой землю.
Перешагнув через порог, Инна Васильевна тут же вступила в собачье дерьмо. И уже наверняка знала, чем эта встреча закончится.
— Вытри вот здесь о травку, — посоветовал Ми-хаил Иванович, ещё и пожурил: — как же ты так не-осторожно!
Инна Васильевна брезгливо чистила туфлю, а землевладелец хвастался свежим яичком к завтраку, виноградником, скважиной, в которой очень вкусная вода:
— На, вот, попробуй, какая у меня тут водичка, не то, что из городского водопровода!
Но ей почему-то именно в этот момент пить не хотелось.
— Проходи в дом, — позвал он, — я тут рубашки замочил...
Инна Васильевна прошла в дом. На узенькой ве-рандочке стояла газовая печка с баллоном, старень-кий, чтоб не сказать ископаемый холодильник, столик и две табуретки, на одной — корыто с замоченным бельём, на полу миска, видимо для кошки. В комнате царил полумрак после яркого солнца.
— Проходи в комнату, располагайся, будь как дома, — пригласил хозяин и открыл дверь в комнату.
Ни накрытого стола с шампанским, ни конфет, ни цветов не было и в помине. Она стояла и пыталась угадать, что будет дальше, но действительность сра-зила гостью наповал.
— Я тут подумал, пока я съезжу за хлебом, ты может, постираешь мои рубашки, а потом пообедаем. Я суп из рыбных консервов сварил.
И именно в эту минуту прозвенел спасительный звонок. Звонила по её же просьбе подруга, она была в курсе свидания и звонок — условленный.
— Да что вы говорите! — С наигранным испугом в голосе воскликнула Инна Васильевна. — Затопило? Сейчас же выезжаю! Хватаю такси и через полчаса буду. Ай, ай, ай! Вы представляете, наверное, забыла кран закрыть. У нас иногда отключают воду, а я не проверила. Извините, мне придётся поторопиться. — И ринулась к выходу.
— Да как же так? Только приехала и уже уезжа-ешь... Я провожу? — без особого энтузиазма предло-жил он.
— Нет, нет, нет, не надо. Я бегом, сами понимае-те, вода хлещет!
Инна Васильевна выскочила из калитки и побе-жала. Только завернув за угол, пошла шагом. Спе-шить ей было совершенно не обязательно. Она набрала номер звонившей подруги, поблагодарила за звонок.
Даже не в том дело, что стирать грязное бельё малознакомого человека никак не входило в её пла-ны. Может быть то, что он похвалил своего кобеля за то, что тот облаял гостью, может то, что по двору раскиданы собачьи и куриные экскременты, а может какой-то неприятный запах — весь этот букет, всё вместе взятое напрочь отбило у неё охоту к даль-нейшему общению с этим человеком.
На следующий день, когда он позвонил, узнать какими силами она ликвидировала потоп, Инна Ва-сильевна честно призналась, что никого она не зали-ла, и вообще она живёт на первом этаже и воду у них никогда не отключают.
— Но почему же ты сбежала от меня?
— Я расскажу вам, Михаил Иванович. Пред-ставьте, я пригласила вас к себе... Вы можете пред-ставить с какими мыслями вы спешили бы ко мне, какие картины рисовало бы ваше воображение?
— Хо-хо-хо! Да, я представил бы...
— Так я продолжу с вашего позволения. Только вы на порог, а я вам в руки отвёртку: почините-ка, Михаил Иванович, мне вот эту розетку и вот тот вы-ключатель, а потом я вас накормлю борщом.
В трубке некоторое время слышалось сопение, а потом он стал говорить, что раз она пришла, то он думал, что она уже совсем его и никуда не уйдёт и ещё что-то в таком роде...
Инна Васильевна отключила телефон и вычерк-нула номер два из своего списка претендентов.

Встретившись с третьим кандидатом на долж-ность попутчика в страну Старость, Инна Васильевна отшила его после второй же, сказанной им при личной встрече фразы. По телефону жених так вдохновенно и красиво говорил о взаимной поддержке и опоре, о скромных радостях жизни, оставшихся на их веку, что она сердцем услышала его тоску по женской заботе и ласке, и поспешила на этот зов. Она сама примерно так же рассуждала: так важно не утратить чувство удивления проявлениями жизни. Ведь сейчас даже подъём утром с постели начинается с болей, а впе-реди ещё неизвестный отрезок нити жизни. И когда его обрежут,  одному Богу известно. Как важно те-перь не зациклиться на своих болячках, а находить приятные моменты от общения с людьми, от красивой картины, замечать тёплые цвета осенних листьев, удивляться симметрии резных снежинок на ладони...
На встречу приковылял недобитый параличом, но искренне верящий в то, что женщина создана Все-вышним для служения и помощи мужчине в его делах и услады его очей.
Он расспросил её о причине развода и о смерти бывшего мужа, о состоянии её здоровья, а в конце беседы заявил:
— Вы очень симпатичная женщина, Инна Василь-евна, — пробормотал он, тряся правой рукой, опира-ясь левой на палочку, — но я не предпочитаю женщин в очках.
— Ах, вот оно как?! — протянула Инна Васильев-на, — не сильно расстроившись, — бывает. Желаю вам встретить свою дальнозоркую. Прощайте.
 Вечером Инна Васильевна села к столу, где ле-жал планшет с пазлами. Она уже неделю складывает «Качели» Ренуара. Картина состоит из тысячи пазлов. Её очень успокаивает это занятие.
Два Ренуара: «Зонтики» и «Танец в Буживале» уже в рамочках висят на стене. Ей очень близок этот французский импрессионист с его танцами, качелями, катаниями на лодке — в её жизни так не доставало праздника. Женские образы и очаровательные личики детей трогают какие-то нежные струны её души и умиляют до слёз. Её руки подыскивают подходящие, перламутровых оттенков кусочки художественной мозаики, а мысли все о сегодняшнем свидании. Она сама перенесла инсульт, сама почти инвалид, но не испугалась бы никаких трудностей, случись что с её близким человеком. А стать нянькой самодура, — из-вините. «Я не предпочитаю женщин в очках»! Трух-лявый пень и туда же! Неприятная взвесь кружилась в её душе и никак не могла выпасть в осадок.
Она запуталась в бантиках, идущих вдоль всего платья дамы, стоящей на качелях и расстроилась. И вдруг у неё возникла мысль, что её жизнь состоит из таких же кусочков и если уж она утратила какое-то их количество, цельной и гармоничной картинки уже не получится — оставшиеся пустоты заполнить уже не-чем. А сейчас она пытается составить картину, со-единив свои пазлы с пазлами чужой жизни, которые ни по рисунку, ни по колориту совершенно ей не под-ходят.
Отставила планшет и пошла готовиться ко сну. Легла, взяла книгу. Через несколько минут отложила, когда поняла, что читает только глазами. Она гнала от себя мысли об одинокой старости, так хотелось ве-рить, что одна не останется, только как найти того, кто ей нужен и которому нужна именно она?
Как всегда, Инна Васильевна пропустила самое интересное. В прошлую субботу, когда она лежала с приступом гипертонии, состоялась регистрация брака пары, познакомившейся в их клубе. Молодые были не молоды, но рады, что нашли своё счастье. Они при-везли торт и шампанское, потом пили чай.
— Жаль, что тебя не было, — рассказывала Ва-лентина — знакомая по клубу. — Было весело, прав-да мужичков маловато.
— А я провалялась весь день с кризом. Каких только имён не бывает, да? — пошутила Инна Васи-льевна, — к сожалению, с банальным гипертониче-ским кризом, но не будем про болячки. Расскажи лучше, как у тебя с тем Петровичем? Такой солидный и, видно, обеспеченный, ты говорила у вас вроде бы наклёвывается?
— В том-то и дело, что обеспеченный.
— что-то не заладилось? Расскажи, если хочешь.
— Да что рассказывать? — начала Валентина, — поначалу всё было лучше не придумаешь: и цве-ты-конфеты и кино-ресторан. Потом сказал, что решил познакомить меня со своими: отцом и сыном и при-гласил к себе. Жену похоронил пару лет назад. Представь: трёхэтажный коттедж, на третьем этаже — солярий. Во дворе бассейн, сауна, в доме камин — я в таком шикарном особняке сроду не была.
— Раз собрался познакомить с родными, значит намерения серьёзные.
— И я так думала, точнее так оно и было, да не совсем так, как мне хотелось бы.
— Ну не тяни!
— Слушай же. Ещё до поездки он спросил меня: «Можно я буду называть тебя солнышком? Мне так нравятся эти твои рыжие кудряшки!». Я ответила, что не возражаю, что это даже приятно «солнышко», — почему бы и нет.
— Мне бы тоже понравилось: «солнышко»... — Мечтательно произнесла Инна Васильевна. — Ну, продолжай, продолжай.
— Так вот, приехали мы, значит, в его загородный дом. Познакомил с сыном и с отцом. Отец на инва-лидной коляске — ноги не ходят, сын — приятный молодой человек — внимательный, обходительный.
Поужинали. Сижу у камина в кресле — Божья благодать. А он всё: «солнышко» да «солнышко», ноги пледом укрывает. Сижу, а сама думаю: три мужика в доме, а хозяйки нет. Так жалко стало. Тут Петрович и говорит: «Генка сауну затопил, пойдём попаримся!». А я же отродясь не парилась — не выношу духоту — сразу: брык и в обморок, да и онкологи запрещают. «Нет, спасибо, я не пойду, мне нельзя». Ну, тогда мы сами. Пойдём, Генка с тобой, пожалуешь меня ве-ничком!» И пошли они в сауну. А я сидела, сидела и надумала немного подмарафетиться. Зашла в пред-банник и слышу, как Петрович что-то бубнит сыну. Уловила только: «... мартышка, да мартышка...», а потом Генка и говорит: «Папа, ну зачем ты так? По-моему, порядочная женщина, симпатичная, а ты «мартышка». Потом, представляешь, этот Петрович выдал фразу, которая сразила меня наповал. Он сказал: «Да у неё ведь нет жилья, она всё стерпит. Ей ведь деваться некуда». Я потихонечку вышла. Тут уж не до марафета, вернулась в кресло. Думаю, да, мой дом достроят лишь к концу года, но я же не бомжиха, если работаю няней с проживанием, ведь в жизни всяко бывает. Так тебе, милый мой, нужна дармовая домработница, чтобы убиралась в твоём трёхэтажном дворце, да у плиты стояла. То-то я думаю, что это он всё расспрашивает: как готовить то, да это? Экзаме-новал, гад.
— И что же дальше? — Инна Васильевна слуша-ла и подумала, что и с ней могла произойти такая же история.
— Вышли они из парилки. Оба красные, как ва-рёные раки. «Давайте чай пить!» — а я говорю сыну: «Гена, отвези меня домой, пожалуйста», а он: «Оста-вайтесь у нас, Валентина Ивановна. Да и выпил я уже. У нас ведь места много. Наверху три спальни, выбирайте любую». Тут и Петрович встрял с выпу-ченными глазами, ещё больше стал похож на варёно-го рака: «Что случилось солнышко, ты же не собира-лась сегодня уезжать? Тебе нездоровится?» Я ничего ему не ответила. Попросила Гену показать мне спальню. Он проводил. Легла. Долго ворочалась. Даже всплакнула от обиды: ведь так мягко стелил!
Утром раненько поднялась. Гена пьёт чай на кухне, ему на работу. Я попросила его подкинуть меня в город к трамваю. Появился Петрович.
«Солнышко», куда же ты так торопишься? Когда же мы увидимся?» А я говорю: Никогда мы больше не увидимся. Прощайте, найдите себе другую мартышку!
Вот так один вечер я была Золушкой, то есть Солнышком в чудесном дворце, а потом пробило полночь, а рядом тыква.
— Забудь, — посоветовала Инна Васильевна, — значит не твой. Не унывай, будем искать! «Любви все возрасты покорны, её порывы благотворны» — как сказал классик.
С Яном Семёновичем она познакомилась всё в том же парке.
Пары пожилых людей танцевали под музыку своей молодости — шлягеры тридцатилетней давно-сти. На нижних ветках липок и клёнов, окруживших танцевальную площадку, дожидались своих вла-дельцев сумочки, ридикюльчики и всевозможные цветастые пластиковые пакеты.
Инна Васильевна, натанцевавшись, присела от-дохнуть на широкую парковую скамью. Рядом сидел прилично одетый, с красивой благородной сединой мужчина, по виду — ровесник или чуть старше.
— Ну и пекло же сегодня, — обратилась к соседу словоохотливая Инна Васильевна.
— Да, жарковато, — согласился незнакомец.
— Чего скучаете?
— Да я, собственно, и танцевать-то не умею.
— А желание есть? — допытывалась она.
— Желание-то есть, а вот партнёрши нет.
— У меня тоже партнёра нет. Не вижу проблемы. Было бы желание. Я, думаю, подойду, — игриво предложила себя Инна Васильевна.
И тут они посмотрели в глаза друг другу.
В это время зазвучала музыка: — «Для меня нет тебя прекрасней...».
— Пойдёмте, попробуем. Я уверена, что у нас получится.
— Рискнём, — сказал он.
И они, обнявшись, неторопливо задвигались на одном месте под звуки старой песни. Разговорились, расспрашивая друг друга о житье-бытье. Он всю жизнь преподавал в школе историю. Сейчас, когда история перестала быть чем-то стабильным и до-стойным уважения, он стал вести военное дело, жи-вёт один в однокомнатной коморке, дочка замужем в другом городе, пенсия мизерная.
Танец окончился. Ян Семёнович проводил даму до скамейки. Посидели. Договорились о встрече в следующую субботу, обменялись телефонами.
Вечером Ян Семёнович позвонил:
— Инна Васильевна, чем занимаетесь?
— Поужинала, взяла Набокова, сижу на диване, читаю. Я недавно, к своему стыду, его для себя от-крыла и восхитилась. Прочитав в своё время «Лоли-ту» — невзлюбила и ничего больше не читала.
— И с чего же вы теперь начали?
— Читаю «Дар» и просто в восторге. Какой яркий, живописный язык!
— А я тоже, представляете, сижу на диване, только с Ремарком, попался в руки «Чёрный обелиск» — решил перечитать.
— Как ни странно, я только что закончила этот роман. «Почему все люди не могут быть просто счастливы...» — Помните? «... Может быть, потому, что тогда Господу Богу было бы скучно...»
— «Если бы все были счастливы...» — подхватил Ян Семёнович, — «... никакой Бог не был бы нужен...», — а вы были счастливы, Инна Васильевна?
— Я и сейчас счастлива. Я живу и мир прекрасен!
— Так уж и прекрасен?
— Каждый создаёт мир в своей голове.
— А я счастлив, лишь когда с человеком, ради которого стоит жить.
— А у вас есть такой человек?
— Думаю, что появился.
Инна Васильевна смутилась, не нашлась что от-ветить, пожелала спокойной ночи и отключила сото-вый.
Её сердце, как молодое, скакало кузнечиком. Как он ей понравился! Она боялась сглазить своё счастье. Боялась позволить себе размечтаться. «Неужели любовь с первого взгляда может нагрянуть и в таком возрасте?» А почему бы и нет? Она никогда не гна-лась за состоятельными мужчинами, искала взаимо-понимание — близкую душу. Маленькая пенсия, ми-зерный оклад — да, ерунда. У неё тоже пенсия, и подработка неплохая. Если сойдутся, его однушку можно сдавать или продать. Если сложить их доходы можно вполне безбедно прожить, ещё и попутеше-ствовать скромненько, ну, там Турция, Греция, Египет.
С такими мыслями она уснула. Дальше события понеслись, как в кино. Она позвонила ему утром, но он не ответил. И в течение дня ни звука. «Сглазила. Размечталась,» — корила себя Инна Васильевна. Три дня он не давал о себе знать. На четвёртый  рано утром его звонок. Инна Васильевна дрожащими ру-ками схватила телефон.
— Алло, Инночка, простите, что не звонил, я в больнице. Сердце, знаете...
— Да что же ты раньше не сообщил? Где ты? В какой больнице? Что тебе привезти?
— Побриться бы. Меня прямо из школы увезли.
— Через полчаса буду, — прокричала она.
Расспросив, в какой он больнице находится, Инна Васильевна заметалась по квартире. Что взять? Что купить?
По дороге заскочила на рынок. Её взгляд при-влекли крупные краснобокие яблоки. В продуктовом схватила пачку печенья, минералку, упаковку разовых станков, всё для бритья.
Прибежала в больницу, нашла кардиологию, вы-просила белый халат. Пока разыскала палату, вся взмокла, щёки раскраснелись. Она бежала к нему, как девчонка на первое свидание. Остановилась переве-сти дух и успокоить сердце. Поправила наспех воло-сы. Открыла дверь и тут же встретилась с его глаза-ми. Он ждал её с той минуты, как позвонил. Сколько радости было в этих глазах...
С того дня она навещала его регулярно, и с каж-дым днём они становились всё ближе и ближе.
После выписки привезла его в свою двухкомнат-ную квартирку и окружила теплом и заботой, и он по-шёл на поправку.
Через неделю казалось, что они всю жизнь про-жили вместе и роднее никого нет. Однажды Ян Се-мёнович и говорит:
— Надо бы на дачку съездить.
— Ты не говорил, что у тебя есть дачка. Давай съездим. Тебе не помешает свежий воздух.
— Тогда собирайся, а я вызову такси.
— Может, на автобусе? — предложила Инна Ва-сильевна.
— Нет, от автобуса там далеко идти.
Она полезла в кладовку, отыскала старые гало-ши, старые брюки, собрала «сухой паёк». Он смотрел на её хлопоты и улыбался.
— А тяпку взять, или у тебя там найдётся?
Он рассмеялся:
— Есть, есть и тяпки, и грабли, и вилы.
— Ну, хорошо, хорошо.
Когда вышли из подъезда, такси уже подкатило. Таксист почему-то назвал Яна Семёновича по имени и они всю дорогу проговорили о каких-то общих зна-комых, о рыбалке и охоте.
Ехали около часа. Показались дачные домики и коттеджи. Свернули в зелёный рай и остановились у двухэтажного из белого кирпича особняка за высоким забором.
— А вот и моя дачка, — сказал Ян Семёнович, выходя из машины и подавая ей руку.
— Да это целая вилла!
— А я и говорил, что вилы у меня есть, — улыб-нулся Ян Семёнович.
 Оказалось, что Ян немного слукавил, выдавая себя за бедного учителя истории. Он полковник в от-ставке с довольно внушительной пенсией, с двух-этажным загородным домом, но, самое главное, с молодым горячим сердцем. В школе работал для души, так сказать. Кстати и танцевал он прекрасно. Просто в этот раз в день знакомства решил приме-нить другую тактику и не открывать женщине своих карт раньше,  чем узнает и полюбит избранницу.


ЛЮБИМЫЙ СЫН
Семёновна, сидя в продавленном кресле, вяза-ла шарфик из собачьей шерсти для лечения радику-лита. Мыслями она была в прошлом. Звук разбитого стекла на кухне заставил старушку вздрогнуть.
 — Да что же это такое? Ну негодники, погодите у меня! — возмутилась она, отложила вязание и, взяв стоящую рядом палку, с трудом поднялась с кресла. Уставшая поясница не давала выпрямиться, и она, похожая на большую букву Г, решительно поковыля-ла за порог. «Да сколько ж это будет продолжаться?! Мало того, что галдят, стучат под окнами, так ещё стёкла бить?! Хватит с меня! Уши-то щас надеру, бу-дете знать!» Семёновна распахнула калитку и, по-трясая в воздухе суковатой палкой, погрозила:
— Вот я вас! Кто это сделал?
Соседские мальчишки шести-восьми лет кинулись врассыпную кто куда. Лишь один самый маленький стоял, словно заколдованный и во все глаза глядел на приближающуюся угрозу в виде Бабы Яги с клюкой в руке.
Семёновна, настроенная по-боевому, подошла к виновнику происшествия, узловатыми сухими
пальцами взяла его за розовое в лучах заходящего солнца ухо и чуть сдавила.
— Это ты сделал? Это ты сделал? Отвечай! – вопрошала она мальчонку.
Карапуз не мог вымолвить ни слова. От страха и боли губы стали кривиться и дёргаться, закапали первые слезинки.
— Кто мне теперь окно вставит? Кто? — распа-лялась старушка, не выпуская розового ушка ребёнка. — Вот пускай твой папаша и вставляет! Я его научу сына-то воспитывать! А ну, веди меня к родителям! Где ты живёшь?
Семёновна была разгневана: ведь теперь, чтоб окошко застеклить, пол-пенсии вынь — да положь. Разволновалась до трясучки. Малыш, звучно шмыгая, указал в конец улицы. Другие «футболисты», попря-тавшиеся кто куда, выглядывали, исподтишка наблюдая, что будет дальше.
— Пошли, пошли! — сказала старуха и, отпустив ухо, легонько подтолкнула ребёнка в спину. Теперь малыш заревел в голос.
Семёновна была страшно расстроена и в то же время торжествовала, стараясь не обращать внима-ния на потоки детских слёз.
— Вот я на месте твоих родителей выпорола бы тебя как следует. Чтобы знал, как себя вести на ули-це. Чтоб впредь неповадно было стёкла людям бить.
Мальчик плакал.
Тут Семёновна глянула на ребёнка другими гла-зами. Тот покорно шёл, опустив стриженную ёжиком голову, размазывая слёзы по мокрым щекам.
— Я-то своих никогда не била, — почему-то вдруг сказала она, — ни пацанов, ни тем более дочку. А ты чей будешь?
Мальчик молчал.
— Как твоя фамилия? Кто твой отец?
— Не знаю, — глубоко всхлипнув, ответил ма-ленький проказник.
— Не знаешь, как фамилия? Такой большой мальчик уже должен знать.
Только сейчас Семёновна заглянула в глаза нарушителю её спокойствия, причинившему к тому же материальный ущерб.
— Лидин моя фамилия, — всхлипнув, признался задержанный.
— Ну вот, вспомнил, а говоришь не знаешь. А папку как зовут?
— Нету у меня папки.
Малыш перестал плакать. Он посмотрел прямо в лицо Семёновне, и в его глазах она прочитала чув-ство большой обиды от этого первого в его маленькой жизни горя, сегодняшнего физического унижения.
— Бросил он нас с мамкой.
Сердце у Семёновны сжалось и жажда возмездия мгновенно отступила.
Она положила свою большую жёсткую руку на стриженый ёжик мальчугана и, сменив гнев на ми-лость, ласково спросила:
— А тебя-то как звать?
— Веня. А мальчишки веником дразнят, — вдруг пожаловался маленький разбойник пожилой жен-щине.
— Вот я им задам! — Семёновна потрясла в воз-духе своей палкой. — Веня, Венечка — какое хорошее имя, редкое. Вениамин значит — любимый сын. А маму твою как зовут?
— Мама Лена, — ответил Венечка. — Мы живём на квартире у деда Васи. Моя мама работает в мага-зине.
Тут Семёновна вспомнила, что в продуктовом магазинчике недавно появилась новая молодая про-давщица.
Всегда улыбчивая, приветливая, уважительно разговаривает даже с такими занудами, как Егоровна — её соседка справа.
«Вот уж холера, прости Господи», — подумала она о товарке.
— Так значит это твоя мамка такая красивая?
— Да, она самая красивая, — с гордостью под-твердил ребёнок и глазки его просияли.
— Ой, — сказала Семёновна, — что-то я так устала. Давай-ка присядем тут.
Она опустилась на лавку перед домом Кузьминых и усадила мальчика рядышком. Венечка внимательно рассматривал морщинистое лицо чужой бабушки. А она вдруг вспомнила своих выросших детей, разле-тевшихся из дома, как оперившиеся птенцы из гнезда, ставшего однажды тесным. Они сами уже теперь ро-дители. А у внучки Иринки малец-то таких же лет примерно будет. Правнучек мой, — с гордостью по-думала Семёновна.
— Сколько годков тебе, Венечка?
— Почти семь. Скоро в школу пойду. У меня уже и ранец есть, — словоохотливо сообщил он.
Семёновна погладила чужого внука по голове.
— Ты и читать небось уже можешь?
— Да, могу. По слогам.
— Вот умница! Неужели и счёт знаешь?
— До ста! — сиял довольный собой Венечка.
— Ну, молодец!
Тут прямо к ногам старушки, чуть не стукнув мальчика, упало с ветки краснобокое яблоко. Венечка спрыгнул с лавочки, поднял его и посмотрел на ба-бушку.
— Бери, бери, только помой дома.
Семёновна беспокойно заёрзала:
— Ой, Венечка, я, кажется, калитку не закрыла — все цыплята разбегутся. Я пойду. И ты домой беги. Ты меня не бойся, приходи, я тебе груш дам. У меня та-кие груши — мёд! Ну, беги, беги домой.
Она ещё раз погладила Венечку по головке и, за-держав в своей руке его маленькую ладошку, указала в сторону хибарки хромого Василия.
— До свидания, Венечка. Да бог с ней, с этой форточкой. Лето на дворе.
«Может, и моего правнучка кто пожалеет, — по-думала Семёновна. — Какой он? Хоть бы карточку прислали». И ей почему-то показалось, что он похож на этого желторотого воробышка — Венечку.
Еле доковыляла Семёновна до своей калитки. Никаких цыплят, конечно, у неё давным-давно уже нет. И никакой живности, кроме кошки с котятами, да старой подслеповатой дворняжки в её хозяйстве не водится. По мере того, как немилосердный артроз брал верх над работящей, некогда неутомимой жен-щиной из породы тех, что и коня на скаку остановят, скотины на её подворье становилось всё меньше и меньше. И вот уже второй год, как даже на курочек сил не осталось.
Первым делом, опустилась Семёновна на диван, положив ноги на вышитые подушечки. Но недолго она отдыхала. Поднялась, достала из шкафа толстые се-мейные альбомы, расставила фотографии детей и внучки, села в своё любимое кресло и принялась за прерванную работу. Временами она поднимала го-лову, смотрела на фото сыновей, и говорила: а пом-нишь? И яркие воспоминания живо вставали перед ней, будто это было только вчера...
Долго этой ночью не могла уснуть Семёновна. Ворочалась с боку на бок и думала: эх, ещё пару лет назад я могла бы сама съездить к детям в гости, а теперь только остаётся ждать и надеяться, что её старенький домик однажды обрадуется вместе с ней нагрянувшим дорогим гостям, как шаловливый вете-рок будет бегать за ними, колыша на дверях тюлевые занавески. Она затворит сдобное тесто и напечёт пи-рожков каждому с его любимой начинкой.
 


КОНТРАПОСТ
Студенты воспринимали их, как жирафа с анти-лопой из песни Высоцкого. Только антилопой был Николаша, а жирафом – Лизочка. Уже два плода их трепетной любви зрели на фамильном дереве стран-ной пары. Мальчишечка с голубыми байкалами глаз, с милыми ангельскими кудряшками; и девочка — вы-литая мама: ручки-палочки, ножки-скакалочки, с бе-лёсыми волосиками и губками бантиком.
Работали Лиза и Николай в художественном учи-лище. Она преподавала живопись, он пластическую анатомию. Там их величали: Елизавета Петровна и Николай Иваныч. Лиза была творческой личностью со свойственной этим людям неординарностью мышле-ния, а отсюда и поведения. Как учитель, Елизавета Петровна была абсолютный ноль и даже меньше. Ставила натуру и всё, пишите, как хотите. Но хоть бы не мешала! А то, например, заметив на холсте второ-курсника только понюхавшего растворителя и мас-ляных красок из тюбиков, понравившееся ей сосед-ство красок, созывала всех и, с жестом умиления го-ворила:
— Вот, вот, вот, посмотрите, как красиво! Как бесподобно написано это место.
Вся группа отходила от своих мольбертов и пя-лилась на этот шедевр в рамках начатой вчера живо-писной работы, рассчитанной на сорок часов. И всё! После этих слов делающий робкие шаги в живописи студент впадал в ступор. Как писать дальше? Ведь работа только начата, а что делать с этим ше-девральным кусочком? От педагога, как вести работу дальше объяснений не следовало. Или могла на первом уроке подойти и полчаса восхищаться про-порциями подрамника, натянутого для новой работы. Ей нравились полотна ближе к квадрату. Но это не так страшно. как-то даже вдохновляло.
Воспитанием их отпрысков занимались родители Николаши. Лиза же снимала мастерскую в подвале старинного дома и там творила. Излюбленной её те-мой были портреты любимого Николаши и детей. Она всегда изображала мужа с гипертрофированно боль-шими, в пол-лица синими глазищами. Прямо, как у «царевны-лебедь» Врубеля. И дети выходили такие же глазастые, как папочка.
Николаша же, то есть — Николай Иваныч был, что называется, «учитель от Бога». Он разжёвывал ма-териал и вкладывал знания в пустые кубышки сту-дентов с такой любовью к своему предмету, что даже посторонний, раз прослушав его лекцию про мыщел-ки, атланты и эпистрофеи, до конца дней запоминал эти специфические анатомические термины.
Если пару видели вместе, они непременно шли — рука в руке. Все понимали — это любовь. И никто не мог даже предположить, что светоч этой трепетной любви уже еле теплится и скоро-скоро совсем погас-нет.
Прозвенел звонок на перемену. Впереди ещё один урок живописи. Студентка четвёртого курса — Оля, подошла к раскрытому настежь окну. Натурщик — бывший военный лётчик по кличке Фюзеляж (всем частям своего тела он давал называния деталей са-молёта) набросив халат, сидел в углу на стуле. Май-ский ветерок сквозняком выносил из класса терпкий запах масляной живописи. В зависимости от достатка, будущие художники в качестве разбавителя исполь-зовали кто что мог. Одни писали на скипидаре, кто-то на пинене, третьи на льняном масле, на уайтспирите, другие на различных лаках, совсем нищие  на масле из-под рыбных консервов. (Консервы, естественно, съедались). Вдруг за спиной Оля услышала заговор-щический голос Фюзеляжа:
— Наша Шкапа-то на футбол ходит! — Он терпеть не мог Елизавету Петровну, поэтому иначе не назы-вал, намекая на высокий рост и плоские фас и про-филь.
— Ну и пусть себе ходит, — удивилась этому со-общению Оля, — если нравится.
— Чё притворяешься, будто маленькая, — не унимался досужий сплетник, — мяч проглотила, но забил его не Николашка!
Оля обомлела, наконец догадавшись о чём идёт речь, а он не унимался:
— Выходит, рога наставила Шкапа Николашке. Вот так-то!
Оля не была балаболкой, поэтому эта весть раз-неслась без её участия. Она даже догадывалась, кто та сорока, что хвостом раструсила новость о рогах любимого преподавателя. Она стала замечать, как его синие очи приобретали бездонную глубину, а угольные брови почти сомкнулись над переносьем. Он жух на глазах, как портрет, написанный на плохо загрунтованном холсте.
Лизочка, напротив, цвела и пахла. Ну, конечно, не фиалками, а растворителем и всякими там лаками, и всем, чем полагается пахнуть вдохновенно пишущему живописцу. В её творчестве начался новый период. Теперь она принялась кистью воспевать природу родного края. Изобрела красочную декоративную манеру письма и выдавала шедевр за шедевром. Критики хвалили и художница ликовала, воспарив над серостью будней.
Широкой кистью, длинными мазками, не смеши-вая красок — открытым цветом лепила она поля, ле-са и реки, цветы и улицы родного города. Некоторым её полотна действительно нравились — свежая струя.
На уроках, кое-как поставив задачу, садилась, переплетя длинные ноги невообразимым образом, в сторонке и загадочно улыбалась.
Николай Иванович вошёл в класс. «Тема сего-дняшнего урока: контрапост. Этот применяемый в ис-кусстве специальный термин означает положение равновесия, создаваемого из противоположных друг другу движений...».
Он говорил вяло, без обычной экспрессии. Оля смотрела на него и думала: «Да, утратил ты своё равновесие, потерял точку опоры». Она сочувство-вала любимому учителю. что-то жалкое и беззащит-ное читалось во всём его облике. Ей так захотелось разбавить ту горечь, что, похоже, заполняла его ра-неное сердце, поддержать, погладить, как обиженного ребёнка по голове.
Прозвенел звонок. Оля подошла к столу и сказа-ла:
— Николай Иванович, что-то я не поняла про контрапост.
Преподаватель, не подозревая подвоха, за-тараторил, как заводной: «Вспомните архаиче-ских кор и куросов стоящих, как по стойке «смирно», но это же так скучно! Древние греки стали изображать фигуру в контрапосте, то есть, когда одни части тела противопоставлены дру-гим». Тут он схватил мел и кинулся вычерчивать на доске скелет, изогнутый в виде латинской буквы S.
Ребята разошлись. Оля не сводила глаз с Нико-лая Ивановича. Он повторял тему сегодняшнего уро-ка персонально для неё с тем же энтузиазмом, что и для полной аудитории, а она думала: вот сейчас он пойдёт в садик за детьми, потом его мама начнёт кормить его ужином, а он станет говорить, что ему есть не хочется; мать, понимая его муки, будет вну-шать ему, что его Лизка не достойна и мизинца её сына, а он, прочитав детям сказку перед сном, уйдёт к себе и, может, даже пустит слезу в опустевшей по-стели.
Николаша бросил взгляд на Олю и замолк на по-луслове. Она сидела, подперев щёку рукой и влюб-лёнными глазами глядела на него. Николай Иванович был одержимым педагогом, большим оригиналом в жизни, но, как нормальный мужчина, сразу, словно в открытой книге прочёл по Олиным глазам любовь русской женщины к обиженному судьбой человеку. Ту любовь, когда женщина вместо «люблю», скажет: «жалею тебя». Он обалдел. Засуетился:
— Понятно, Гуськова? Ты поняла? Ну, ещё почи-таешь дома...
— Да, да, Николай Иванович, вроде проясняется. Кажется, въехала.
Он судорожно запихивал конспекты в портфель, собирал пособия.
— Давайте я вам помогу, — предложила Оля. — Я могу сама отнести их в методкабинет.
Оля потянулась снимать висевший на гвоздике рисунок экорше в сложном ракурсе, и тут...
Он обнял её сзади за плечи и прижался всем те-лом, как бы ища защиты. Олю захлестнуло бабье чувство жалости к этому взрослому мальчику. Раз-вернувшись, Оля по-матерински прижала его голову к своей девичьей груди и стала гладить по голове. Че-рез минуту Николаша опомнился, неловко отстра-нился:
— Прости. Прости, мне пора.
Он посмотрел на часы и, на ходу застёгивая портфель, выскочил в коридор.
После занятий, перекусив, Оля пошла в сквер делать наброски к завтрашнему уроку композиции. Жирным угольным карандашом она зарисовывала снующие вокруг фонтана детские фигурки, мамаш, прогуливающихся с колясочками, алкаша, сидящего с бутылкой пива на скамейке, двух болтающих стару-шек. Её руки сами летали над очередным листом из папки для художника, а мысли уносили в школьное детство. Произошедшее сегодня событие заставило вспомнить первую любовь — молодого учителя по физике, как сохла по нём и как на выпускном призна-лась в любви. Но он проявил благородство и не вос-пользовался наивностью её первого чувства влюб-лённости.
Через полтора года Оля защитила диплом. Нико-лаша, к тому времени, разведённый, сделал ей предложение. Лизочка перебралась к новому мужу, оставив старую мастерскую бывшему. И стали они жить-поживать: и детей наживать. Лизочкины дети так и жили у бабушки с дедушкой, на выходных Николаша забирал их к себе, и Оля полюбила его детей. Она всегда, сколько себя помнила, хотела иметь мальчика и девочку. Ещё ребёнком она представляла, что у неё будет дочка и сын, как она будет баловать дочку — покупать ей конфеты, пирожные и мороженое. Нико-лаша всё это уже дважды проходил и особой радости, узнав об Олиной беременности, не выказал. Но во-обще-то, детей он тоже любил. Одним больше одним меньше... Дети — это же так прекрасно! А Оля меч-тала родить свою девочку, похожую на неё красавицу
с синими отцовскими глазами. Первый получился мальчик. Второй — мальчик. Третий... Вы уже дога-дались? Правильно! Тоже мальчик. Однажды, опро-метчиво, не подумав о последствиях, Оля взмоли-лась Всевышнему: «Пошли мне, Боже, девочку: так надоели эти штаны, а я хочу платьишки, бантики, бе-лые носочки-колготочки». Вскорости её мольбы до-шли по назначению. Наверху приняли к сведению и решили удовлетворить просительницу.
Младшая сестра Оли Наташа — писаная краса-вица, весёлая и открытая, тоже вышла замуж. Муж попался — белый Отелло. Ревновал Наташку к каж-дому столбу. После того, как жена родила дочь, Отелло вроде успокоился, но когда её фигура после родов приобрела законченные формы, грудь увели-чилась, и всё тело будто зашептало: возьми меня, люби меня, он словно с ума сошёл. Запил сдуру. Стал поколачивать. Но она продолжала кокетничать со всеми подряд — такая уж была натура. Да… была.
Однажды вечером шла Наташка из магазина, а в подъезде её поджидал ревнивец. Набравшись сверх обычного, он следил за «коварной изменщицей». И что-то ему с пьяных глаз почудилось...
Потом уже на суде, единственная свидетельница по делу об убийстве, показала, что Отелло сильно ударил в подъезде Наташу по щеке. Так ударил, не соизмеряя реально свою силу, что та не удержалась на ногах и упала. Падая ударилась виском о перила и... даже не вскрикнула.
Отелло осудили на семь лет. Девочка осталась без родителей. Бабушку хватил инфаркт, а дедушка выхаживал её в больнице. Так у Оли появилась же-ланная дочка.
Через пять лет Оля поняла, что значит на деле связать судьбу с человеком на двадцать лет старше. Ей хотелось красиво одеться, выйти в люди, а Нико-лаша, отпустив бороду, ходил в любимых потрёпан-ных джинсах, в растянутом свитере и вытащить его куда-нибудь редко когда удавалось. Когда он дога-дался, что испортил девчонке судьбу — запил. Про-мучившись двенадцать лет, Николай Иванович как-то перебрав, умер в своей мастерской. Оля похоронила мужа и окунулась в воспитание детей.
С Лизаветой Петровной Оля общалась почти по-родственному. Оставшись в одиночестве, та утра-тила интерес к декоративной живописи и яркие краски на её полотнах сменились тёмными и серыми. Начался новый период в её творчестве — мрачный и унылый.
 Приёмная дочка подрастала. Все четверо её де-ток однажды, увы, распрощались с беззаботным дет-ством… Оля вышла на пенсию и стала писать рас-сказы и картины.
Теперь она живёт с дочкой и зятем. Принимает участие во всех художественных выставках. И каждый раз искусствоведы, отмечая её работы, удивляются: до чего же верно прорисованы фигуры на её полот-нах, как грамотно, в отличие от некоторых, облекает она мышцами человеческий костяк. Они и не догады-ваются, что любимым её предметом в училище была пластическая анатомия.



КРЁСТНЫЙ ПАПА
Первая любовь, как известно, самая сильная и безоглядная. Многие помнят о ней до самой послед-ней стадии склероза.
Каждая девчонка: красивая, не очень краси-вая и просто дурнушка, мечтает испытать это возвышенное и возвышающее чувство, встре-тить своего принца, который станет для неё всем: мужем, другом и любовником...
Любят всяких: хулиганов, негодяев, мерзавцев разных мастей, а спросите каждую: «За что же ты его любишь?». Многие лукаво ответят: «Не за что, а во-преки». И это самая большая ложь на земле. Некто из мудрых сказал: «Можно соблазнить женщину, у кото-рой есть муж, можно соблазнить женщину, у которой есть любовник, но ни за что на свете никому не удастся соблазнить женщину, у которой есть любимый мужчина».
Познакомились они на танцах, куда Лина за-порхнула с подругой и, нарочито куражась, за-явила ей, что вот сейчас подойдёт к тому здо-ровенному детине в потёртых джинсах и при-гласит на «белый танец». Полное имя её — Ан-гелина ей не нравилось, и она предпочитала, чтобы её называли Линой. Надо сказать, она с детства была волевой и инициативной девочкой. Отлично училась в школе, где увлекалась об-щественной работой, а ещё успевала занимать-ся музыкой, с успехом окончив музыкалку по классу фортепиано.
С первого взгляда вспыхнуло её чувство или со второго, когда он провожал её до самого бабушкиного крылечка, неизвестно, но с того вечера вагон её жизни покатил по новой ветке. Она, словно юная Джульетта, с трепетом ждала свидания со своим Стасиком. Влюблённые бегали в кино и на танцы, загорали на городском пляже, бродили по городу, болтали обо всём безумолку. Он крепко держал её за руку, а Лина с удовольствием ловила на себе завистливые взгля-ды проходивших мимо девушек. Это нравилось, и она, порою, думала: неужели ей так повезло? Чем она заслужила такое счастье?
Бабушка мечтала, что внучка с её музыкальным, почти абсолютным слухом, после школы сразу по-ступит в музыкальное училище, но всё оказалось иначе. Вначале старушка пыталась остудить эту страсть любыми известными ей способами, но, уви-дев тщетность своих усилий, опустила руки: делайте, что хотите. Через год у Лины родилась Алёнка, а Стаса призвали выполнить гражданский долг. Оказы-вается, он приврал девчонке, что ему двадцать один год, и что уже отслужил срочную.
Осталась Лина с малышкой на руках, с отличным аттестатом о среднем образовании и ежедневными письмами от её Ромео. Зато как она пела колыбель-ные! У бабушки сердце сжималось. Старушка в двух местах сторожила какие-то объекты, на это они и жи-ли с горем пополам. Через три года бабушки, увы, не стало. Царствие ей небесное… Лина с ребёнком, к трём годам
и не думавшем заговорить, с коробкой писем от лю-бимого, осталась совсем одна. Родители, в своё время, как небезызвестная пернатая особь своего птенца, подкинули её бабушке, забыв о существова-нии дочери. Стас же, отслужив три года, подписал контракт на сверхсрочную службу и получил направ-ление в воинскую часть в Западной Сибири.
«Приезжай!» — так теперь начиналось и заканчи-валось каждое его письмо. Лина решилась ехать. Пу-стив в свою хибарку квартирантов, получила аванс за полгода, и в путь! Чего не сделаешь ради любви, а любовь, как мы знаем, зла, но об этом пока умолчим!
С ворохом тёплых вещей, с тяжеленной сумкой, набитой детским питанием, с горшочком в шесть утра она была на вокзале. Конец августа. Поезд забит до предела. Килькам в банке не так тесно! Плацкартный вагон. Кое-как рассовала сумки и уложила дочку до-сыпать прерванный ночной сон. Промокнув высту-пившие на лобике и крошечном носике девочки ка-пельки влаги, присела в ногах, с ужасом представляя предстоящие пять суток жизни среди чужих людей, да и будущее беспокоило: как она, выросшая на юге, привыкнет к холодам? а малышка? каково ей там бу-дет?
Скоро караваном потянулись пассажиры в из-вестном направлении, но обратно не шли. А тут и Алёне приспичило. Горшок, к счастью, наготове. По-сле того, как кроха завершила начатое дело, Лина уложила её и направилась в туалет.
Так вот в чём дело! Все «невозвращенцы» тут стоят в очереди. Самые нервные и требова-тельные уже пинают дверь. Послали за провод-ницей. Служебным ключом та открыв дверь туалета, молча распахнула её для всеобщего обозрения переминающейся с ноги на ногу пуб-лики. На унитазе, подстелив газетку, сидел и мирно посапывая, спал прилично одетый, при галстучке, молодой человек. На лице улыбка ребёнка, уснувшего у материнской груди. Оче-видно, именно эта улыбка так взбесила провод-ницу:
— Пассажир, вы чё тут расселись? Предъявите ваш билет! Мужчина! — Она принялась трясти спя-щего за плечо, — проснитесь, тут же очередь!
Пассажир открыл глаза, достал билет.
— Освободите туалет и идите на своё место — безапелляционно распорядилась железнодорожная «стюардесса».
— Не, не хочу. Здесь лучше. Тихо, зеркало, удоб-ства — далеко ходить не надо, — бормотал он пья-ным голосом.
— Вставайте! Вставайте немедленно! Граждане, помогите же его поднять.
— Только без рук, я сам! Я сам.
«Вот алкаш! Счастье чьё-то. Упаси, Боже, от тако-го», — подумала тогда Лина.
Мужчина встал, причесав пятернёй волнистые русые волосы, и, качаясь, побрёл по вагону искать свою полку.
Когда Лина вернулась, пассажир сидел в купе и, умиляясь, смотрел на Алёнку. Тут только Лина поня-ла, что она даже не полюбопытствовала, где же её сосед, оставивший тут новенький небольшой чемо-данчик под крокодилову кожу и дорожную сумку. Вот, оказывается, кто их владелец. На вид лет двадцать пять, гладко выбрит, модная стрижка, светлые брюки и белая новенькая рубашка с коротким рукавом. Черты лица — сказочного Иванушки или Еме-ли-дурачка. То ли от выпитого спиртного, это лицо было подвижным до смешного и не соответствовало костюму, то ли это его обычное выражение. «А ещё в галстуке!» — машинально подумала Лина.
— Какая хорошенькая у вас дочка, просто ангелок, да и вы...
Лина метнула в него такую молнию, что попутчик заёрзал и стал молча укладываться:
— Мне надо поспать. Я просплюсь, извините. Я вообще не пью! Простите.
Он расстелил постель, сняв летние туфли и оставшись в белых носках, улёгся, отвернувшись к стенке. Спал сосед до самого вечера. Даже когда Алёнка, разыгравшись, подкинула своего любимого кота с пуговицей вместо глаза и попала в спящего, тот только вздохнул, пробормотал что-то и, вытянулся на лавке так, что задрались брюки, обнажив тонкие щи-колотки.
Лина кормила дочку, ела сама, читала книжки. Жара не спадала. Принесли чай. Посмотрела на ча-сы: семнадцать ноль-ноль. Время английского чаепи-тия — почему-то вспомнила она.
Сосед зашевелился. Сел, растирая лицо силь-ными руками.
— Доброе утро.
— Добрый вечер, — съязвила Лина и поджала по-детски пухлые губы.
Попутчик достал из чемодана бритвенные при-надлежности, зубную щётку, и, накинув на шею голу-бое с белыми полосками полотенце, удалился. Вер-нувшись из туалета, сияющий, как новенькая монета, представился:
— Давайте знакомиться, — и протянул большую красивую ладонь, — Иван.
Лина рассмеялась, не сказав, впрочем, отчего ей вдруг стало смешно.
К ночи, Лина и Иван уже рассказали друг другу о себе почти всё. Он тоже ехал в Минусинск по направлению после института на какое-то оборонное предприятие инженером. Иван много чего интересно-го порассказал ей: и про этот край, куда ссылали де-кабристов, про их жён. Лина всё время говорила, что они едут к папе. Малышка часто слышала это слово, а на следующее утро забралась Ивану на колени и сказала: «Папа», — это было первое её слово после «мамы».
— Нет, нет, Алёнушка, — этот дядя не папа, нет! — подскочила Лина, — мы едем к папе.
— Папа, папа, — упорно продолжала Алёнка, вырываясь от неё и, чуть не плача, протягивала к Ивану ручонки.
За время проведённое в пути, Лина сама настолько привыкла к этому милому и заботливому молодому мужчине, что, казалось, они век знакомы. Когда замерцали огни Минусинского вокзала, ей уже не хотелось терять такого друга. Алёнка устроила ис-терику. Лина еле оттащила её от Ивана, говоря дочке, что уже скоро они приедут к папе.
Приготовив для дочери тёплые одёжки, Лина то-ропливо складывала вещи. Уезжала из Краснодара в разгар лета, а тут уже вовсю хозяйничала осень.
Иван неотрывно смотрел на неё, и в глазах его, похоже, читалось то же, что и в душе у Лины. Он вы-нес её сумки и чемоданы из вагона.
Вот она, Сибирь! Сумеречно и зябко то ли от нервного напряжения, то ли действительно холодно, — Лину колотила дрожь. Попутчик помог выйти на привокзальную площадь, где её должен был встре-тить Стас. За Иваном пришла машина, но он что-то сказал шофёру и остался с ними. Простояли минут двадцать. Девочка замёрзла, стала капризничать, и Иван предложил сесть в ожидавшую его волгу. Про-ждали ещё около получаса. Алёнка спала, раскинув-шись на заднем сидении. Стаса всё не было. Куда ей податься в незнакомом городе со спящим ребёнком на руках?
— Мы вот что сделаем, — предложил Иван, — поедем в мою общагу, а там упросим, чтобы тебе с ребёнком разрешили переночевать. Как вы думаете, пойдут нам навстречу? — спросил он водителя.
— А почему бы и нет, — ответил тот, — это Си-бирь, здесь народ душевный, в беде не оставят, всё будет как надо — по-человечески.
— Ну, вот и замечательно! Поехали.
— А если Стас приедет, а нас нет?
— Утром позвонишь в часть и скажешь, где тебя найти, и всё.
— Мне так неудобно, Иван, но, похоже, другого выхода нет.
Стас объявился лишь к обеду следующего дня. Приехал на военном УАЗе. Лина простилась с Ива-ном, пожав руку, а в глазах полыхало смятение. Как благодарна была она ему за всё, что он для неё сде-лал! Хотела обнять на прощание, но не посмела. Стас нетерпеливо сигналил под окном.
— Линка, девочка моя, как я рад, что ты приехала! — обнял её Стас, и, как на какой-то сторонний пред-мет, бросил на дочку мимолётный взгляд. Лину боль-но царапнула колючка обиды.
Деловито забросил багаж на заднее сидение, усадил её с Алёной на коленях рядом. Ехали часов пять. Лине казалось, что эта дорога среди сопок ни-когда не кончится, как в бесконечном сне, но то, что она увидела потом, повергло её в шок. Гарнизон, куда привёз её сержант Станислав Козлов, с фасадной стороны представлял собой длинный бетонный забор с колючей проволокой, красными воротами со звез-дой и маленьким КПП. За забором ровными рядами стояли приземистые казармы, а за ними, сколько охватывал глаз, тянулись сопки и дремучая тайга.
Жильё им определили в маленьком гражданском посёлке недалеко от гарнизона. Сам посёлок состоял из сорока-пятидесяти бревенчатых срубов. В домике, куда Стас привёз Лину с дочкой, проживало ещё две семьи. Пространство разделялось фанерными пере-городками.
Она с головой ушла в гарнизонный быт. Скоро она узнала порядки и уклад жизни местных жителей. Воду слегка красноватого оттенка здесь привозили раз в два дня, летом в месяц на семью перепадало по два-три помидора, несколько луковиц и кружка моло-ка, так ещё надо было встать в четыре утра, чтобы купить эти сокровища. Со временем она научилась путём несложных манипуляций (кипячения с добав-лением марганцовки) доводить питьевую воду до нужной кондиции. Вещи тут после стирки приобретали красноватый оттенок, за что от мужа Лина получала постоянные выговоры. Она не узнавала своего Ста-сика, как будто надев военную форму он стал другим человеком. Часто на ум приходил слышанный раньше каламбур: «Как надену портупею, всё тупею и тупею». Целыми днями он пропадал на службе. Появлялся к ночи злой и вечно всем недовольный. Начал выпи-вать.
Через год Стаса повысили: назначили команди-ром дивизиона, что соответствовало званию капита-на. Командир части выделил им отдельный домик. Лина навела в нём порядок, побелила печь и каждый день пыталась порадовать мужа кулинарными изыс-ками из имеющегося скудного набора продуктов. Но его ничто не радовало. Домой приходил уставший и раздражительный, быстро поглощал всё подряд без слов благодарности, если оставались силы, исполнял на автомате супружеский долг и тут же вырубался до утра.
Лина страдала. Оставаясь дома с малышкой, она научилась шить, вязать, рисовать и даже сочинять стихи. Летом с дочкой ходили в тайгу за поделочным материалом: шишками, веточками, ягодками, а зимой мастерили человечков-лесовичков, белочек и бабок Ёжек. Алёнка отвлекала Лину от тяжких мыслей и жгучей, щемящей тоски.
Когда ей предложили место музработника в дет-ском садике, она с радостью согласилась. Воспрянула духом. Радовало, что ребёнок будет расти, общаясь со сверстниками, да и ей веселее. А дома с мужем всё обстояло с точностью до наоборот: их отношения становились всё взрывоопаснее. Её краса-вец-гренадер пил теперь постоянно. В пьяном угаре, порой, яростно крушил и ломал всё, что с любовью создавали её умелые руки.
Дело осложнялось ещё и тем, что Алёнка так и не стала называть его папой, это Стаса бесило и выво-дило из себя. Лина умоляла его бросить пить, он каждый раз обещал, пытался держаться, но снова срывался и с удвоенной жестокостью набрасывался, предъявляя какие-то надуманные претензии. Одна-жды дошёл до рукоприкладства.
Когда утром Лина пришла в детский сад с финга-лом под глазом, заведующая вызвав её в кабинет, ласково сказала:
— Вот что, моя хорошая, беги ты от него. Если муж поднял руку на жену, то значит, уже потерял че-ловеческий облик, утратил уважение даже к самому себе. А чего остаётся ждать от такого мужа? Пока де-вочку перепугает до смерти или тебя покалечит? Лю-бовь-то, небось, поувяла после таких вот подарков? — кивнула Марина Павловна на её лицо.
У Лины стали кривиться и подёргиваться губы. Ей стало жалко себя. И деться-то ей некуда от этой без-надёги. Она подняла голову:
— Он же родной отец! Как я лишу ребёнка отца?
— А если в следующий раз он лишит тебя глаза? Ты думаешь дочка простит ему такое? Беги от него. Беги и не оглядывайся.
— Мне нужно хорошо обдумать всё и самой при-нять решение.
— Смотри, Ангелина. Я жизнь повидала и, скажу тебе, что это лучший выход и для тебя, и для девочки.
— Спасибо вам, Марина Павловна, за совет и за-боту.
— Как ты работать-то сегодня будешь? Болит го-лова?
— Нет, не очень.
— Иди-ка домой.
В этот раз Лина не решилась на побег. Вечером Стас снова на коленях умолял простить, клялся, что не посмеет больше ударить, но через неделю со-рвался.
Когда Марина Павловна в следующий раз застала Лину в слезах, то предложила ей план.
— Давай сделаем так: я выплачиваю тебе рас-чётные, подкину ещё немного в долг, обживёшься вышлешь, а нет, не обеднею...
— Ой, Марина Павловна, вы и не сомневайтесь, я, как смогу, сразу же вышлю!
— Не перебивай. Попрошу знакомого водителя лесхоза отвезти тебя с Алёнкой тайком в город, там ты купишь билет до своего Краснодара. На юге не пропадёшь, тем более, говоришь, у тебя там есть где жить. Пойдёшь так же в садик, а то и частные уроки станешь давать, ты же умница. А там, Бог даст, ещё встретишь своё счастье. Возможно, дочка сердечком чует, что он тебе не пара, поэтому и не считает отцом. И так бывает. Дети-то они — ангелы земные, им дано чувствовать и видеть то, чего мы уже не ощущаем.
Через пару дней Лина, как только муж отправился на службу, распихав вещи по сумкам, поспешила с Алёнкой к подъехавшей грузовой машине. В кармане у неё лежала сумма достаточная, чтобы добраться до её родного города, не умерев с голодухи. В дороге дочка засыпала и просыпалась. Руки у Лины затекли и болели, в голове дребезжал мотор, водитель с угрюмым лицом курил, как дьявол. Она просила его не дымить, но шофёр утверждал, что дым вытягивает в окно. Из окошка дуло, она боялась простудить Алёнку.
Вспоминала, как ехала сюда, в каком радужном свете представлялось ей будущее житьё с любимым и теперь смотрела на себя со стороны, как она бежит от него, спасаясь, словно от врага. Любовь, разве она такая? Где же тепло, ласка, нежность, забота и та ка-менная стена, за которую можно спрятаться в лихую годину от житейских невзгод? Думала про Ивана — своего попутчика, с которым ехала в поезде. Послед-нее время часто вспоминала его. А что если взять, да и заявиться к нему? Нет, это невозможно!
Выходя на вокзале из машины, она еле держа-лась на ногах. Руки так устали от тяжести ребёнка, что сумки просто не дотащить. Пришлось попросить во-дителя помочь ей отнести багаж в зал ожидания. Устроив дочку на сидении, пошла за билетом. Был разгар отпусков, соскучившиеся по тёплому солнышку северяне рвались на юг. Билет Лина купила, но поезд будет лишь через три дня. Она решила всё же разыс-кать Ивана. Сдав вещи в камеру хранения, взяла такси и, с трудом объяснив шофёру куда ехать, от-правилась навстречу неизвестности.
Подъезжая к знакомому общежитию, Алёна обра-тила внимание на стоявший у подъезда свадебный кортеж. На четырёх машинах весело развевались разноцветные шарики. Жених и невеста, гости только что вышли, поправляя наряды. Вокруг невесты суе-тились подружки. У Лины выступили слёзы: у неё не было такой пышной свадьбы, они расписались в клу-бе и тут же, в кругу офицеров части, отпраздновали это событие. Стас напился до бесчувствия — тогда она впервые увидела его пьяным. Тут её внимание привлекла фигура жениха. Он что-то оживлённо го-ворил парню в сером костюме и совал ему деньги в руки, в знакомых жестах узнала своего бывшего по-путчика. Сердце её сжалось. Она не могла ждать многого от встречи с Иваном, а может, прятала от се-бя эту мысль, надеялась на чудо. Такси, крутанув так, что завизжали покрышки, умчалось. Жених повернул голову в её сторону. Да, это Иван, Лина не ошиблась. Узнал её моментально. Лицо его оживилось, освети-лось изнутри. Алёнка глядела на Ивана, широко рас-крыв свои незабудковые глазёнки.
— Лина? Какими судьбами?
— Да вот, приехала поздравить тебя с законным бракосочетанием, — нашлась она.
— Как ты узнала?
— Сорока на хвосте принесла, — пошутила Лина, а сама подумала: «Вот дура, припёрлась. Здрасьте, помните мы с вами три года назад ехали в поезде?!»
— Как ты? Где? Погулять в город вырвалась?
— Честно?
— А по-другому и не стоит, думаю.
— Я сбежала от Стаса и уже купила билет до Краснодара. Вот только поезд через три дня.
— Тебе негде остановиться? Устроим. Пойдём, познакомлю тебя с Верой, — сказал Ваня и закричал: — Верочка, знаешь кто приехал?
Невеста повернулась, подняла тюль фаты и по-смотрела на Лину с Алёнкой. Лина увидела глаза врубелевской Царевны Лебедь.
— Это Лина...
— О, а это дочка-Алёнка, — сказала Вера после короткой паузы и тепло улыбнулась. — Мне Ваня про вас много рассказывал. Как у вас сложилось? — участливо спросила Вера.
— В том-то и дело, что не сложилось, — призна-лась Лина.
В это время к ним подошла женщина с лицом первой школьной учительницы и русыми косами, уложенными короной.
— Это моя мама, Мария Васильевна, — сказала Вера.
— Мария Васильевна, это та самая Лина и та са-мая кроха, что упорно называла меня папой.
— Не хорошо гостей на улице держать, тем более родню, — сказала Мария Васильевна и рассмеялась.
— Им надо где-то переночевать, — сказал Иван.
— Устроим, не проблема.
Вера обняла Лину за плечи и повела к парадному вслед за гостями. В холле стояли накрытые свадеб-ные столы. Приглашённые рассаживались, весело переговариваясь.
— Знакомьтесь, это Лина, моя землячка, — пред-ставил её Ваня.
Лину усадили, со всех сторон стали потчевать разными салатами и закусками. Мария Васильевна, взяв Алёнку за руку, отвела в комнату, где поставили детский стол, и девочка пошла с нею, будто сто лет знала этих людей. Через несколько минут ватажка карапузов носилась вокруг стола и, раскрасневшаяся Алёнка не отставала от них. Чудеса, да и только!
«Свадьба пела и плясала...». Лина со всеми вме-сте поздравляла молодых, кричала «горько» и почти забыла, что она не в кругу близких ей людей, а в гос-тях у случайного попутчика и его друзей, в совершен-но чужом городе за тысячи километров от родных мест, настолько доброжелательны и приветливы бы-ли окружавшие её люди. Вдруг из комнаты, где играли дети, раздался пронзительный Алёнкин крик. Лина встрепенулась, вскочила из-за стола. Дочка стояла, закрыв лица руками и содрогалась от плача.
— Что с тобой, доченька? — подбежала мать, — что случилось?
Дочка не унималась.
— Её Вовка стукнул в лоб, — сказала девочка лет четырёх.
— Покажи, сильно?
Лина отняла ручки от лица. Ну, шишка, ничего страшного, глаза целы. Но ребёнок не переставал плакать. Лина взяла дочь на руки, успокаивала, це-ловала. Подошли Мария Васильевна со стаканчиком воды и Иван.
— Вот, освящённая водичка, дай девочке попить.
Лина заставила малышку отпить глоточек, потом ещё и ещё. И девочка, наконец, утихла.
— Она у вас крещёная? — спросила, подойдя Верочка. Невеста Ивана, сняв туфли на высоких каб-луках, стала меньше ростом.
— Что, если мы завтра её окрестим, а? Вот и ста-ну я папой, крёстным. Мы завтра венчаемся, а заодно и малышку можем окрестить. Идёт?
— А у вас не будет неприятностей из-за этого? — спросила Лина. — Я знаю один случай, когда моло-дого коммуниста, стоявшего в очереди на квартиру, чуть вообще не вычеркнули из списка очередников, но потом всё же простили, учитывая, что раньше никаких взысканий не имел, но вместо второго этажа, дали на девятом: ближе к Богу, как выразился парторг.
— Не беспокойся, у моей подруги, вон, у Светки, дед священник. Он нас тайком обвенчает и насчёт малышки договоримся.
Вот так Алёнка, сбежав от родимого отца, по до-роге домой приобрела крёстного. Через три дня Иван и Верочка проводили Лину с дочкой на вокзал, уса-дили в поезд с корзиной провианта на целую неделю.
У Лины не было ни сестры, ни брата, но если бы и были, то скорее всего, вряд ли сердечнее и добрее обошлись бы с ней.
— Мы через год приедем в Краснодар к моим старикам, — сказал Иван.  Надо же их с женой по-знакомить, коль на свадьбу не смогли приехать. Обя-зательно зайдём в гости проведать крестницу.
— Мы будем вас ждать.
— Мы будем здать! Будем здать! — крикнула Алёна, прижавшись личиком к стеклу вагонного окна. И долго, долго махала ручкой. «Будем здать!»


Одиночество
Альберт Иванович сидел в парке на скамейке. Положив покрытые пигментными пятнами высохшие руки на рукоять массивной резной трости, грел на ве-сеннем солнце больные косточки. «Обширный арт-роз» — поставил ему недавно диагноз молодой очка-стый невролог, ударив пару раз молоточком по коле-ням и заставив пациента достать нос с закрытыми глазами. Как хотелось ему тогда треснуть самого это-го всезнайку по носу, чтоб слетели его позолоченные очки. «Только и умеют диагнозы ставить, да и то, по-чти наобум, без досконального всестороннего обсле-дования. А лечат! Всех без разбора одними и теми же лекарствами, да и то не саму болезнь, а всего лишь симптомы». Так ворчливо, по-стариковски думал Альберт Иванович. Он был зол не только на врачей, но и на весь остальной мир.
У его ног заворковала пара сизарей. Самец за-кружился, подметая хвостом тротуарную узорчатую плитку вокруг прельстившей его голубки с красными лапками. Она же, казалось, игнорировала настойчи-вое ухаживание кавалера. То сосредоточенно что-то клевала, то перепархивала с места на место. «Кыш! Кыш!» — Старик замахнулся тростью и голуби, взметнувшись, улетели прочь. Уже по-летнему оде-тые деревья парка мягко приглушали городские шу-мы. Еле слышный, донёсся свисток электровоза, и в голове у него пронеслись километры железной доро-ги, города и посёлки с захудалыми гостиницами, со случайными встречами. Альберт Иванович — про-фессор истории, много колесил по стране, собирая материалы для своих книг.
Майский день радовал теплом. Пахло скошенной травой и где-то сзади тарахтела газонокосилка. При-рода с небольшой помощью озеленителей, не пожа-лев красок, все многоцветие весенней палитры вы-плеснула на клумбы. Альберт Иванович сидел под цветущим деревом акации, щедро разливающей во-круг медовый дух. Жужжали пчёлы. Казалось, это они своими крылышками разносят аромат белых цветов. Чуть дальше, в кронах тополей, горланили, как тор-говки на базаре, деловитые грачи. Во многих гнёздах уже вывелись птенцы, и заботливые родители само-отверженно таскали корм от зари до зари ненасытным чадам. «Как же противно каркают эти падальщики», — думал старый брюзга.
Прямо напротив скамейки нежно зеленел вековой дуб. Чуть поодаль протягивал к небу мощные ветви другой. Оба обнесены цепями, на которых висели таблички «охраняется государством». Вообще, еще недавно их было три. Три старых жилистых дуба, но деревья тоже болеют, а потом умирают. Со временем появилось в одном дупло, которое с годами расши-рялось и углублялось и, когда оно стало угрожающе большим, люди заложили дыру кирпичной кладкой. С этим протезом он простоял не один год. В прошлом году несколько веток на нем ещё зеленели, но теперь высился лишь его голый костяк, да прошлогодние желуди валялись в гуще травы. «И почему дирекция парка не прикажет спилить на дрова этот сухостой? Только нервы людям портит своим видом».
Вдалеке за деревьями показалась свадебная компания. «Нельзя в мае жениться! Всю жизнь ма-яться будешь», — вспомнил вдруг Альберт Иванович старинную примету, не раз слышанную от своей ма-тери.
Невеста и жених были в белом, а родные и гости в ярких разноцветных одеждах. Впереди шли ви-део-оператор и фотограф, призванные запечатлеть для фамильного архива это эпохальное событие в жизни молодых людей, решивших бросить свои судьбы в общий семейный котел. Старик продолжал равнодушно, от нечего делать, наблюдать праздник совершенно посторонних людей. В его жизни давно нет места радости, а чужая его не грела. Фотограф то усаживал невесту на траву, то заставлял прятаться за стволы деревьев. Взгляд на молоденькую густомясую девицу с голыми плечами, с грудью, готовой вот-вот выпрыгнуть из тугого корсажа, заставил его ветхое сердце отчего-то слегка взбудоражить вяло текущую, густую кровь.
На невесте не было привычной фаты, лишь белый цветок приколот к коротко подстриженным волосам с тонкой длинной дорожкой, спускающейся по красивой шее. Именно эта шея заставила Альберта Ивановича стряхнуть пыль со страниц своей памяти в поисках забытого туманного образа.
Вот молодые и гости пошли к фонтану. Пара на фоне радуги — как символ безмятежного будущего. Тут старик обратил внимание на пожилую женщину, все время раздающую указания то оператору, то фо-тографу. Она ни минуты не стояла на месте, несмотря на солидную комплекцию. Её коротко остриженная медная крашеная голова мелькала среди толпы то там, то тут. Она повернулась к нему спиной и Альберт
Иванович предположил, что это мать невесты. В тол-пе гостей проницательный старик заметил старушку с белыми, как цветы акации, волосами. Вот невеста подошла к ней и поцеловала. Старушка достала из сумочки платочек. «А это — наверное, бабка». Что-то очень знакомое почудилось ему в ровеснице.
 «Нет! Не может быть». Но изношенное сердце заколотилось быстрее. «Неужели это она, та, первая, которую я так легкомысленно оставил давным-давно. В прошлом веке». Ему казалось, это случилось в предыдущей жизни. А сколько потом еще женщин было… Он никогда о них не думал, но вот о ней, о первой, иногда вспоминал, она даже посещала его душными ночами в тревожных болезненных снови-дениях.
Будто бы наяву увидел Альберт Иванович себя молодым, полным по-вешнему буйных сил.
В тот год он поступил в институт — осуществил заветную мечту души не чаявших в единственном сыне родителей. Особых усилий для учебы он не прилагал. Ему все давалось легко. Всю ночь прокутив с друзьями, опоздав на первую пару, мог на отлично изложить заданную тему. Он обладал редкой осо-бенностью, своим неиссякаемым красноречием пуд-рить мозги преподавателям. Даже если он пропустил предыдущую лекцию, все равно выкручивался, вспо-миная прочитанное когда-то или слышанное краем уха. Альберт Иванович до недавнего времени отли-чался завидной памятью.
Однажды на танцах он отметил девушку с корот-кой стрижкой и роскошным бюстом, с беломраморной гладкой кожей. Про таких говорят «кровь с молоком». Она танцевала с тощим белобрысым парнем. Аль-берт решил на следующий танец её пригласить. Изгиб шеи, линия плеч, обтянутых белой кофточкой, пробу-дили в нем какие-то неиспытанные, новые чувства. И вот в облаках сигаретного дыма закружились пары. «Besame, bеsame mucho— como si fuera esta noche la ultima vez...»— раздался из громкоговорителя страстный тенор мексиканского певца. Он подошел к ней. Взял её мягкую нежную руку, другой рукой, рас-топырив пальцы, обнял горячее, даже через кофточку, тело. И вот уже она смотрит на него влюблёнными глазами с длинными черными ресницами, а он, шё-потом на ухо, переводит ей слова песни: «Целуй, це-луй меня крепче...». После танцев он провожал де-вушку до самого дома. Катя, так её звали, рассказы-вала, как на исповеди, что учится в музыкальном училище, живет на квартире. С её миловидного, без единого пятнышка или прыщика лица, не сходила лу-чезарная улыбка. Казалось, это постоянное его вы-ражение. Говорила, что в станице осталась мать, два брата и младшая сестрёнка, посетовала, что давно с ними не виделась. А он слушал и думал: «Вот она — любовь с первого взгляда». Ему очень хотелось по-любить, и он принял это желание за настоящее чув-ство. Но настоящие чувства, как известно, проверя-ются серьезными испытаниями.
Влюбленные стали встречаться. Альберт пребы-вал на шестом небе от счастья, до седьмого чего-то не хватало, а чего — он не понимал. Но однажды Катюша, неожиданным известием, свергла его и от-туда. Альберта даже пот прошиб, несмотря на то, что в комнате довольно прохладно. «У нас будет ребе-ночек». Такой ход событий никак не вписывался в картину его дальнейшей жизни. Ему вдруг хотелось поправить ее: «Не у нас, а у тебя!» — но он прикусил язык и заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла ка-кая-то кривая, да и душой он кривил, вовсю продол-жая изображать теплые чувства. Его мысли уже ра-ботали в другом направлении. Он еще так молод, вся жизнь впереди, его ждёт карьера ученого со всеми вытекающими. Альберт мечтал сделать имя, приоб-рести дом, машину и уже потом, женившись на моло-денькой, заводить детей. Зачем ему сейчас это ярмо на шею?
Поделившись с матерью, а он привык все свои проблемы сваливать на чьи-то плечи, Альберт успо-коился. «Мама плохого не посоветует!»
Вечером родители посовещались в своей спальне и вынесли ему деньги. «Вот, передай своей Катюше на аборт. Поиграли и хватит, пора уже прерывать эту связь», — сказала тогда мать. А отец, похлопав по плечу, по-своему успокаивал его совесть: — «Таких у тебя ещё будет столько, сколько захочешь. Каждая рада заполучить такого красавца, а тебе еще два года учиться!». Он тогда и не слишком глубоко задумался о своём поступке. За него все решили другие. Сейчас он вспомнил только Катины глаза. Когда он протянул ей деньги, они, расширившись, приобрели какой-то металлический блеск, затем презрительно сузились и, изменившимся голосом, его мягкая и нежная Катенька жестко сказала: «Убирайся из моей жизни! Чтоб я тебя больше не видела. И дорогу сюда забудь!». Он ожи-дал слез, мольбы, но такого... Его просто выгнали, как собаку... и он обиделся. Хлопнув дверью, он навсегда закрыл страницу своего первого романа.
Жених поднял её дочь на руки, позируя перед объективами. «Ну и силен же, чертяка!» — подумала счастливая мать невесты. Горло сдавил спазм и светлые слезы снова, уже который раз за этот день, затуманили её глаза. В эту минуту мать невесты мысленно попросила Всевышнего послать её дочке женского счастья. Ей и её матери не дано этой радо-сти. Уже то, что внук родится в законном браке, це-лебным бальзамом лилось на её израненное сердце. Женщина вспомнила родного отца дочери, — весё-лого Стасика, сбежавшего от неё, узнав о беременно-сти, как в своё время её отец оставил её мать. Сде-лай её мать аборт от своего Альберта, не появилась бы она сорок пять лет назад на свет божий. И у неё не было бы такой прекрасной доченьки, если бы она смалодушничала, прервав зародившуюся внутри неё материальную частицу их любви со Стасиком. Она вспомнила рассказы матери, как трудно было ей в девятнадцать лет самостоятельно принять решение оставить ребенка. Сколько ночей она проплакала в душную подушку. А потом, когда можно было поехать на каникулы домой, написала письмо, что на лето уезжает на практику и поэтому не приедет. Не могла же она заявиться домой с животом и опозориться на всю деревню. Даже когда родила её — здоровую крепенькую девочку, у нее мелькнула подленькая мыслишка оставить ребёнка в роддоме. Но, когда в палату зашла старшая медсестра и протянула лист для заявления об отказе, на неё будто бы вылили ведро холодной воды. В ней проснулся такой мате-ринский инстинкт, что, когда она пришла кормить ма-лышку грудью, слезы умиления и радости тихо поли-лись по щекам. С той минуты эта маленькая девочка — дочурка Иришка, стала самым главным человеком в её жизни, её солнцем, вокруг которого вращались все её мысли и весь её мир. К счастью, её маме часто встречались хорошие люди.
Преподаватель из училища помогла оформить академический отпуск, что и спасло её от исключения. Тогда с этим было строго. Затем, нашла ей подработ-ку. И квартирная хозяйка помогала, чем могла — си-дела с дочкой, когда она бегала давать частные уроки детям состоятельных родителей. В село Катя не вер-нулась. Её Иришка выросла, она настоящая горожан-ка. Как мать надеялась, что дочь не повторит её оши-бок и встретит свое настоящее счастье. По закону ве-роятности не могла же и её дочь так ошибиться. Как Екатерина Васильевна молилась, чтоб на пути её де-вочки не встретился какой-нибудь проходимец. Но до неба мольбы, видимо, не дошли. Её Иришка, её свет в оконце, наступила на те же грабли, что и она. Прав-ду, наверное, говорят, что только на своих ошибках можно чему-то научиться. Особенно в делах сердеч-ных. Теперь она молит небо о счастье внуков.
Ирина посмотрела на мать. Екатерина Васильев-на промокнула глаза платочком и убрала его в свой любимый ридикюль. «Бедная моя мамочка! Какую же трудную жизнь ты прожила! Что вообще ты видела в жизни? Работа, работа, работа. Чтобы у меня всё было не хуже, чем в полных семьях. Я хоть какие-то алименты получала, а она в одиночку меня подни-мала». Ирина взяла мать под руку, подвела к моло-дым, объяснила задачу фотографу: последний кадр — преемственность поколений! И что уже не мешало бы выдвигаться в ресторан.
Перед внутренним взором Альберта Ивановича предстала другая женщина из его жизни. Это произо-шло, когда он почти полностью оправдал надежды своих родителей. Его имя приобрело известность в научных кругах. Выходили одна за другой его книги по истории края, у него уже была обустроенная двух-комнатная квартира в центре города и приличная машина. На макушке образовалась блестящая про-плешина — уже пора бы завести семью. И заботли-вые родители подыскали ему достойную невесту. На ум ему пришло воспоминание, как она читала ему стихи Есенина: «Отговорила роща золотая...» и «Не жалею, не зову, не плачу. Всё пройдёт, как с белых яблонь дым...», — а он думал: — «уж лучше бы ты пела. Эти стихи давно положены на музыку и уже воспринимаются как песня».
Он до сих пор не может понять, как эта энергичная длинноногая красавица оставила его без квартиры. Перебравшись обратно к родителям, он окунулся с головой в работу. Женщин теперь предпочитал сто-рониться. Родители умерли один за другим, и он остался один. За работой прошла вся жизнь. С пред-ставительницами слабого пола он встречался редко, и то только на их территории, не привязываясь серд-цем. Погружаться в прошлые века ему было интерес-нее настоящего.
Альберт Иванович очнулся, когда услышал дет-ский лепет и увидел маленькую девочку. Она стояла перед ним в голубом джинсовом комбинезончике и протягивала ему розового зайчика — «Деда, на айку!»
Дед костлявыми, узловатыми пальцами сделал ей «козу». Девочка отвернулась и убежала к маме. Уткнулась ей в колени и запросилась на ручки. Затем вернулась и забрала свою игрушку. Альберт Иванович вспомнил о свадьбе, но ни жениха с невестой, ни её матери, ни бабушки, ни гостей уже не было. «Может, показалось?» — подумал одинокий старик. Тяжело поднялся и, опираясь на трость, побрёл домой.
Заслезились глаза. Альберт Иванович чихнул три раза подряд, достал большущий клетчатый платок и громко высморкался: «Проклятая акация, ещё аллер-гии мне не хватало!»
А где-то в вышине, в кроне цветущего дерева за-ливался скворец, призывая свою подругу. Ведь весна так коротка!



МУЗЫКА
…Я свистнул в третий раз, и только тогда в окне второго этажа появилась рыжеволосая, конопатая физиономия. Конечно, Женька — мой лучший друг из параллельного класса, снова проспал! Вчера ж дого-ворились выехать пораньше на барахолку за новыми записями, и вот те раз, стою тут, мерзну, как дурак, а он дрыхнет, обормот. Правда, боясь получить по шее, Жека оделся по-солдатски и выскочил из дома, на ходу заправляя рубашку в брюки и застёгивая куртку.
Побежали на остановку, но трамвай, помахав хвостом, укатил без нас. Ждем, чертыхаясь, следую-щий. Колотим нога об ногу. Пар изо рта, как дым из печных труб. Барахолка находилась в другом конце города, и добираться туда довольно долго — больше часа. Подошел наш, третий номер. Мы уселись на последнем сиденье.
Несмотря на воскресный день, народу набилось полный вагон. Нас, естественно, согнали. Пришлось с меньшим комфортом расположиться на задней пло-щадке. Все ехали туда же, куда и мы. Только там можно было купить из-под полы (тогда это так назы-валось, слова «фарцовщик» мы не знали) модную клевую импортную обувь, одежду и, конечно же, пла-стинки с современной зарубежной музыкой, от кото-рой мы все фанатели, впрочем, такого слова тогда тоже ещё не было в нашем лексиконе.
В прошлый выходной Пахом — знакомый мужик (ему может чуть за тридцать, но для нас пятнадцати-летних недорослей он был дядька) должен был за-писать на катушки новые альбомы The Beatles и Rolling Stones. Моя коллекция уже насчитывала пять альбомов Битлов, как это произносилось в нашей среде, и четыре альбома Роллингов. Только у Пахома можно было приобрести стоящие записи, имея кото-рые, ты испытывал чувство превосходства над дру-гими сверстниками.
Пластинки и пленки я покупал исключительно на заработанные своим трудом деньги. Отец меня не особо баловал. Приходилось собирать и сдавать ма-кулатуру и бутылки, экономить на школьных обедах, плюс коекакие карманные деньги — всё тратил на музыку. К тому же я начал подрабатывать, ремонти-руя соседям и знакомым радиоаппаратуру. Занятия в радиокружке с 5го класса не прошли даром.
В начале шестидесятых не каждая семья могла позволить себе роскошь отдать за магнитофон ме-сячную зарплату, а у нас с Жекой были «маги» —  так подростки между собой называли тогда магнито-фоны. У Женьки был «Чайка-М», а у меня «Яуза-5» и мы этим очень гордились. Особенно это придавало нам веса в глазах девочек. Кроме музыки, у нас уже окончательно пробудился здоровый интерес к их вы-дающимся формам. И мы всячески искали возмож-ность более тесного общения с ними. Прокатишь на велосипеде, дашь послушать кассету, проводишь домой, сводишь в кино, возможно, и удастся заполу-чить поцелуй в качестве вознаграждения…
Народу на барахолке – видимо-невидимо! Пахом принес то, что заказывали: и «Rubbur Soul» Битлов, и «The Rolling Stones Now!» И мы, окрылённые, помча-лись домой делать копии новых записей и между де-лом готовиться к предстоящей контрольной по лите-ратуре.
В школе на перемене я похвастался приобрете-нием. Некоторые просили поменяться на другие за-писи или переписать. У меня всегда были последние новинки. Имея самую большую и лучшую фонотеку в нашем районе, при таком богатстве, успех у прекрас-ной половины не только нашего, но и соседних клас-сов, был гарантирован.
Но из всех девочек я выделял одну. Звали её Эмма. Она училась в Женькином 10-Б и была круглой отличницей. Глаза как у Нефертити, фарфоровая ко-жа, красивые губы, которые мне очень хотелось по-целовать. Смоляная, до самого пояса коса, стройные ножки, точеная фигурка,  изгибы юного тела так и манили. Эмма жила в нашем микрорайоне. Я часто провожал её домой или встречал из музыкальной школы. Несколько раз мы ходили в кино, но до поце-луев не доходило.
Нас объединяла любовь к музыке, но только она жила классической, а я предпочитал современную западную Рок-музыку. Я где-то вычитал слова одного рок-музыканта, которые мне очень нравились: «Рок – не искусство, это способ разговора простых парней». И щеголял этой фразой налево и направо при первой возможности. Эмма была мелодией моего сердца, а в музыке для меня главное ритм. Эмма могла часами рассказывать о любимых композиторах и их творче-стве, проводя ликбез для представителя отсталого населения. Я тогда многое пропускал мимо ушей, больше думая о близости этой неземной красоты.
Эмма предлагала мне брать для прослушивания пластинки с классикой. Я деликатно, но упорно отка-зывался.
Она старалась приоткрыть для меня свой мир, приобщить к нему. Но я был далек от этого. Классика не для меня! В родительском доме всегда играли и пели. Дед заправский балалаечник, отец тоже брен-чал, но уже не так мастерски, как дед. Мама любила народные песни. Дома у нас было много пластинок с русской народной музыкой. Я иногда брал дедову балалайку, но предпочитал семиструнную гитару. Слух у меня какой-то всё же имелся, но классика в нашем доме звучала только в рабочий полдень. В те годы по радио транслировался в обеденное время концерт по заявкам радиослушателей, куда в обяза-тельном порядке, помимо эстрады, включались классические произведения. Для просвещения про-летариев.
Слушая эту красивую девочку, глядя в её без-донные глаза, я робел, хотя в нашем районе слыл отпетым хулиганом. Во всех драках выступал в пер-вых рядах и не боялся никого и ничего. Иногда при-ходил к ней домой. Родители Эммы – интеллигент-ные люди. Мать тоже играла на пианино, а отец в детстве, как и многие еврейские мальчики, брал уроки игры на скрипке. Однажды в день рождения дочки, он взял скрипку и стал играть. Лучше бы он этого не де-лал! Мне казалось, я возненавидел этот инструмент всеми фибрами своей души. Уж лучше пианино. Но ради того, чтоб находиться рядом с этой девочкой, я готов терпеть всё, что угодно. Мне даже нравилась «Лунная соната» в её исполнении.
Родители позволяли нам дружить, хотя знали о моей репутации. Отец Эммы уважал во мне равного противника в шахматах. Мы с ним иногда играли, пока Эмма, тренируя свои красивые тонкие пальчики, му-зицировала. Ему нравилось начинать партию Коро-левским гамбитом, а я предпочитал Испанскую пар-тию или староиндийскую защиту. Азартный игрок ча-сто проигрывал. За это мама Эммы угощала меня вкусным чаем с вареньем и домашним печеньем.
Дни шли за днями своей чередой. До нового 1966 года оставались считанные дни. Приближались кани-кулы.
Это свершилось после новогоднего бала. Весь вечер я танцевал со своей Эммой. Ни одному маль-чишке не позволил пригласить её на медленный та-нец, я не мог допустить, чтобы кто-то другой обнимал мою нежную пианистку. И вот, провожая домой, в подъезде мы впервые поцеловались. Она не то что позволила поцеловать, сама, обхватив руками мою шею, вся потянулась ко мне, даже стала на цыпочки. Какое это счастье — обнимать и прижимать к себе маленькую хрупкую фигурку, целовать так долго ма-нившие губы! А на каникулах мы целовались и обни-мались уже при каждом свидании.
Встречались, гуляли, ходили вместе на каток и целовались, как только представлялся случай. И вот однажды Эмма пригласила меня на концерт. Она со-общила это в трепетном волнении, как о событии из ряда вон выходящем. Моя Эммочка, моя милая де-вочка. Она сказала: «Папа достал через знакомых четыре билета на концерт известного скрипача — виртуоза. Такое бывает только раз в жизни». Восторг от предстоящего события захлёстывал её. Эмма си-яла, как ребёнок в ожидании первого куска именин-ного торта.
Весь предшествующий день я (видно это заразно) тоже находился в некой экзальтации. С одной сторо-ны, я был рад провести вечер рядом со своей де-вушкой, но с другой… В течение двух часов слушать пиликанье скрипочки! Это слишком! Я не знал, как вынесу это испытание. Но на что только не пойдёшь ради любимой.
Утром мне принесли на ремонт очередной ра-диоприёмник, и, включив на всю катушку битловский «Help», я собрался покопаться в его потрохах. Тут отец, распахнув мою дверь, крикнул, чтоб я убавил звук «своей дурацкой музыки». Я выключил совсем, бросил отвёртку и обиженный лег на кровать, уста-вившись в потолок. Стал представлять себе вечер и концерт. Затем взгляд переполз на стену, сплошь оклеенную конвертами пластинок и вырезками из журналов с музыкантами и зарубежными певцами.
Здесь был и Элвис Пресли, и Боб Дилан, и Чак Берри, и прочие рок-звёзды тех лет. Я смотрел и ду-мал: вот это музыка! Встал, подсоединил самодель-ные наушники, включил магнитофон и улёгся снова. Не работалось.
Затем забежал Женька: «Что ты лежишь, как Емеля на печи?» Звал в кино на только вышедший на экраны американский фильм — «Большие гонки» с участием Натали Вуд в роли эмансипированной жур-налистки. Но я отказался под предлогом срочной ра-боты. Не мог же я признаться другу, что иду с Эммой на концерт, да еще скрипичной музыки. Он бы меня (как это приличнее выразиться?) «не понял» и об-смеял бы так, как он умел! Этого я не мог допустить. И друг ушел звать в компанию своего одноклассника.
Матушка позвала обедать. Затем последовал импровизированный домашний концерт: отец взял балалайку и давай напевать задорные частушки. К обеду он выпросил сто граммов в честь выходного. «По деревне шла и пела баба здоровенная, жопой за угол задела, заревела, бедная», «не ходите девки замуж за Ивана Кузина. У Ивана Кузина – большая кукурузина» и так далее, и тому подобное. Он пел, кривляясь, и подмигивая. Мать негодовала, когда он позволял себе нецензурные выражения. Отец сме-ялся и оправдывался: «Из песни слов не выкинешь». Я допил чай и удалился в свою комнату. Включил магнитофон, занялся ремонтом приемника. Думал о музыке, об Эмме: о чём я ещё мог думать?
Вечером надел купленный заранее (по случаю) к будущему выпускному — тёмно-серый костюм. По-просил старшего брата завязать галстук, чтоб полно-стью соответствовать ситуации. Прошёл павлином в комнату родителей, посмотрелся в большое зеркало на дверце шифоньера. Остался доволен отражением. Домашним я тоже не стал говорить, что иду на кон-церт. Сказал: «Нас с Эммой пригласили на день рож-дения». Начистил до блеска туфли, оделся и отпра-вился, как на пытку.
Меня уже ждали. Нарядно одетые и благоухаю-щие дорогими духами Эмма и её мама. Отец вызвал служебную волгу. Мы поехали в филармонию на этот злосчастный концерт. Публика уже собиралась в фойе. И какая это была публика! Таких шикарных нарядов я отродясь не видывал. Дамы, как с экрана — в длинных платьях, у мужчин галстуки-бабочки. Я их только в кино и видел. Запустили в зрительный зал. На сцене стоял огромный рояль. Я тогда впервые вживую увидел белый «Стейнвей». Прозвучал третий звонок. Раздались приветственные хлопки. Наконец, музыкант в чёрном фраке под гром аплодисментов вышел со своей скрипочкой на сцену. Ну, думаю, пропал, запилит! Уже само слово «скрипка» вызыва-ло у меня стойкую неприязнь. Хоть по русскому я имел тройку, но был уверен, что корень этого слова «скрип» ничего хорошего не предвещает. Скрип у ме-ня ассоциировался с визгом, писком, скрежетом и с зубной болью.
Когда скрипач провёл смычком по струнам своего инструмента, моё лицо непроизвольно изобразило недовольную гримасу. Я тайком посмотрел на Эмму. Она, казалось, впитывала звуки каждой клеточкой своего тела. И я стал вслушиваться в мелодию. И то-гда мне пришли на ум слова из программного стихо-творения Маяковского, о том, как скрипка «…вдруг разрыдалась так по-детски…» Моё предубеждение против скрипичной музыки постепенно улетучивалось. Я, естественно, не понимал сложности исполняемых произведений и не мог оценить уникальность испол-нения, но, удивляясь самому себе, я стал прислуши-ваться к голосу скрипки.
Мне не верилось, что из этого инструмента, в принципе такого же, как балалайка или гитара (со-стоящего из корпуса и грифа со струнами), можно из-влекать такие звуки. Я потерял ощущение времени и места. Эта музыка вызывала у меня целую гамму чувств и настроений. Их невозможно передать сло-вами. Я был потрясён и покорен звучанием живой скрипки.
Музыкант, всецело отдаваясь игре, не замечал ни зрительного зала, ни публики. Временами скрипач закрывал глаза, встряхивал головой, он жил своей музыкой. Это подкупало. Мне захотелось понять кра-соту этих звуков, таких непривычных уху ярого по-клонника рока. Когда окончился концерт, зал некото-рое время безмолвствовал, а затем, как говорят, взорвался громом оваций. Я немного ошалел от пе-режитого. На вопрос «понравился ли концерт?» не смог ответить ничего вразумительного человеческим языком. Уже позже я прочитал изречение (не помню, правда, чьё): «Говорить о музыке — всё равно, что танцевать об архитектуре».
Тупо молчал всю дорогу. Меня довезли до дома. Поблагодарил, простился и побрёл к себе. Дол-го-долго не мог заснуть. В голове играла скрипка. С этого и началось моё знакомство с классической му-зыкой.
А с Эммой мы встречались всё реже и реже. Она почти всё свободное время проводила за фортепиа-но, готовясь к вступительным экзаменам в консерва-торию. Я очень ревновал её к этому «черному с бе-лыми зубами». Точку в наших отношениях поставила её мама. «Ты больше не ходи к Эммочке, ей надо за-ниматься, и вообще, у ваших отношений нет будуще-го. Ты ей не пара».
Эмма осталась в моей памяти самым приятным, светлым воспоминанием в ряду других, последовав-ших за ней девушек.
Я страдал недолго. В этом возрасте сердечные раны заживают быстро, но со мной рядом по жизни с тех самых пор шла она – МУЗЫКА.
 


КОРРИДА
У мужа Веры был двоюродный брат Пётр. Про таких говорят: сорвиголова, оторви и выбрось, ветро-гон, забубённая головушка или рубаха-парень. И эту свою буйну голову он мог уже несколько раз потерять за просто так. Но, видно, кто-то сберегал его для че-го-то. Из всех кровавых драк Петя выходил «изрядно потрёпанным, но не побеждённым» и вновь затевал очередную авантюру, терзая нервы и уставшие серд-ца пожилых родителей. Петя - единственное их чадо, посланное, как думала Вера, в наказание за годы, прожитые в своё удовольствие.
Однажды с друзьями, такими же выпивохами, а пьяному, как известно, любое дело по плечу, море по колено, а лужа по уши, зарезали чужую корову и… съели. Хулиганов, конечно же, вычислили и за хище-ние частной собственности осудили. Оказывается, это не шутки, а довольно серьёзное преступление. Как ни старались старики, как ни совали конверты, пришлось всё же непутёвому сыночку триста шестьдесят пять дней вкалывать на благо родины.
 Но удалец не унывал. Недавно женился в третий раз, устроился работать в предгорье лесничим или егерем, и пригласил брата с Верой к себе в гости на природу.
Женщин умел обаять не хуже Казановы. Первая жена, сам признавал, была ошибкой молодости. Ещё в выпускном классе соблазнил малолетку. Разъ-ярённый отец, принудил сделать предложение руки и сердца. А дальше всё банально до пошлости: свя-зался с дурной компанией, начались пьянки-гулянки. Через три года родители жены увезли её вместе с малышом и мебелью в отчий дом. С тех пор этот ре-бёнок значился первым в списке детей, на которого с беззаботного папочки высчитывали алименты.
Потом он окольцевал ещё одну залётную птичку. Эта была полной противоположностью первой. Бой-кая, такая же безбашенная, как и он, девица.
Надо сказать, у Петра со временем обозначилась дурная привычка: стоило ему немного перебрать, начинал распускать руки. Стелла — таким именем нарекли предки вторую Петькину жену, вначале сто-ически терпела побои суженого. Иногда и после за-хода солнца ходила в тёмных очках, прикрывая синяк то под одним, то под другим глазом. Но однажды ге-роя сразила летающая тарелка. Нет, нет, иноплане-тяне здесь не причём! Просто Стелла, принявшись колотить посуду, запустила в дебошира суповой та-релкой. И понеслось. С тех пор они дрались вечером, ночью мирились, а утром шли в обнимку. Когда по-друга у неё спрашивала: «Как вы так можете жить?» — она отвечала: «Да, такая у нас жизнь, как бурная река, а вы сидите в тухлом болоте». После того, как Стелла изодрала в клочья на муже рубашку, он стал заранее раздеваться до пояса, аккуратнейшим обра-зом вешая на спинку стула рубашку, и только после этого махал руками. Так продолжалось, пока Стелла не забеременела. Тогда она забрала вещички и уехала в неизвестном направлении. Через год папоч-ка, не видя своего чада в глаза, получил возможность материально принимать участие в воспитании второго сына. Безобразные выходки сыночка свели стариков, одного за другим, в могилу.
В тот день Вера с мужем Сергеем решили нако-нец воспользоваться приглашением и посетить от-шельническое жильё шебутного братца. Вере давно хотелось поближе познакомиться со Светой. Круглой, белой и аппетитной, румяной Ватрушкой, как Сергей ласково обзывал третью жену брата.
Грохочет мотор старенького Урала по трассе вдоль пшеничных полей с синими васильками и красными маками по грунтовке через лесополосы, по тропинкам в лесу. Вера с комфортом расположилась в коляске. Встречный ветер приятно холодит тело и руки, ни в чём не повинные мошки в лепёшку разби-ваются о стекла шлемов. Добрались. Выключили мо-тор.
 Лес настороженно притих. И гостей обняла пер-возданная тишина. Воздух, настоянный на лесных травах и цветах, проникал в каждую отравленную цивилизацией клеточку тела.
На большой поляне маленький кирпичный домик с хозяйственными постройками. Из дома уже выходил навстречу гостям сам хозяин, застёгивая линялые потрёпанные голубые джинсы. За ним следом выка-тилась его благоверная Ватрушка. Поодаль Вера увидела просторный загон, где паслись несколько круторогих бурёнок. Мощные куры брамы с лохматы-ми ногами, хохлатые курочки, карликовый петушок — таких Вера видела один раз на выставке — меланхо-лично бродили на вольном выпасе. Внимание при-влекла стайка белых индюшек с чёрным вожаком во главе. Его оперение отливало изумрудом, на груди торчал клок черных волос. Вторжение чужаков индюку явно
не понравилось. Он стал всячески демонстрировать боевой настрой. Раздулся, намереваясь устрашить противника габаритами, и задрожал, как бы говоря: «Ух, как я зол! Щас порву на кусочки, заклюю, затоп-чу!».
— Здорово, индюки! — крикнул Сергей важным птицам.
— Балбы, балды, балды! — возмутились индюки фамильярным тоном приветствия незнакомого чело-века.
Тут бравый кавалер пошёл в атаку: грудь коле-сом, крылья-кинжалы до земли, хвост угрожающе поднят. Трясётся от переполнявшего благородного гнева. И только собрался кинуться на непрошеных гостей, как хозяин бесцеремонно запустил в него по-павшимся под руку комком земли. Индюк явно оби-делся и побежал срывать зло на своём гареме.
— Ибрагим — ревнивый индеец! – бросил Сергей походя.
Петя и Света уже тащили из дома столик, соору-жали закуски, Сергей достал из мотоцикла бутылку заранее купленного полусладкого красного. Пётр, об-радованный, что есть повод, счастливый в предвку-шении, вынес и поставил бутылку водки. Сели, вы-пили: женщины вина, Петя — водки, Сергей никогда за рулём себе не позволял.
— Ой, у меня же скумбрия жареная, совсем за-была, — спохватилась сдобная Ватрушка и покати-лась в дом.
— Скумбрию сам наловил, — похвастал Петя. — Михалыч взял нас со Светкой на море на рыбалку.
— Да, да, расскажи, как ты со своим Михалычем набрался, что медузу надел ему вместо шляпы, рас-скажи, — напомнила Ватрушка мужу, вынося блюдо с рыбой.
— Ну, это уже потом было, когда он с Иванычем сел в шахматы играть.
— Дружбаны у тебя — один лучше другого, — не-злобно ворчала Ватрушка.
— Да ладно тебе, — отмахнулся как от надоед-ливой мухи Петя. — Позавчера у нас родился жере-бёночек. Не хотите посмотреть? — спросил Пётр.
— Конечно, хочу. Никогда не видела лошадиного детёныша, — оживилась гостья.
— Ну, пошли, покажу, — подскочил Петя.
Он не мог долго находиться в состоянии покоя. Для него это не характерно. Эдакий массо-вик-затейник. «Живчик» — прозвала его Вера.
В одном из помещений конюшни или сарая, в маленькой каморке на жёлтой душистой соломе ле-жало это чудо с огромными тёмно-фиолетовыми гла-зами и смотрело на вошедших. Вера присела возле малыша и ощутила аромат тёплого парного молока. Погладила бархатистую шёрстку, посюсюкала, по-умилялась.
— Ну, пошли, — торопил её Живчик, держа в уме две трети содержимого бутылки, оставленной на сто-ле.
— Пойдём, — согласилась Вера, но ей так хоте-лось побыть ещё рядышком с этим милым беззащит-ным новорожденным существом. Его мамаша стояла за перегородкой и ревниво проводила взглядом чу-жаков, посмевших нарушить покой её сыночка.
Когда Петя и Вера вернулись за стол, Сергей со Светой, болтая о том о сём, продолжали жевать. Петя поспешил наполнить стакан. Скоро на донышке не осталось ни капли.
Хотя это так только говорится, на самом деле, там остаётся ещё более тысячи капель. Об этом Вера уже знала от того же Петра. как-то раз они поспорили об этом, и она проиграла. Петя взял тогда уже пустую винную бутылку двумя руками и с силой стряхнул на стену, отчего на ней образовалась звёздная туман-ность из тысячи винных брызг, капель.
— Ну, будешь считать? – торжествуя, спросил победитель.
Так вот, когда выпить было уже нечего, Пётр спросил Веру и Сергея:
— А хотите, корриду покажу? — и, не дожидаясь ответа, метнулся в дом, мигом выскочил уже в крас-ной футболке. Глаза смеялись и горели азартным ог-нём!
 — Петя, может, не надо. — Света попыталась остановить своего ретивого тореадора, но тот лишь снова отмахнулся.
— Парад алле! — выкрикнул Петька, легко пере-махнул через доски ограды и побежал к ничего не подозревавшим коровам.
Вера и Сергей остались снаружи загона.
Заподозрив что-то неладное, три коровы броси-лись наутёк, а четвёртая приняла вызов и кинулась на возмутителя спокойствия. Сумасброд побежал вдоль изгороди, бурёнка, бешено мыча и мотая головой, следом. Стоило Петру лишь оступиться и корова, разъярившись, могла бы так покалечить, что мало не покажется. Сергей смеялся, а Вера повернулась и пошла к Светлане.
— Вот шалопутный, — вздохнула уже изрядно утомлённая причудами мужа Света. — Видела сса-дину на локте? — спросила она Веру? — На днях джигитовку устроил. Чуть не убился.
— Да, тяжело тебе с ним.
— Ты знаешь, признаюсь по секрету, думала уйти, когда однажды, хватив лишку, замахнулся на меня.
Я от страха зажмурилась, втянула голову в плечи, будто меня тут и нет, а он опустил руку, бухнулся на колени, обхватил мои ноги и заплакал. Представля-ешь? С тех пор вроде присмирел.
— Если любишь, всё простишь. Душа-то у него добрейшая, только вот неугомон. С детства такой, — сказала Вера, — если где детвора набедокурила, первым делом шли с Петькой разбираться.
— Да, любовь зла — гласит народная мудрость. Но на кого я брошу своего козлика? Точнее бычка, он же у меня телец по гороскопу — засмеялась Светла-на.
— Как вы справляетесь со всем этим хозяйством? — Сменила Вера тему, — трудно, наверно?
— Он у меня многожильный, как говорила мама. Видишь те копны? — сам накосил. А косит он, будто играючи. Трава так и ложится, так и стелется лента-ми, только кузнечики выпархивают. — Света помол-чала и добавила, – да, колобродить стал меньше. — Снова пауза, и продолжила, — рыба - вот всегда в холодильнике. Ты знаешь, когда мы ездим на рыбал-ку, я просто любуюсь своим мужем. Первым делом он забрасывает несколько закидушек, потом кидает в воду прикорм, затем уже не спеша разматывает удочки с подвешенными колокольчиками, и бегает от одной до другой, от одной к другой. Если не на удочку поймается, так на закидушку точно. Не сазан, так лещ или густера, а то и чехонь. Сома недавно приволок вот такого. А на обратном пути ещё на какое-нибудь заброшенное поле заедет, наберёт оброненных ком-байном кочанов кукурузы, головок подсолнуха, птицу кормить. Теперь вот задумал свинью завести, хлев строит.
Светлана рассказывала руками, глазами и бро-вями, то приближаясь к слушательнице, то откидыва-ясь назад, и Вера, видя в этом истинное чувство, по-радовалась за Петра.
— Да, я думаю! Такое хозяйство тащить — вка-лывать надо — ого-го как.
— Пообещала дочку ему родить, если остепенит-ся и пить бросит.
— Что, хочет девочку?
— Просто бредит бантиками, белыми чулочками, коротенькими платьишками.
— Первый раз слышу, чтоб мужик мечтал о дочке, — удивилась Вера.
— Он у меня вообще не такой, как все, — чуть не пропела Ватрушка. — Смотри, эту берёзу посадил в наш первый день.
Ватрушка повела полной белой рукой в сторону заботливо обнесённого колышками юного деревца и улыбнулась. Вере вдруг показалось, что её лицо осветилось каким-то загадочным внутренним светом.
– А пойдём на пруд, а? — неожиданно предло-жила Света, — искупаемся.
— Давай. Только я купальник не взяла, — сооб-щила гостья.
— А мы голяком. Здесь ведь никого. Лось, может, какой подглянет, да и только.
 И женщины, бросив взгляд на мужей, пошли по узенькой тропинке на пруд.
Вера подумала: хорошо, мой всегда предсказуе-мый — душа не тревожится, что нарвётся на непри-ятности и посмотрела на невестку. Та шла какая-то притихшая и отстранённая.
«Здорово, что Петру встретилась такая женщина, и, может, в её руках хулиган выправится в хозяй-ственного мужичка, — продолжала рассуждать Вера, —наверное это и есть настоящая чудотворная лю-бовь».
Её преследовало ощущение: Ватрушка что-то недоговаривает. Заметила, как та даже рот раскры-вала, но никак не решалась озвучить сокровенное не-что. И только выйдя из воды, отжимая волосы, Света не выдержала и призналась, что беременна, но мужу ещё не говорила.
Вот оно что, просияла Вера и нежно обняла Ва-трушку.
— Дай-то Бог, чтобы девочка.
Тем временем вернулись Петя и Сергей после того, как младший сказал старшему: «Петька, хватит хернёй заниматься, пошли за стол». Он знал вол-шебные слова и произнёс их вовремя.
— Кстати, есть ещё повод выпить! Приобрёл но-вую профессию — кобылья повитуха. У нашей Звёз-дочки начались роды, я вызвал ветеринара, а у него сломалась машина. Пришлось мне по локоть залазить кобыле в... и разворачивать жеребёнка. «Неправиль-ное предлежание» называется. Справился, как ви-дишь, — не без гордости похвастался Пётр.
Что-то новое заметил Сергей в глазах брата. То ли взрослость, то ли степенность какую-то — не мог себе объяснить.
 Он в красках представил только что описанную картину, и ему сделалось немного муторно. «Я бы ни в жисть. Лишь такой разбышака, как Петька, может отважиться на это». Ещё всплыло вдруг слово из по-запрошлого века: повеса — означавшее бездельника, шалуна, проводящего время в проказах. Нет, теперь это слово к нему уже не подходило. Думаю, это Светка усмирила, нашла чувствительные точки или какие рычаги в его сумасбродной натуре. Сделает из шалопая человека.
Тут Пётр подскочил и со словами: «Щас чё-то по-кажу» поволок Сергея за крылечко. «Глянь, какую крупорушку откопал недавно у батиного соседа. Класс!» И, схватив из бочки початок, тут же проде-монстрировал возможности ржавого механизма.
Подошли женщины. У Светы мокрые волосы за-кручивались легкомысленными кудряшками. Вера же купаться не стала. Она увидела следы копыт на гли-нистом берегу, да и жёлто-зелёный цвет воды не вдохновил на купание.
Снова сели за стол. Света вынесла запотевший кувшинчик компота. Сергей попросил чаю. День склонялся к вечеру. Гости засобирались домой.
Петя пригласил Сергея в следующий выходной на зарыбленный пруд на сазана. Прощаясь, женщины душевно расцеловались, пошептались, подмигнули друг дружке. Пётр по-медвежьи обхватил Сергея, оторвал от земли и поставил. Хлопнул по спине.
Сергей и Вера натянули шлемы, оседлали свой старенький «Урал» и поехали домой.
Вечерело. Солнце уже спряталось за пологие го-ры. Вера не стала лезть в коляску, а села сзади, и, обхватив мужа руками, прижалась всем телом. Ветер обтекал фигуру мужа, а она сидела за ним, как за надёжным щитом.
Мотоцикл урчал и вздрагивал, а Вера всё думала: «Жаль, Петькины старики не увидят остепенившимся драгоценную кровиночку». Представляла его с ма-лышкой на руках, всю в розовых бантиках, белых колготочках и в коротеньком платьице, счастливую Светлану рядом, и улыбалась.
Раскрыть Сергею её тайну или ещё рано? Вообще у Веры от мужа секретов не было. Ну, разве что со-всем маленьких.




ПЕТРОВНА
И РУФИНА ДАВЫДОВНА
Петровна никогда в жизни не унывала. Не так давно ей пришлось пройти все семь кругов онкологи-ческого ада. Эта болезнь оставила на её лице чуть заметный след в виде двух симметричных морщинок, но, что удивительнее всего, глаза остались такими же искристыми, как и до операции. На вопросы знакомых о здоровье, смеясь, говорила: «А что мне сделается? Ну вырезали кусок ливера, жалко что ли? У меня вон ещё сколько!» И, наглядно демонстрируя сказанное, двумя руками захватывала складку на животе.
Жила Петровна в старенькой пятиэтажке, в спальном, как сейчас принято говорить - микрорайоне. Год назад похоронила мужа. Вот тогда-то и слетелись детки в родительское гнездо, но сороковины справ-ляла уже сама. Ни сын, ни дочка не смогли вырвать-ся, но мать и за то им благодарна, что с похоронами помогли, не бросили мать один на один с таким го-рем, да деньжат на памятник отцу выделили. А что не приехали сами, так она понимает: молодёжь сейчас, если целеустремлённая, то вкалывает, не поднимая головы, от зари до зари, зачастую прихватывают и полночи, и выходные. Те же, кто безвольно плывёт по течению, тоже света белого не видят, но уже по дру-гой причине: какой свет, когда глаза залиты или мозги одурманены? Её дети, к счастью, принадлежали к первой категории молодёжи.
Утром пожилая женщина проснулась и как-то сразу прояснилось в голове, будто и не ворочалась всю ночь с боку на бок. Кряхтя поднялась с постели, сунула ноги в войлочные тапки и направилась в кухню попить водички. Только ступила через порог и остол-бенела: под ногами вода, с потолка капает и течёт по стенам. «Попила водички! Ни фига себе!» — подума-ла она. «Ах ты, Боже, мой!» — произнесла вслух, вернулась в спальню, накинула халат, сняла вмиг промокшие тапки, достала из кладовки резиновые сапоги и заковыляла на второй этаж к одинокой со-седке.
— Давыдовна! Давыдовна!!! — жала кнопку звон-ка и кричала Петровна. Стучала в дверь костяшками пальцев, кулаком, коленом и даже пяткой, но никто не открывал. Тут хлопнула входная дверь подъезда и послышалась знакомая неторопливая поступь Руфи-ны Давыдовны.
— Давыдовна, да что ж ты творишь-то такое? Ты меня снова залила! Где тебя носило с ранья-то?
— Посещала амбулаторию, — в миноре пропела рыжая Руфа.
Она постоянно красилась хной и её можно было ставить на перекрёстке в случае поломки светофора.
Покопавшись в ископаемой, но некогда модной сумке и разыскав ключ, добавила:
— Анализы сдавала. Ну надо же! Ну это же надо!
— Открывай уж скорее, открывай! — торопила Петровна соседку.
А вода уже перелила через порог и, только Да-выдовна отворила дверь, в коридор хлынул водный поток. В кухне журчали и хлюпали ручьи. Половодье затопило коридор и через высокий порожек уже пробиралось в комнату. Пока Руфина Давыдов-на снимала свой макинтош, Петровна пробра-лась в кухню и перекрыла кран. В раковине стояла закопчённая донельзя кастрюлька. Она отставила кастрюльку и раковина, довольно за-булькав, с жадностью поглотила оставшуюся в ней влагу. А где же Руфина Давыдовна, спроси-те вы?
В это время Давыдовна, с трагической маской на лице, возлежит на диване. Одна рука на голове, дру-гая в том месте, где предположительно должно коло-титься сердце от созерцания чрезвычайного проис-шествия.
— Давыдовна, тебе плохо? — Для очистки сове-сти спросила Петровна, — может, скорую вызвать?
— Ох! Давление, вероятно, подскочило. Ах, как голова кружится!
Тут Петровна, совсем некстати вспомнила слова старого романса Клавдии Шульженко: «Ах, как кру-жится голова, как голова кружится!». И в конце: «Ха-ха-ха!»
— Нет, нет, я приму таблетки.
Болезная вытащила из той же сумки объёмистую замусоленную косметичку, извлекла какие-то коро-бочки и флакончики, покидала что-то в рот, запила из горлышка вынутой из сумки же бутылочки и снова от-кинулась на подушки.
— Как мне дурно! Ох, как мне плохо!
Давыдовна стонала и театрально закатывала глаза. Посторонний человек, видя эту сцену, непре-менно кинулся бы звонить в неотложку, но только не Петровна, слишком хорошо знала она эту старую ли-сицу.
Она вышла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю квартиру. Там жила молодая пара. По-рядочные и уважительные ребята. Дверь открыла Ирочка в шортах и майке-борцовке.
— Ирочка, дорогая, — обратилась Петровна к молодой женщине, — выручай! Давыдовна снова меня затопила. В общем, разверзлись хляби небес-ные, а сама лежит никакущая. Помоги, пожалуйста, воду собрать.
— Я мигом, только дверь примкну, — откликну-лась Иришка и на пару с Петровной кинулась грудью на амбразуру. Половая тряпка у Давыдовны — чуть больше листка из школьной тетради.
— Давыдовна, чем можно воду собирать? Давай, что не жалко! — заглянула Петровна в комнату к бо-лезной.
— Ах, возьмите, там, банные полотенца, — она сделала плавный жест в темпе адажио и указала на покосившийся ящик для грязного белья.
Иринка, смотавшись к себе, притащила ведро и совок с веником. Она проворно собирала воду с пы-лью, выплывшей из-под шкафов, крошками и засу-шенными тараканами. Петровна положила китайское махровое полотенце пятидесятилетнего возраста ещё времён песни «Москва-Пекин» на порог, защитив тем самым большой палас в комнате хозяйки.
Когда последние лужи высушили, Давыдовна поднялась и принялась рассказывать, что она скоро ложится в больницу, а то у неё и там болит, и вот тут ломит, в голове стучит: «Тук-тук-тук». Дальше Пет-ровна не стала выслушивать россказни о симптомах всех болестей несчастной Руфины Давыдовны. По-благодарила Ирочку за отзывчивость и пошла убирать воду у себя. От помощи, предложенной молоденькой соседкой, поблагодарив, наотрез отказалась.
Только к обеду Петровна управилась и разогнула занемевшую поясницу. После душа легла на диван. Он у неё располагался точно в том же месте, что и у Руфы. Ноги ещё дрожали, а руки так устали, что, по-тянувшись за питательным кремом, передумала: сил не осталось даже крем нанести на руки. Она прикры-ла глаза и стала думать о своей соседке.
Руфина Давыдовна всю жизнь работала на радио диктором. Муж — отставной полковник, умер лет пять назад, и она осталась совсем одна, как указательный перст, но указывать было уже некому. Детьми Бог не наградил. Петровна вспоминала, как подкатывала к подъезду служебная машина полковника, открывался багажник и полные ящики то отборной клубники, то апельсинов или других фруктов переносились на балкон, где благополучно почти всё это добро сгни-вало и, спустя какое-то время, с успехом выносилось к мусорным контейнерам, стоящим как раз напротив дома. Руфина же обычно намывала себе блюдечко ягод, устраивалась с романом на диванчике. Был, правда, ещё вариант: у телевизора. А варенья, ком-поты — закатки на зиму, спросите вы? Нет-нет-нет! Стоять у плиты в такую жару?! Ведь это очень вредно нежному женскому организму, да к тому же, в тех же ящиках привозили уже готовые и компоты, и конфи-тюры, и «Птичье молоко» в коробках, которое Руфоч-ка очень любила. После себя муж оставил ей свою пенсию и уютную, хорошо обставленную квартирку. Теперь, естественно, эти мебеля и ковры пообвет-шали, а пыль вытирать и ковры пылесосить, увы, не-кому, да и на базар ходить тоже. Раньше со всем этим, как вы сами понимаете, справлялся муж, а она лежала то с мигренью, то с головокружением, то с текстом очередной радиопередачи. Петровна одна-жды разговорилась с участковым терапевтом о сла-бом здоровье Давыдовны, но та сказала, что она не больнее любого из нас: давление скачет? а у кого оно не скачет? холестерин чуть повышен? а у кого он в норме? Так врач ещё рассказала, что Давыдовна, бу-дучи практически здоровой, за полгода по два раза просится в больницу: и пенсия цела и знакомство с новыми людьми. А теперь подробнее о новых зна-комствах.
В один прекрасный день Давыдовна придумала отличный выход из затруднительного положения и принялась за его осуществление. Прикинувшись страдающим ангелом, стала просить людей немного помогать ей по хозяйству, а она, дескать, за это через полгода пойдёт к нотариусу и переоформит квартиру на них. Учитывая остро стоящую жилищную пробле-му, желающие находились после каждой выписки из больницы. Петровна и другие соседи часто видели незнакомых людей и молодых и не очень, нагружен-ных сумками и пакетами, входящих в квартиру Ру-фины Давыдовны. Походят-походят одни, через ка-кое-то время появляются другие. Раз Петровна оста-новила женщину с большой сумкой. Разговорились. Миловидная женщина лет сорока ничего таить не стала и сказала, что ухаживает за старушкой, вот несёт продукты и постельное бельё, постиранное и выглаженное. Стиралка Руфины Давыдовны давно поломалась.
— Она обещает переписать на вас квартиру?
Незнакомка вначале несколько смутилась от ребром поставленного вопроса, но потом, посмотрев Петровне в глаза, и, видно, прочитав в них что-то располагающее, призналась, что да, обещала.
— Договор был, что она ко мне присмотрится, а потом пойдём к юристам и всё оформим. Но уже седьмой месяц я к ней хожу: и стираю, и продукты и лекарства покупаю, и в поликлинику вожу, и ночь-полночь по первому звонку бегу. Один раз даже подарок покупала её подруге, но она под все-возможными предлогами всё откладывает.
— Сочувствую, милая, но вы не первая, попав-шаяся в её сети. Вы знаете, сколько за последнее время на неё людей работало в надежде подружить-ся и породниться?! Но она всегда находит повод рас-статься, так и не сдержав своего обещания, — закон-чила Петровна. С тех пор она ту женщину никогда не видела.
Одной из первых жертв Руфы была сама Петров-на. После смерти полковника они с мужем тоже опе-кали бедняжку, но он быстро раскусил этот орешек и запретил жене с ней общаться и жалеть её.
Петровна же не гнушалась никакой работы. Летом ездила на поля на сбор клубники или помидоров, то в сад на яблоки. Что-то закрутит, что-то продаст: всё ж какая-никакая прибавка к пенсии, цены ведь, как на дрожжах, поднимаются, а пенсия — с гулькин нос.
Сегодняшний потоп просто выбил Петровну из колеи. На комоде вперемешку с иконками стояли в рамочках фотографии детей и внуков.
«Спаси, Господи, детей и внуков моих и пошли им крепкого здоровья и защити их от всякой напасти», — помолилась Петровна, как умела. Потом, подумав, добавила «...и от таких соседей, как Руфина Давы-довна».  Взяла с тумбочки сотовый и набрала дочь.
— Это я, Ниночка, как у вас там? Живы-здоровы?
— ...
— А меня снова Давыдовна затопила. Как она меня уже достала!  Петровна употребила словечко из молодёжного лексикона. С ровесниками она так не говорила.
— Ты прикинь: лежит эта патрикеевна на диване, а мы с Иркой горбатимся. Собрали всю воду и тут ей сразу же и полегчало. Что?
— ...
— Обои? Конечно потёки останутся. Да их давно надо поменять... Я уже новые приглядела. Потолки побелить трудновато будет, но помалень-ку-потихоньку. Куда мне торопиться?
— ...
— Чувствую нормально. Правда, всё в порядке, не беспокойся. Целуй Сашку и Машку, скажи, что ба-бушка их очень любит.
...
— Пока, целую всех!
Утекло ещё какое-то количество воды, когда Ру-фина Давыдовна преставилась, как говаривали в старину, так и не завещав свою квартиру никому из самоотверженно опекавших её людей. Военкомат похоронил старушку по завещанию мужа в его могиле.
Квартира перешла в ЖЭК. А Петровна и сейчас живее всех живых. Она живёт в детях, внуках и будет жить ещё очень долго.




ОСТРОВ ЛЮБВИ
Люся открыла глаза. Свет блаженной улыбки освещал её лицо. Душа, казалось, взмыла жаркой волной ввысь и в отблесках хрустальных подвесок люстры парила под потолком. Да, в свои пятьдесят пять её мужчина ещё даст фору иным молодым лю-бовникам. Ах, какое это счастье любить и быть люби-мой!
Обычно, после близости они засыпали в объятиях друг друга, но сегодня сон почему-то не шёл. Мозг будоражили воспоминания, пролистывая книгу их жизни с первых страниц. На свидания Илья всегда приходил с цветами. Если не получалось купить, об-носил какую-нибудь клумбу. Однажды привёз из ко-мандировки пальмовые листья. А сколько плюшевых мишек понадарил до женитьбы, зная её слабость к этой мягкой пушистости! А стоило беременной намекнуть, что съела бы что-то, как Илюша притаски-вал. Она даже не могла понять, где он добывал всю эту редкостную экзотику. Он был уверен, что родится сын, носил её на руках, холил и лелеял. Малыш ро-дился здоровенький и ладненький. Рос, не доставляя родителям никаких серьёзных проблем.
Как-то раз Илья с сыном пришли к убеждению, что их маленькая семья поселилась на острове — Ост-рове Любви. И что это не сказка, придуманная ими, а реальность.
Так они и жили: мужчины заботились о ней, она о своих дорогих муже и сынуле. Игорёк вырос, уже учился в университете, когда, наводя порядок в его комнате, Люся наткнулась на странный предмет в их квартире. Её внимание привлекла коробка на шкафу, куда она, чистюля, полезла стереть пыль. Открыла и ахнула. Там лежала сдутая резиновая баба! Как же она возмущалась, сказав мужу, что не потерпит в до-ме эту гадость. Илья только улыбался. Вечером по-говорил с сыном и тот посмеялся вместе с отцом, объяснив родителям откуда в доме «резиновая Зи-на».
Оказывается, надувную куклу ему подарили дру-зья в день рождения. «Пусть лежит в упаковке, как память о дружбе», — сказал сын тогда. В тот же день он заявил, что встречается с прекрасной девушкой и решил познакомить её со своими родителями. Отец и мать в один голос сказали Игорю, что полюбят её также, как он полюбил эту девушку. Так в их дом во-шла Илона. «Ну, вот у нас появилась дочка, да какая красавица! Будет тебе помощница в доме. Ты же так хотела ещё девочку». Остриё сомнения тогда чуть кольнуло её сердце.
Молодые решили пожить без регистрации, закон-чить учёбу, найти работу, а потом уже сыграть свадь-бу.
Люся горестно вздохнула: какой же наивный её Илюшенька! Люся теперь стала готовить на четверых. Илона даже посуду после себя не мыла. Поест: «Спасибо» и, шмыг в свою комнату, Игорёк за ней. Илья как-то в сердцах обронил Люсе: «Квартиранты наши».
Через полгода Илона пропала. Оказывается, огорчённо поведал им сын: девочка из неблагопо-лучной семьи — отец запойный, да и мать ненамного отстаёт от мужа. Добрый мальчик пожалел однокурс-ницу, когда та призналась, что папаша по пьяному делу домогался близости...
Несколько раз Илона возвращалась и снова ис-чезала. Могла часами лежать, уставившись в потолок или пялиться в экран телевизора. Книг не читала, хо-тя в доме имелась хорошая подборка зарубежной и русской классики.
Однажды, поставив чашки с чаем, варенье и ва-зочку с домашним печеньем на поднос, Игорь напра-вился было к себе. «Стой!» — по-военному скоман-довал сугубо штатский Илья. — «Ты что ослеп, не видишь, что игра идёт в одни ворота?! Ты о ней забо-тишься, оберегаешь её покой, а что она для тебя де-лает? Семейная жизнь, сынок, — это не только секс». Люся тогда не проронила ни слова. Долго плакала на плече мужа: не такой представлялась ей невестка. Мечтала она о ласковой, открытой и отзывчивой, а эта вечно насупленная глядит, как на врагов.
После очередного ухода Илоны, сын объявил, что они расстались навсегда. С головой погрузился в учёбу, подрабатывал программистом. Ночами сидел у компьютера. Длилось так около полугода. Встреча-лись ли они? Неизвестно.
И вот как-то заявляется пропащая… с животом.
— Это твой? — без обиняков спросил отец.
— Не думаю, — честно признался сын.
Когда Илона заснула, Игорь вышел к родителям:
— Понимаете, ей там жить просто невозможно. Постоянно чужие люди, пьянки-гулянки. И она мне небезразлична, признаюсь.
— Что ж, — вздохнув, произнёс Илья, — пусть живёт у нас, мой тесть, царствие ему небесное, гово-рил: чужих детей не бывает. Если ты любишь женщи-ну, — примешь и её ребёнка.
Она тогда снова промолчала. Умалять авторитет отца не в её правилах. Мысленно заклинала: не де-лай этого сын, не делай! Но в душе уже появился ро-сточек надежды: вот родит, проснётся в ней женщина, оттает, потеплеет. Тяжело ведь девочке в невыноси-мой атмосфере с такими-то папой и мамой.
Родилась девочка — Риточка. Они с отцом купили кроватку, детское приданое, как положено, встретили из роддома. Цветы, шампанское… Илона приняла всё как должное.
К тому времени молодые уже получили ди-пломы. Игорь устроился на работу. Неплохо за-рабатывал. В жизни Илоны почти ничего не из-менилось. Девочка не давала спать по ночам, Игорь вскакивал, менял подгузники, брал на ру-ки, укачивая ребёнка, а мамаша невозмутимо спала сном праведницы. Зачастую перевернёт спящую, положит малютку под грудь и ждёт, по-ка та насытится, боясь, как бы не придавила во сне ребёнка. Днём девочка могла часами лежать в одном памперсе. Игорёк приходил, купал в череде и ромашке, присыпал тальком воспа-лённое тельце. Илона продолжала вести себя, как квартирантка: когда хотела — уходила, когда хотела — приходила. Игорь, по-прежнему, опе-кал свою кукушку, пресекая какие-либо замеча-ния в адрес матери Риточки. Через год Илона рожает второго ребёнка — Ванечку. И снова они с мужем встречают непутёвую невестку и забо-тятся теперь уже о двоих внуках.
Через полтора года Илона опять исчезла. Илья уже не раз беседовал с Игорем по-мужски: что у них не ладится? Как же так можно жить? Может это он виноват?
А сама Люся думала: ушла, ну и хорошо, только бы не возвращалась больше. Туда тебе и дорога. Чужих детей не бывает! На их острове любви места хватит.
Вскоре они переехали в другой район, по-меняв квартиру на большую, растили внуков, детей своего сына…
Люся поднялась, накинула халат и пошла в детскую. Маргоша улыбалась во сне, обняв лю-бимого мишку, Ванечка, разметавшись, сбросил на пол простынку. «А всё-таки Маргоша тоже наша. Такие же кудряшки, как у Ванечки и глазки чёрные», – подумала бабушка Люся. Укрыла мальчика и выглянула в окно. Машина сына на месте. «Уже дома, слава Богу», — подумала она.
Вернулась в спальню, обняла мужа, при-жавшись к нему озябшим телом.



СПАСИ И СОХРАНИ
Когда Зоя после института устраивалась на ра-боту, ей вспомнилось, как часто в детстве, бабушка, напутствуя её, перекрестив, шептала: «Спаси и со-храни!»
Красный институтский диплом или бабушкина молитва помогли — не известно, Зою приняли в ла-бораторию одного из НИИ города.
Коллектив тепло встретил молодого специалиста, с работой всё ладилось. Вскоре Зоя встретила свою любовь: молодой программист Юра работал в со-седнем отделе. Сыграли весёлую свадьбу. Поса-жёнными родителями были заведующая лаборато-рией Ольга Аркадиевна и дядя жениха Сергей Ива-ныч. На подаренные деньги молодожёны решили по-ехать к морю, в небольшой посёлок недалеко от Сочи. Поменьше отдыхающих, да и море почище.
Да, надо сказать, её Юра оказался заядлым ры-баком. Для него рыбная ловля была, что называется - второй натурой. Да и рыбоедом муж оказался поря-дочным. Любимой его застольной присказкой было глубоко философское утверждение: «За рыбу и душу продам». Познакомившись с местными рыбаками, рано утром, пока Зоя ещё спала, он отправлялся по-рыбачить и никогда не возвращался без улова. Ке-фаль, часто камбалу, барабульку притащит. Зоя жа-рила рыбу, варила наваристую, ароматную уху.
— Дорогая, а давай купим лодку и сами будем ходить в море, порыбачим всласть, — однажды предложил Юрий, — денег у нас, думаю, хватит.
— Вот здорово! Отлично! — обрадовалась Зоя и захлопала, как ребёнок, в ладоши. — Только не ку-пим, а возьмём напрокат.
В тот же день они, пришли в пункт проката спор-тивного снаряжения. Оставив свои паспортные дан-ные и заплатив треть стоимости, взяли небольшую резиновую лодку.
С вечера попросили хозяина, у которого снимали маленький дощатый домик, накачать её автомобиль-ным насосом, а утром отвезти на берег.
Встав ещё до восхода солнца, «рыбаки» прихва-тили удочки, две полторашки минералки и в путь! Попрощались с хозяином: «Ждите к обеду!»
В этом месте рассказа не лишним будет заметить, что описываемые события происходили до эпохи мо-бильной связи.
Изумрудное у горизонта море, беленькие облачка, послушные лёгкому ветерку, длинные пологие, раз-меренно катящиеся волны радовали их сердца, рож-дая в душах необычайный подъём, предвкушение увлекательного морского путешествия…
Наконец закинули удочки. Новоиспечённая рыба-чка прихватила пакетик жареных семечек, и, в ожи-дании поклёвки, беззаботно лузгала, выплёвывая шелуху за борт. Волны лениво покачивали лодчонку. Отдыхающие на берегу казались человечка-ми-лилипутами из «Путешествий Гулливера». Покон-чив с семечками, Зоя улеглась на дне лодки и, надвинув на лицо шляпу, задремала. В обрывке сна вдруг увидела свою бабушку: она поцеловала внучку и, перекрестив, негромко вымолвила: «Спаси тебя, Христос!»
Внезапно резкий порыв ветра сорвал с жены шляпку и зашвырнул в воду метров на десять. Юра, вмиг стащив футболку, бросился в бушующие волны. Следом за ним отправились и удочки: Зоя не успела их удержать. Волны раскачивали и подбрасывали на своих могучих спинах с клочками пены утлое резино-вое судёнышко. Море в минуту преобразилось. Юра боролся с разъярённой стихией, пытаясь настичь улетевшую шляпу жены. Волны то накрывали его с головой, то выбрасывали на поверхность.
— Юра, вернись! – кричала Зоя, но грохот волн заглушал её голос. Сердце молодой женщины то бе-шено колотилось, то пугающе замирало в груди. Бронзовые плечи мужа в какой-то момент то появля-лись, то исчезали за грядами нескончаемых морских валов.
Наконец, осознав тщетность своих попыток спасти шляпу, Юрий повернул назад. Но волны продолжали жестоко подбрасывать его, словно котёнок, который играет с принесённой мамой-кошкой полуживой мы-шью.
Огромных усилий стоило пловцу добраться до лодки. Перевалившись из последних сил внутрь лод-ки и дыша, как спринтер на финише, вытянулся обес-силенно на прогретом солнцем резиновом днище. Зоя не сдерживая слёз, прижимала к себе, целовала из-мученное родное лицо.
— Я так волновалась, переживала за тебя, Юрочка, так боялась!
Когда он немного пришёл в себя, Зоя тоже стала успокаиваться, но ужас вновь охватил её, когда стало понятным, что берег окончательно исчез из их поля зрения.
— В какой стороне земля? Куда грести? – вопро-шала испуганно Зоя.
— Я думаю берег там — махнул Юрий рукой наобум, чтобы только не напугать Зою.
— Гребём?
— Гребём!
Но сколько они не налегали на вёсла — лодка, казалось, стояла, как на якоре. Они табанили до тех пор, пока совсем не выбились из сил.
Вконец изнеможённые они улеглись на ребристое днище лодки, предоставив морю единолично распо-рядиться их судьбой.
— В конце концов нас обязательно принесёт к берегу — утверждал Юрий. И столько было надежды в его голосе, что он почти и сам уверовал в это.
— Да, я тоже так считаю, — соглашалась с мужем Зоя, крепко держа его руку.
Измученный, закрыв лицо от палящего солнца, Юра лежал, прижавшись к любимой. Она же с ужасом смотрела на бушующее водное пространство, на мо-ре, обманувшее их спокойным предрассветным шти-лем.
В детстве Зоя, пуская бумажные кораблики в тазу с водой, трясла, накреняла его из стороны в сторону, при этом кораблики попадали в «стлашную булю». Так вот, как на самом деле бывает на море! Хотя сейчас волнение в открытом море два-три балла, не больше.
Остывающий солнечный диск катился к горизонту. Жара отступала. Обожжённые беспощадным свети-лом тела приятно обдувало морским бризом. Неумо-лимо сгущались сумерки. Приближалась ночь. На небе проклюнулась первая звёздочка. За ней, как светлячки, высветились мириады других, ярких и еле теплящихся. Одни из них мерцали, другие испускали ровный свет: розоватый, желтоватый или белый.
Вот она, вечность мироздания! А что мы перед этим безмолвным и величественным Космосом? Песчинки на поверхности голубой планеты Земля…
Прижавшись друг к другу, молодые люди пыта-лись убедить один другого, что безмятежно спят.
На самом деле, неотвязные мысли хороводом кружили в их головах, рисуя ужасающие картины ги-бели…
К утру море стихло. Величественные волны кати-лись бесконечной чередой. Солнце поднялось уже довольно высоко, когда затерянные в море просну-лись. Берега по-прежнему не видно. Днём солнце вновь пекло нещадно. Спасаясь от его лучей, пара опускалась в воду, держась за борта лодки. Они го-товы были молиться на белые облачка, зависавшие над ними, защищая от беспощадного светила. Их красные лица и тела напоминали своим видом осве-жёванную дичь. Хотелось есть, пить. Ведь кроме па-кетика семечек, никакой еды они не взяли. Минералку по глотку допили.
На третий день Зоя потеряла сознание. Юрий долго приводил её в чувство. Влажной футболкой пытался охладить горячую, обожжённую кожу.
На следующий день у него начались галлюцина-ции. «Зоя, смотри! Корабль! – он размахивал веслом с привязанной к нему майкой, кричал: «Помогите! Спасите!». Зоя не видела никакого корабля на мор-ской равнине, окружавшей их со всех сторон. Потом Юра пристально посмотрел на неё и забормотал: «Корабль пиратский, я вижу чёрный флаг с черепом», — внезапно он осёкся, вспомнив, что давным-давно видел пиратское судно с Весёлым Роджером в лю-бимой книжке про пиратов.
На пятый день Зоя увидела белого кита. «О, боже! Кит! Белый огромный кит! Он потопит нашу лодку! Юра, мне страшно!». «Да нет никакого кита! Зоя, успокойся, я прошу тебя! Это галюники всего лишь, дорогая», — утешал он жену.
В беспамятстве, перед глазами измученной мо-лодой женщины проносились картинки из детства, возникали черты любимой бабушки…
«Тебе надо было мальчишкой родиться!» — уко-ряла она шутливо внучку, когда Зоя в очередной раз появлялась на пороге родного дома с шишками, си-няками или ссадинами.
Ссадины старушка обрабатывала зелёнкой, к шишкам прикладывала медные пятаки, на синяки наносила йодную сеточку. 
«Перерастёт, не переживай!» — говорила мама Зоиной бабушке и уезжала в очередную командиров-ку.
«С возрастом всё нормализуется, утихомирится. Я тоже сорвиголовой рос», — говорил отец.
И снова девочка-сорванец убегала на улицу, наскоро расправившись с пышными бабушкиными оладушками. Старушка осеняла крестом внучку, не-громко приговаривая: «Храни и спаси тебя, Христос».
Шло время. Однажды мать, будучи в очередной командировке, прислала письмо. Отец, пробежав глазами неровные строчки наспех написанного по-слания, замер. Остановившимся взглядом упёрся в стену, словно Валтасар, увидев на ней роковые письмена.
Затем ещё раз перечёл письмо и обхватил голову руками.
Жена сообщала, что встретила человека и к мужу не вернётся. «А я, выходит, не человек?!» — вдруг выкрикнул отец. Он ещё долго возмущался, винил бабушку. «Ты её разбаловала, на всё закрывала гла-за, потакала ей во всём!».
Хлопнув дверью так, что осыпалась штукатурка, он выскочил из дома. Зоя не знала, когда отец вер-нулся домой, но по тому, что спал он на диване, не раздеваясь и по перегару в комнате, поняла: пришёл поздно и пьяный.
Эту первую душевную внучкину ранку бабушка врачевала любовью и ласковым утешением в виде пломбира и красивой большой куклы в кружевном платье.
Провожая Зою в первый класс, в нарядном пла-тье и белоснежном фартучке, с букетом разноцветных астр в руках, бабушка вновь умоляюще шептала: «Спаси тебя, Христос, помоги тебе, Господь!»
Какое-то время они жили втроём. Но отца будто подменили. Стал замкнут, необщителен, отстраняясь от дочери всё дальше и дальше. Ей исполнилось че-тырнадцать, когда он ушёл из дома, оставив Зою на попечение тёщи.
Эту очередную трещину лечила бабуся долгими задушевными беседами на кухне или в спальне де-вочки.
Зоя долгое время не могла прийти в себя после предательства теперь и отца.
Стали они жить вдвоём, внучка и бабушка. Зоя на «хорошо» окончила школу, поступила в институт. А бабушка по-прежнему, при случае, напутствовала её словами: «Спаси тебя, Христос!».
Ещё Зое запомнилось впервые услышанное от бабушки толкование её имени: «Твоё имя древнегре-ческое, — в этом месте она поднимала указательный палец вверх, — и означает – Жизнь.
Ты будешь жить долго!»
Прошло несколько лет. В один страшный день Зою постигло большое горе: бабушки не стало…
Покойница умиротворённо лежала на своей узкой кровати и как будто спала: таким безмятежным было её лицо, даже, казалось, разгладились морщинки, смягчился овал подбородка. В простенке комнаты, в простой рамочке висела её фотография. Удивитель-но, но молодая женщина на снимке легко была узна-ваема в чертах почившей старушки.
Как всем нам известно: раны со временем затя-гиваются. Зое часто в снах являлась бабушка, ведь она до конца своих дней любила, жалела свою внуч-ку…
И теперь в памяти Зои всплывали разные собы-тия её жизни, а воспалённое сознание ярко иллю-стрировало эти, зачастую горькие, моменты.
Юрий всматривался в лицо бредившей жены, не-вольно прислушиваясь к отдельным бессвязным словам, произнесённым, порой, вполне явственно.
Чаще всего Зоя пересохшими, потрескавшимися губами шептала: «Господи, спаси и сохрани!» Ночью бредили оба.
Утром с катера береговой охраны заметили на морской глади одинокую лодчонку без признаков жизни в ней. Моряки спустили шлюпку на воду и об-наружили в надувной посудине два безжизненных тела. Молодых мужчину и женщину, едва живых, срочно доставили в местную больницу…
Горячая просьба к Всевышнему была услышана и Милостью Его управлена. «Спаси и сохрани!»



СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ
В то умытое дождём, сладко потягивающе-еся тёплыми лучами солнца утро, Анастасия Михайловна, задержав взгляд на фотографию мужа, вышла на балкон. Распахнула окно и, будто захмелев от сладкого духа цветущей ака-ции, улыбнулась. Душа её запела в унисон с природой. Майское утро, с его первородной энергией жизненных сил, наполняло сердце жаждой жизни. Муж Андрей Васильевич — ин-женер-энергетик, уже почти месяц как уехал в командировку, и она с нетерпением ждала его возвращения. Прожив в браке четверть века, супруги не утратили свежести чувств. Одни по-други завидовали им, другие говорили: «Вы притворяетесь, играете в любовь на людях», но Анастасия Михайловна в самом деле была счастлива с мужем. В любви и они вырастили сына, который живёт уже своей семьёй. А у них будто открылось второе дыхание. Андрей до сих пор дарит ей цветы, конфеты и всячески балует свою любимую женщину.
Цокая когтями по кафелю, подошла четве-роногая домочадка – фокстерьерша Аста. Ткну-ла мокрым холодным носом хозяйку в ногу: мол, доброе утро!
— Сейчас-сейчас пойдём гулять, — пообе-щала Анастасия Михайловна любимой собачке. После слова «гулять» с Астой обычно случался, своего рода, микропсихоз: она носилась по квартире, скакала, визжала и, схватив поводок, совала его в руки хозяйке. За восемь лет эти двое достигли, казалось, полного взаимопони-мания. Выпив наскоро кофе со сливками, Ана-стасия Михайловна натянула спортивный ко-стюм, обула мягкие кроссовки и, зацепив кара-бин на ошейнике, вывела Асту на пробежку.
Они всегда прогуливались в городском парке неподалёку от дома, куда и направились в то розово улыбающееся утро. Поджарая Анастасия Михайловна неспешно бежала по пустынным аллеям, полноватая Аста трусила следом, успевая обнюхивать стволы и кустарники, вы-читывая последние известия из собачьей кор-респонденции. Другим утренним упражнением было вращение вокруг своей оси. Собственно, вращалась вокруг своей оси хозяйка, а собака, словно луна вокруг планеты, ухватившись зуба-ми за крепкую палку, вокруг неё.
Утомившись, Настасья Михайловна кидала собаке её любимую тарелку — летающий диск — фрисби, всю исцарапанную острыми зубами. В конце концов Аста запыхалась и хозяйка, предоставив ей возможность расслабиться, уселась на приласканный ранним солнечным лучиком край скамейки. Посидев рядышком, со-бака принялась гонять голубей, безбоязненно подходивших к самым ногам. Наблюдая за ма-тёрым сизарём, воркующим песню любви невзрачной самочке, в страстном упоении са-мозабвенно метущим тротуарную плитку распу-щенным и уже изрядно потёртым хвостом, Настя на время забыла о собаке. Выпустила её из по-ля зрения. Где-то, трудно добывая хлеб насущ-ный, бился головой о ствол дятел; орали, устраиваясь в коммунальном жилище грачи, ху-лиганисто свистел скворец, по траве бегали, вне-запно останавливаясь, будто что-то вспоминая, дрозды. Заступив на трудовую вахту, деловито про-грохотал полупустой трамвай.
Вдруг из-за подстриженного куста самшита выскочила Аста и положила на скамью старень-кий кожаный дамский, с тиснёным узором, ко-шелёк.
— Аста, где ты это нашла?
Собака смотрела в глаза хозяйке, раздувая ноздри, и слегка дрожала, словно понимая не-обычность находки или ожидая похвалу. Ана-стасия Михайловна нерешительно взяла чужую вещь и почему-то понюхала. Кошелёк пах то ли скипидаром, то ли чем-то напоминающим ре-монт, растворителем, что ли. Обернулась по сторонам: может, какая дамочка, пробегая, вы-ронила, но ни одну представительницу женского пола не заметила. По соседней аллейке трусил песочек бородатый старичок в шортах с кривыми жилистыми ногами. Больше никого. Парк только готовился к радушному приёму гостей. Скоро мамочки с колясками потянутся, старушки с внучатами, с вязанием. Вечно понурые пони выйдут развлекать малышню.
«Если там деньги, напишу объявление о находке», — решила женщина, развернув кожа-ную гармошку. Кроме нескольких мелких монет и потёртого трамвайного билета – ничего, хотя, стоп. В одном из отделений лежал ключик из белого металла. Такие ключи были от так назы-ваемых «английских» замков, имеющих отвра-тительную особенность не вовремя захлопы-ваться. Однажды, в беззаботном детстве, и с ней случился такой казус. Родители на работе, а в школу идти надо — вторая смена. Пришлось лезть в форточку, благо что жили на первом этаже.
Тут её внимание привлекла фотография мо-лодого мужчины в прозрачном кармашке ко-шелька. Что это? Вместо глаз на фото зияли проколы иглы. «Боже ты мой! — ужаснулась она, — колдовство какое-то!» Попыталась предста-вить себе эту женщину. Как же можно совершив такой жуткий обряд чёрной магии, всё же оста-вить фотографию у себя? Что её связывало с этим мужчиной? Дети, предательство, слепая любовь? Что?
Она размышляла, машинально достав из кошелька трамвайный билет, глаза привычным образом сложили цифры. Имелась у неё такая дурацкая, как посмеивался муж, привычка — искать счастливый билет. О! Билетик-то счаст-ливый! Незнакомка бережно хранила билетное счастье, но оно, наверное, оказалось обманным. Но ключ! Ключ — это серьёзно, без него не от-крыть дверь. А если он от входной двери, чело-век может остаться на улице, искать слесаря, чтобы вскрыл замок, платить деньги. А если не-чем платить? Короче — масса неприятностей. Надо срочно дать объявление. Придя домой, наспех сочинила короткий текст о находке и распечатала на принтере дюжину экземпляров. Наскоро пожарив яичницу, позавтракала и, к великой радости четвероногой подружки, чуть не выпрыгнувшей из собственной шкуры от пред-вкушения внеурочной прогулки, пошла снова в парк. На все близлежащие лавочки прикнопила объявления об утерянном бумажнике и, поиграв с собакой, вернулась к себе. Запалившаяся Аста с жадностью похлебала воды и умостилась на своей лежанке.
Анастасия Михайловна, сварив кофе, усе-лась на балконе. Перед ней, внизу, старый од-но-двухэтажный район города. Среди моря зе-лени пенятся щедрым цветом плодовые дере-вья, где-то, как в деревне, кудахчет курица, лает собака, над голубятней кружится стайка голубей. Двое из них, будто соревнуясь, взлетев повыше, принялись кувыркаться. Проделав несколько кульбитов, снова устремлялись ввысь и опять переворачивались в бездонной сини апрельско-го неба.
Первым позвонил мужчина и, не мелочась на слова приветствия, выпалил хрипловатым го-лосом: «Вы давали объявление о потерянном портмоне?»
— Да, я.
— А я как раз вчера потерял, даже не помню где.
— И сколько там было денег? – задала ка-верзный вопрос Анастасия Михайловна.
— Ээ… точно не скажу, где-то рублей триста, может больше.
— А какого цвета ваш бумажник?
— Чёрного.
— Нет, к сожалению, это не ваш, — разоча-ровала Настя абонента и положила трубку. По-том ещё несколько человек звонили, но всё не то.
Её голос Настя почему-то отметила сразу: это она.
— Здравствуйте, я прочла ваше объявление в парке, я потеряла кошелёк, там ключ, пони-маете, денег там нет, но ключ, понимаете, ключ от квартиры. Жёлтый такой, старенький… там ключ.
Настя уже не сомневалась, что находка при-надлежит именно этой незнакомке, чуть не пла-чущей в трубку, но всё же спросила: «А что ещё там было?»
Женщина, ни секунды не промедлив, выпа-лила: «Фотография молодого мужчины».
— Приходите, я живу недалеко от парка, — и, назвав адрес, Настасья Михайловна стала ждать гостью.
Не прошло и получаса, как в дверь позвони-ли. Аста громко залаяла, бросившись к двери и, припав носом к щели, вынюхивала что-то подо-зрительное по ту сторону. Выпихнув из прихожей собаку и закрыв на балконе, Настя отворила дверь. На пороге стояла молодая, стройная ми-ловидная женщина лет двадцати пяти, в лёгком плащике и с ярким шарфом вокруг шеи. Слегка вьющиеся светлые волосы распущены по пле-чам. Макияж отсутствовал и, если бы не под-крашенные полноватые губы, можно было рас-ценить вид незнакомки, как болезненный. На поводке поскуливая, извивался белый шарооб-разный шпиц.
— Проходите, проходите. Не откажетесь по-пить со мной чайку или кофе? А то я скоро со-всем одичаю — муж в командировке, а я в от-пуске бездельничаю.
— С удовольствием, только у меня вот со-бака.
— Я свою заперла на балконе, и мы спокой-но посидим на кухне. Плащ можете повесить тут.
Зябко закутавшись в шарф, она прошла в кухню, ведя за собой собаку. «Сидеть», - прика-зала шпицу, и тот послушно улёгся у ног хозяй-ки.
— Меня зовут Настасья Михайловна — представилась Настя, — внук говорит: «Ты баба, - медведь».
— Почему медведь? — не поняла незнаком-ка.
— Ну, знаете, в русских сказках медведицу обычно Настасьей Михайловной величают.
— Ах, да. Вспомнила. А я Алёна, вот только братца Иванушки у меня нет, да и сестрицы то-же.
И такое одиночество во всём её облике ощутила Настасья Михайловна, что-то безза-щитное и легко ранимое, что решила не отпус-кать девушку, пока не узнает её историю.
— Я вчера прогуливала Белку в парке и за-была совсем новую сумку с кошельком, но сум-ку, скорее всего, взяли, а видавший виды пустой кошелёк выбросили, — просияла Алёна.
— Можно к вам на «ты»? Я раза в два, по-моему, старше, мне так легче.
— Пожалуйста-пожалуйста, — не возражала гостья.
— Чай или кофе?
— Чай, если можно чёрный, а то у меня низ-кое давление.
— Так может, кофе?
— Нет, нет, лучше чай. В чае даже больше кофеина, чем в самом кофе.
Хозяйка заварила душистый чай, разлила по расписанным жёлтыми нарциссами чашкам. С чего же начать?
— Ах, да, — спохватилась она и положила перед Алёной кошелёк.
— Это он!
Раскрыла, посмотрела фото и, порозовев щеками, закрыла.
— Алёнка, можно задать тебе один вопрос, — спросила хозяйка, хотя этих вопросов у неё на языке вертелось множество.
— Я так благодарна, что вы нашли мою пропажу, что чувствую себя вашей должницей. Спрашивайте, прошу вас.
— Кто этот человек на снимке?
Глаза девушки заблестели, она часто заки-вала: «Да, да, я расскажу. Сейчас». — Она, ве-роятно, тоже подбирала слова. Да и как распах-нуть душу первому встречному? Отпила глоток чая.
— Вот печенье, вчера пекла, угощайся, — подвинула Настя хрустальную вазочку.
— Спасибо, красивое.
— Попробуй, ещё и вкусное.
Алёна взяла печенье и задумалась.
— Да, это сделала я, хотя это единственная у меня его фотография.
— Не надо было этого делать, — осторожно начала Анастасия Михайловна.
Она собиралась рассказать, как грешно со-вершать такие страшные языческие обряды и какими последствиями это грозит, но, посмотрев на гостью, промолчала.
Держа печенье у самого лица, та застыла. Невидящие глаза уставились в одну точку: «Да, я расскажу вам всё. У меня, кроме старенького дяди, никого не было. Родители давно ушли, один за другим…»
В то время я училась в художественном училище. После третьего курса нас повезли на пленэр. Чудесная гористая местность, стада овец, красные сосны на противоположном склоне, феерические закаты и восходы. Днём писали этюды, ночью развлекались, кто как мо-жет. В первый день, купив у пастухов ягнёнка, жарили шашлык, пели под гитару. Пламя огромного костра выбрасывало фонтаны искр, будто каждая искорка рвалась в небо, мечтая стать звёздочкой.
Он учился на параллельном отделении и понравился мне с первого курса. Здесь же, в неформальной обстановке, он признался, что тоже без ума от меня. И завертелось, закрути-лось. Закипели страсти. До конца пленэра оста-валось два дня, когда он попытался овладеть мною. Я же, воспитанная строгими родителями и дав маме обещание оставаться целомудренной до самой свадьбы, не позволила ему… Рассте-лив под соснами спальник, мы лежали, глядя в бездонную черноту ночи, мигающую мириадами звёздных светлячков. Он уговаривал меня очень долго. Стал яростно целовать, и такие слова говорил, ну, вы сами знаете, слова, которые мечтает услышать каждая женщина. Голова у меня закружилась, я перестала слушаться го-лоса рассудка и без остатка отдалась жгучему чувству. Потом мы долго лежали рука в руке, пока я не стала замерзать. Простившись, ушла в палатку к своим девчонкам. Все давно спали. Тихонько забралась в спальный мешок и сразу заснула. Проснулась от дикого озноба. Встала, надела тёплый спортивный костюм, но сон про-пал. Что я наделала! Нарушила обещание, дан-ное умирающей матери. Нет, я не смогу с этим жить! Выскочила из палатки и понеслась к лес-ному озеру, тёмное зеркало которого, со скло-нившимися к нему деревцами, я писала вчера акварельными красками. Густой туман клубился в низинах, заря только-только начинала теп-литься. Я даже сама теперь не знаю, зачем я туда бежала? Утопиться? Не знаю. Вдруг из-за кустов выскочила огромная собака и страшно залаяла. Сердце будто разлетелось на не-сколько частей, и каждый кусок бешено заколо-тился. Царапая руки и одежду, рванула к па-латкам. Все ещё спали. Забравшись в мешок, беззвучно плакала, трясясь, как в лихорадке. Нарыдалась и не помню, как заснула.
Утром на этюды не пошла, сказавшись больной. Пришёл он. Клялся в вечной любви. Любви до гроба. Постепенно мне стало легче, я повеселела. Мы взяли этюдники, папки для набросков и пошли подальше от всех.
— Алёнушка, чай остывает, — заметила за-ботливая хозяйка.
— Ах, да, спасибо, — откусив, наконец, ку-сочек печенья, Алёна взяла чашку с чаем, и продолжила рассказ: - Закончилась наша летняя практика, родители Саши (забыла сказать, его звали Саша) купили ему однокомнатную квартиру, и мы стали в ней жить. Его родители оба были военнослу-жащими. Отец - военный лётчик. В деньгах семья ни-когда не нуждалась. С женитьбой они не советовали торопиться: «Вот окончите училище…, может, дальше захотите учиться…» Мне тогда казалось, что это до-вольно веские аргументы.
Окончили четвёртый курс, защитили дипломы. Я забеременела. И сразу же начался токсикоз. Ни о ка-ком поступлении в институт мысли даже не возника-ли, не до того было. Выворачивало наизнанку прак-тически от любой еды.
— У тебя есть ребёночек? — некстати спросила Анастасия Михайловна, любившая детей.
Алёна, покрутив головой, - «Слушайте дальше», продолжала:
- Саша поступил в институт. В сентябре начались занятия. Он отличный график. Я фанатка живописи, но запаха красок, растворителей не могла теперь пере-носить. Саша особого восторга по поводу предстоя-щего рождения ребёнка не выказал и постепенно чувства его гасли и остывали. Приходил поздно, ел, что я с трудом готовила (даже запахи пищи не пере-носила), ложился спать или читал на кухне. Мы стали будто чужие. Его родные журили нас: «Рано, рано с ребёночком-то, может, аборт сделать? Выучиться надо, а потом детей заводить».
Однажды я вышла после очередного при-ступа рвоты в парк на свежий воздух, села на лавку. Вдруг изнутри меня что-то легонько толк-нуло. От неожиданности вздрогнула. Я поняла, это дал о себе знать мой малыш. Потом он медленно провёл ручкой, или ножкой. Я тогда вспомнила, как у тёткиной кошки котята в живо-те толкались, и расплылась до ушей. Как ни странно, с того дня мой токсикоз пошёл на убыль, и я чаще стала выходить в парк: ребё-ночку нужен кислород.
И вот, как-то иду по дорожке и вижу своего Сашку на скамейке в обнимку с высоченной де-вицей, чуть ли не с него ростом, а он около двух метров. Глаза в глаза, и что-то восторженно ей рассказывает. Голова закружилась, я кинулась на другую аллею за кустами и, опустившись на ближнюю скамейку, кажется, на время отключи-лась. У меня тогда ещё был низкий гемоглобин. Придя домой, места себе не находила. Саше  не сказала, что видела его, а он, понятно, не признался в измене. Я жила дальше, думая только о ребёнке. И, как говорят, беда не при-ходит одна: умер дядя. Все хлопоты, есте-ственно, легли на меня. Усталость, стресс, ду-шевное перенапряжение привели к угрозе вы-кидыша. Первый раз всё обошлось. Мне что-то прокололи и через десять дней выписали. За это время он только раз навестил меня. Сунул па-кетик с парой яблок и апельсином и убежал, со-славшись на сверхурочную лекцию.
Второй раз был и последним. Я потеряла ребёнка. А случилось это после того, как его родители заявились ко мне и сообщили, что Саша женится. Они, мол, посовещавшись, ре-шили оставить квартиру за мной и будущим ре-бёнком. Я, помню, не проронила ни слова. Молча выслушала, молча прикрыла за ними дверь и потеряла сознание. Очнулась в роддо-ме. Меня по щекам хлопал доктор в белом ха-лате. Он сочувственно сообщил, что ребёнка спасти не удалось. Вечером пришёл Саша и сказал, что это даже к лучшему. Слушать его не было сил и я, попросив принести мою одежду, отвернулась к стене.
Через несколько дней выписалась. С тех пор он не появлялся. Все мои мысли первое время были только об умершей девочке. Казалось, душа плакала через глаза. Слёзы текли сами собой. Это он виноват, только он! И вот, один раз, глядя на эту фотографию, с которой я не расставалась, схватила иголку и казнила его, как могла. Мне невыносимо стало сознавать, что он где-то благоденствует: ест, пьёт, смеётся, а мою девочку закопали. Она ещё и не жила, а уже умерла. Я всем сердцем в минуту душевного затмения желала ему смерти.
Анастасия Михайловна, переживая вместе с рассказчицей, крутила головой.
— Больше вам скажу. Я ведь, как одержимая писала акварелью, маслом и пастелью десятки его портретов. Я восхищалась каждой чёрточкой дорогого лица. Все стены в нашей комнате уве-шала его портретами, чтобы и в его отсутствие ощущать рядом любимого человека. Когда же осознала, что он виновен в гибели нашей крош-ки, я каждый день с маниакальной методично-стью стала казнить по одному портрету. Теперь все они висят безглазые. Потом, проклинала себя, ведь это моя первая и единственная лю-бовь! Как жить в этой квартире, где каждый за-виток на обоях был свидетелем счастливых мо-ментов нашей любви, а теперь его безглазые лица самодовольно улыбаются?! Вам, Настасья Михайловна, может показаться, что у меня крыша съехала, но нет, пока ещё нет…
И вот, на днях, выгуливая дядину Белку, ко-гда она побежала за маленькой дворняжкой, а я за ней, оставила на скамье сумку. Когда верну-лась, сумки не было. На следующий день уви-дела ваше объявление. Поняла, что это знак свыше. Я верну им ключ, а сама перееду в дя-дину квартиру. Сделаю там ремонт и начну с чистого листа. Мне сегодня кондуктор продала счастливый билет... Я переболею всем этим, окрепну, сдам квартиру и уеду в Питер. По-ступлю в академию. И, может, когда-нибудь его прощу…
Простите, что загрузила вас своими пробле-мами. Спасибо вам огромное. Вот, раскрыла свою душу, сердечную боль отпустило…Сегодня же соберу вещи и перееду в дядину квартиру. Постараюсь всё забыть.
— А чай ты так и не допила, — заметила Анастасия Михайловна.
— Спасибо, огромное вам спасибо! Мне по-ра. — Она положила кошелёк в яркий цветастый пакет, взяла шпица на руки и, попрощавшись, ушла.
Освобождённая из балконной ссылки Аста, выйдя в коридор, высказала накопившееся недовольство серьёзным ворчанием.
«Да ладно тебе, ладно, успокойся, — погла-дила Настя собаку по голове, — хорошая, хо-рошая моя. Вот банальная, старая, как мир, ис-тория этой Алёнушки, а ведь для каждой жен-щины, созданной для любви, мужское преда-тельство - страшный удар. Но надо, вопреки всему, найти в себе силы и жить дальше…»





СВЕТ И ТЕНЬ
Евгений вёз жену и пятилетнюю Светку на море. Выехали ещё затемно, чтобы успеть ему устроить се-мью на базе отдыха и вернуться обратно. Ночью он вылетает в Москву в командировку. Работает Евгений в одном из отделов коммерческого банка и по долгу службы часто наведывается в дочерние отделения и филиалы в крае или отправляется в столицу.
Жена Евгения — Алёна — воспитатель детского сада. Первое время, в его отсутствие, Алёна, придя с работы, фанатично драила квартиру, вылизывая все уголки и закуточки, начищая кафель, протирая стёкла и дверцы кухонных шкафчиков до первозданного скрипа, до стерильной чистоты. Занималась с дочкой. В шесть лет Светку можно было отдавать сразу во второй класс. На ночь прочитав дочери сказку, Алёна в одиночестве укладывалась на просторный диван. Она всегда ложилась с краешка, никогда, даже спя-щая, не занимала пустующую половину мужа. Тре-вожные мысли беспорядочно толпились в голове и долго не давали уснуть. Часто снились страшные сны. Алёна вскрикивала, просыпалась. Утром поднима-лась разбитая, невыспавшаяся. Она стала просить заведующую садиком ставить её на это время, (в от-сутствие мужа) в две смены. Теперь, после двена-дцатичасового трудового подвига спала, что называ-ется, без задних ног и без каких бы то ни было снови-дений.
Устроив жену с ребёнком и разок окунувшись в парное молоко августовского моря, Евгений попро-щался с семьёй, пообещав приехать, как управится со всеми делами. Светка повисла на шее и, казалось, нет на свете силы, способной оторвать её от отца. Пришлось Алёне напомнить дочке, что сегодня они идут на море. (Светка мечтала посмотреть на живых дельфинов). Девочка пошла одеваться. Евгений за-глянул жене в глаза. Губы её улыбнулись, а глаза, оставались безучастными. Он обнял жену, поцеловал:
— Алёнушка, я всей душой с тобой. Не грусти, — и, сев в машину, лихо газанул и уехал.
А ей так хотелось, чтобы он был рядом: и душой и телом. Он нужен ей как воздух, вода, огонь и земля, — все четыре стихии. Без него она не представляет своей жизни.
Евгений нёсся, временами забывая о спидометре. В мыслях он уже летит высоко над землёй, над бе-лыми отарами облаков, мчится в плотно утрамбо-ванной электричке, челночит по кабинетам министер-ства. Как и раньше, у него всё рассчитано до минуты. За день-два завершить дела, навестить Кошку, наве-даться к Малышке, и домой. То есть не совсем домой. В родной город — да, но не к Алёне — законной су-пруге.
Больше всего на свете Евгений боялся попасть жене под каблук. Свободу он ценил превыше всего.
Евгений вспомнил, как его сосед по гаражу Мер-лин удивлялся ему. Мерлин — это не кликуха, а фа-милия. Мерлин воистину был настоящим волшебни-ком по части найти нужную деталь или починить что-либо.  Так вот, Мерлин спрашивал:
— Жека, как тебе удаётся, имея столько баб, ни-когда не путаться? Неужели ни разу не назвал жену чужим именем?
— Никогда.
— Да брешешь. Я вот во сне свою раз Зинкой назвал, так она меня неделю не подпускала. Потом поверила, что Зинка — моя троюродная сестра, по-друга детства, так сказать.
— Просто у меня своя стратегия.
— Ну колись! Поделись опытом с ближним, — шутливо канючил Мерлин.
— Просто я их по именам стараюсь не называть. Киска, Зайка, Лапка, Мышка, Малышка — всё что, подскажет фантазия. И им приятно, а ласковое слово, как известно, и кошке приятно, и мне подстраховочка. Понял? Если и вылетит невзначай — комар носа не подточит.
— Вот же хитрец! Прохиндей! — восхищался Мерлин.
В детстве Алёна не пропускала ни одной переда-чи «В мире животных». В одной из них рассказывали о муравьях. Эту передачу она запомнила на всю жизнь. В ней говорилось, в частности, о том, что му-равей, оставшись в одиночестве, даже при наличии пищи, погибает. Он просто не умеет жить для себя. Так и Алёна, приученная с детства всё делать для ближнего, терялась, оставаясь наедине с собой. Для неё отдавать было так же естественно, как для соло-вья петь.
Мама Евгения, тётя и бабушка, сотворив себе ку-мира, вознесли его на алтарь, служили культы и от-правляли ритуалы. С пелёнок он привык к женскому поклонению. Когда учился на последнем курсе, умерла бабушка, через полгода скоропостижно ушла и мать. Евгений растерялся. Он тоже не мог долго находиться в одиночестве. К счастью, встретил де-вушку очень похожую на его маму. Он увидел знако-мый свет в её небесного цвета глазах. Свет большой материнской любви. Сразу потянулся к этому свету и сделал всё, чтобы намертво привязать её к себе. И чутьё его не подвело — Алёна самоотверженно слу-жила своему божеству.
Для него близость с женщиной, секс — как нарко-тик: постоянно дозу необходимо увеличивать, иначе кайф слабеет и теряет краски. И Евгений стал искать новых жриц для служения культу ЕГО КРАСИВОГО, ЕГО УМНОГО, ЕГО ВЕСЁЛОГО И ОСТРОУМНОГО, со всевозможными талантами и достоинствами.
Женщины эти шли по жизни легко и весело, не обременяя себя ни семьями, ни детьми, ни заботой о престарелых родителях. Яркие и очаровательные, прекрасные, как орхидеи. Мужское внимание льстило их самолюбию и было необходимо, как оросительная система в оранжерее. Красавчик Евгений приезжал и устраивал праздник: поход в ресторан, на концерт или на природу. Да и просто ужин при свечах с беззабот-ной, ухоженной женщиной сам по себе являлся праздником для обоих. Есть такой старый анек-дот-загадка: о чём думает жена, глядя в потолок? От-гадка: белить или не белить? А эти женщины в такие минуты думали только о нём. Так ему по крайней ме-ре представлялось.
Алёна подошла к зеркалу и щёткой провела по своим мягким, как у ребёнка, спускающимся ниже плеч тёмно-русым волосам, собрала резинкой в хвост. Вытащила из сумки свой целомудренный ку-пальник, облачилась и глянула в зеркало. В эпоху то-тальной войны женского населения с калориями Алёна не парилась, как говорила её напарница, из-за нескольких лишних килограммов. Кстати, они ни-сколько не портили её ладно скроенную женственную фигуру. Единственное, что немного смущало, так это куриная белизна кожи. Надо бы чуточку загореть. Надела шорты и маечку. Дочка умывалась и долго чистила зубки.
В пляжную сумку мать упаковала полотенца, приготовила шляпу и солнцезащитные очки, Светкин сарафан, кошелёк и телефон. А вот и красотка, умы-тая и сияющая, как весенняя природа после тёплого дождика.
В столовой позвякивала посуда, вкусно пахло свежевыпеченным хлебом, бубнили приглушённо го-лоса отдыхающих. Сквозь открытое окно врывался свежий солёный воздух. Слышалось ровное дыхание моря.
Светка лениво ковыряет рисовую кашу. Алёна терпеливо ждёт дочку. От нечего делать стала смот-реть по сторонам.
За столиком напротив завтракает худощавый мо-лодой папочка с сынишкой примерно того же возрас-та, что и Светка. Интересно, какие разговоры ведут отец с сыном наедине? Мужчина набрал полную ложку каши, малыш раскрыл рот, и вся каша с ложки оказалась за щеками. Он стал похож на большого хо-мяка. Не успел прожевать, папаша впихнул следую-щую ложку каши.
Их же Светка всегда клевала, как птичка. Алёна, глядя на своё чадо, думала о муже. В последнее время они перестали понимать друг друга. Досту-чаться до него не представлялось никакой возможно-сти. Как ей хотелось видеть любимого чаще дома с ребёнком на руках. Но на все её робкие упрёки и просьбы следовал один ответ: я должен обеспечить семье достаток. Вы ни в чём не должны нуждаться, надо заработать Светке на квартиру. Он уже думал о будущем дочки. Алёна даже немного ревновала эти его заботы о дочери к своему настоящему, тепереш-нему бытию.

Майор ДПС держал в руках сотовый пострадав-шего, его только что извлекли из груды искорёженного металла. Парня уже увезла «скорая». Ветер без-молвно играл красно-белыми оградительными лен-точками. Врач, — здоровенный лысый качок, когда бедолагу погрузили в машину, философски заметил: «Думаю, мужик своё отбегал. Теперь будет на коля-сочке кататься, если, конечно, оклемается. Позво-ночник — дело не шуточное». Телефон, как ни стран-но, в полном порядке. Майор открыл контакты. Кому звонить? Зайка, Кошка, Лапка... вперемешку с муж-скими именами одно женское — человеческое — Алёна.

После завтрака, как и обещала, она повела дочку на пляж, купив по пути крем от загара. Нанесла на белоснежное тельце девчушки, себе на руки-ноги, отыскала свободный лежак и, постелив большое по-лотенце с дельфином, легла под зонтик. Светка плескалась в лягушатнике: раз за разом, набирая в её резиновую шапочку воду и выливая обратно. Зачем Алёна её вообще взяла? Ведь поплавать всё равно не удастся. Она никогда не бросит дочку одну на бе-регу. Наконец-то шапочка надоела. Светка стала со-бирать ракушки и камешки. Скоро вокруг Алёны вы-росла горка «подарков». Чайки с криками носились над акваторией бухты. Что-то болезненное и тревож-ное слышалось ей в этих криках.
— Мама! Куриный бог, куриный бог! — завереща-ла Светка, протягивая на ладошке гладко отшлифо-ванный волнами камешек с дырочкой.
— Это на счастье, дочка, — сказала Алёна.
— На, мамочка, пусть тебе будет счастье!
— Спасибо, милая. Ты моё счастье!
Неожиданно запел сотовый. Слава Богу!
— Да, Женечка! Да!
— Алло. Это Алёна?
Незнакомый мужчина звонил с телефона Евгения. Сердце её вздрогнуло, замерло и бешено забилось, предчувствуя беду.
— Алёна Васильевна, Евгений Иванович Любший ваш муж?
— Да, это мой муж. А что случилось? Что с ним?
— Извините, не представился: майор ДПС Гришин Сергей Сергеевич. Ваш муж находится в реанимации в краевой больнице. Произошла авария. Если есть возможность, приезжайте.
Майор ещё что-то говорил, но Алёна оглохла. Её будто накрыло стеклянным колпа-ком. Свет солнца померк, небо почернело. Она в ступоре смотрела на дочку. Сколько так про-сидела? — она не знала. Светка тормошила её за руку:
— Мама, мама, посмотри, какая ракушка!
— Да, да, да!
Взяла себя в руки. Надо действовать. Она должна быть возле него.
— Всё, доченька, собираемся. Уходим. По-едем к папе.
— Ура! К папе!

При входе в больницу дежурная медсестра продавала бахилы. Алёна купила себе и Светке, натянула их и подошла к справочному окошку.
— Скажите, в отделение реанимации как пройти?
Девушка в белом халатике долго объясняла, потом Алёна долго таскала Светку за руку по коридорам, заблудилась, спрашивала. Насилу нашла. За стеклом сидела дежурная медсестра.
— Извините, я могу пройти к Любшему Евге-нию Ивановичу? — спросила вся взмокшая от напряжения Алёна.
Медсестра с интересом посмотрела на Алё-ну.
— Нет, без разрешения заведующего в ре-анимацию нельзя.
— А где его найти?
— Вон, видите дверь в конце коридора, где сидят женщины.
— Большое спасибо, — поблагодарила Алёна и пошла к кабинету заведующего реанимационным от-делением. Здесь, под дверью, нервно ожидали три женщины. Одна беспокойно ходила по коридору, ма-шинально хрустя пальцами. Другая стояла с отре-шённым взглядом, обхватив себя за плечи.
— Вы к заведующему? — спросила Алёна, — за кем я буду?
— Наверное, за мной — ответила молодая хруп-кая блондинка с ровным загаром, какой бывает только после солярия.
— Я за вами, — сказала Алёна.
— Мама, мама, — зашептала на весь коридор Светка, — я хочу писать! Писать хочу! Очень хочу!
— Идём, доченька, идём.
— Скажите, что я за вами, если кто подойдёт. Мы быстро.
Алёна подошла снова к медсестре и спросила, как пройти в туалет. В туалете мыли пол. Пришлось идти на другой этаж.
Когда Алёна вернулась, женщин уже не было, дверь в кабинет приоткрыта:
— Нет, вы представляете: трое посетительниц и каждая представляется его женой! А как узнали, что он никогда не сможет ходить, тут же начали юлить и отнекиваться.
Алёна отошла от двери: ещё подумают, что под-слушиваю. Зачем мне чужие дела?
Из кабинета вышли двое врачей с фонендоско-пами на шее. Потом один повернулся и сказал в от-крытую дверь:
— Геннадий Петрович, тут к вам ещё посетитель-ница.
В ответ послышался громкий голос:
— Пусть войдёт.
Алёна вошла.
— Здравствуйте, доктор, скажите, как состояние Любшего Евгения Ивановича?
— Ну это же надо! Вы кем ему приходитесь?
— Я его жена, — ответила Алёна.
— Как, и вы тоже?
— Что значит тоже?! — возмутилась Алёна, по-степенно до неё доходил смысл невольно подслу-шанного разговора. Её начало трясти мелкой дрожью. — Вам паспорт показать?
Алёна чуть не плача рылась в сумке. Светка при-жалась к матери и исподлобья смотрела на доктора.
— Вот, смотрите.
— Присядьте, Алёна Васильевна. Ваш муж сейчас в коме. Сколько это продлится, сказать никто не мо-жет.
— Но он же придёт в себя? Когда это будет?
— Надеемся, но понимаете... – похоже, врач подбирал слова. — Видите ли, у вашего мужа повре-ждён позвоночник, а это чревато... Такие травмы приводят к инвалидности. Вряд ли он сможет ходить. Голова цела — лишь царапины, руки целы... Это ваша дочь?
— Да. А можно мне его увидеть? И кто эти жен-щины, что были у вас только что? Вы же о них рас-сказывали коллегам? Да?
— Ваш муж, видно, был очень общительным че-ловеком... — Он хотел ещё что-то добавить, но про-молчал.
В следующую минуту она уже забыла об этих женщинах. Её потрясло слово БЫЛ.
Поток неудержимых слёз хлынул по её лицу.
— Я должна его увидеть, доктор. Пожалуйста. Хоть на минутку.
— Ну что ж. Я позвоню в отделение, вас пропу-стят на минуту и скажут, что необходимо принести.
— Спасибо, спасибо, — поблагодарила Алёна доктора и, схватив Светку за руку, ринулась в реани-мацию.
У самой двери — кнопка звонка. Алёна позвони-ла, но звонка не услышала. Через какое-то время по-слышались шаги, дверь отомкнули и вышла врач:
— Я была у Геннадия Петровича. Он разрешил мне пройти к мужу – выпалила женщина.
— У вас есть халат?
— Нет, — растерялась Алёна.
— Спуститесь на первый этаж, там возьмёте ра-зовые халаты.
— Мы мигом, — обрадовалась Алёна и они побе-жали вниз по лестнице, забыв про лифт…   

Сколько прошло времени, он не знал. Где нахо-дится — непонятно. Сквозь сомкнутые веки Евгений чувствовал свет. На его руку осторожно легла рука. Сейчас тепло этой руки он узнал бы из тысячи других.
— Алёнка! — чуть слышно прошептал Евгений и открыл глаза. Белый потолок. Белые стены.
— Я здесь, родной, всё будет хорошо!
— Я в больнице? — одними губами спросил Ев-гений.
— Мы в больнице, —поправила жена, — я устро-илась сюда нянечкой, чтобы быть рядом с тобой.
— А Светочка?
— Она в садике. Завтра приведу обязательно. Светка так соскучилась. Каждый день спрашивает: когда папа проснётся? почему он так долго спит?
Евгений приподнял руку и накрыл Алёнину. Боль во всём теле буквально разрывала его, но её глаза светились радостью и нежностью... Боль чуть отсту-пила, и он тоже слабо улыбнулся. В этот момент он разглядел вокруг Алёны еле различимое пульсирую-щее сияние и подумал: вот он - свет любви, к которой в своих проповедях призывал наш Спаситель… По-чему я его раньше не видел? Я, как никчёмная мош-ка-однодневка — совсем не к тому свету стремился! В голове у него неожиданно всплыл слышанный прежде афоризм: «Чем молодость гордится, того зрелость стыдится».
А Алёна смотрела на мужа и думала: слава Все-вышнему — руки действуют! Врач не ошибся. А ноги... ну что ж, я буду его ногами.
— Завтра обязательно, обязательно приведу Светку.
Через три месяца Алёна купила коляску и выпи-сала мужа домой.
Светка от радости щебетала вокруг отца без умолку. Потом у неё возникла идея:
— Пап, а давай устоим гонки. Кто быстрее доедет до стены?
Побежала на балкон, кряхтя вытащила оттуда свой трёхколёсный велосипед, утверждая, что она быстрее, — у неё же три колеса!
Алёна смеялась, вытирая слёзы. Она счастлива. Муж дома. Теперь он весь принадлежит ей и только ей и душой, и телом.



ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК
Юлька готовилась стать матерью.
Несмотря на то, что её тело день ото дня стано-вилось тяжелее, она парила над землёй. Только те-перь, ощутив в себе зарождающуюся жизнь, она осо-знала для чего вообще живёт на свете.
Сколько Юлька себя помнила, она всегда играла с куклами. Играла не так, как многие девочки: наряжая в принцесс, в невест. Нет, она возилась с ними, как с новорожденными младенцами. Купала, пеленала, поила из бутылочки, кормила с ложечки (понарошку, конечно, потом сама всё съедала, как мама всегда доедала после неё). Она катала своих кукол в коля-сочке, укачивая, пела колыбельные.
Стоило какой-нибудь соседке выкатить коляску с малышом во двор, как Юлька тут как тут. И мамочка могла спокойно отдыхать, болтать с другими женщи-нами, сидя на лавочке. Нянька катала колясочку, агу-кала, часто склоняясь к ребёнку, вставляла в беззу-бый ротик выскользнувшую пустышку. Ей тогда каза-лось, что она бывает счастлива только в эти минуты.
Когда врач сообщила ей о беременности, с миром что-то произошло! Она шла домой и сдерживала се-бя: так ей хотелось пуститься вскачь с одной ноги на другую, как скакала когда-то в детстве. Листья на де-ревьях были необыкновенно блестящими, а аромат цветущих лип — опьяняющим. Как она раньше этого не замечала? Или она опьянела от восторга?! Про-ходя мимо большого куста самшита, она услыхала такое задорное чириканье воробьёв, что, казалось, и они разделяют её долгожданное счастье. Подходя к дому, не удержалась и попрыгала-таки на одной нож-ке по начерченным квадратам для игры в классики. Еле удержалась, чтоб не выболтать свою радость первой попавшейся соседке.
С этого дня счастье переполняло её, выплёски-ваясь лучистыми искорками из глаз, звонким смехом из ярких, чуть полноватых губ. Все разговоры с мужем или подругами она незаметно переводила на детей, на будущего своего ребёнка.
Вчера однокурсница, вышедшая замуж и родив-шая раньше, принесла ей целый пакет распашонок, ползунков, крошечных штанишек и чепчиков. Ожидая мужа с работы, Юлька раскладывала всё это богат-ство на диване, прижимала к груди, поглаживала, умиляясь. В мыслях она уже играла со своим маль-чиком, слышала его гуление и смех. С тех пор как он зашевелился впервые, она стала с ним разговаривать и петь песенки.
— Вот тётя Оля принесла для тебя сколько всего! Скоро ты станешь совсем большой, выйдешь ко мне наружу, мы с тобой обнимемся, а потом всё это пе-ремеряем.
Проходя мимо магазинов детских товаров, она еле сдерживалась, чтоб не накупить всевозможных красивостей для новорожденных, но помня совет свекрови: не приобретать самой для малыша зара-нее, останавливалась.
Юлька взяла в руки малюсенький чепчик. Именно в нём она увидела впервые сынишку подружки. Вспомнила, как в тот день Оля призналась, что страшно боялась грязных пелёнок. Ей казалось, что её просто вывернет наизнанку. Памперсов тогда ещё не было и в помине. Вместо них использовали мар-левые подгузники — кусок марли, примерно метр на метр, стирали и гладили с двух сторон. А потом: «Ты знаешь, они пахнут кефирчиком! Представляешь! — говорила, смеясь, Ольга, — он ведь только молоко пьёт, оно в желудочке скисает и получается кефир».
— А вот какие ползуночки! Ты бы видел. Какие хорошенькие, прелесть. Я думаю, тебе понравились бы, — продолжала молодая мать разговор с ещё не родившимся сынишкой.
Неожиданно затрезвонил телефон. Вздрогнув, от неожиданности, Юлька и схватила трубку: «Алло!»
Она подумала, это муж или свекровь, но голос принадлежал незнакомому человеку.
— Извините, вы не могли бы уделить мне пару минут?
— Кто это?
— Моё имя вам ничего не скажет. Мы с вами не знакомы. Я набрал случайную комбинацию цифр.
— Что вы хотите от меня?
— Просто выслушайте меня. Пожалуйста.
И Юлька почему-то не бросила трубку, а решила выслушать совершенно чужого ей человека. То ли интонации голоса зацепили её, то ли что-то другое…
— Ну, хорошо. Чем я могу вам помочь?
— Я сижу с петлёй на шее. Решил уйти из жизни, но в самый последний момент что-то удержало. Ста-ло так смертельно одиноко, что сорвал трубку и набрал какой-то случайный номер. Как глоток воздуха мне необходимо было услышать человеческий голос.
Юле стало жутко. Мурашки побежали по коже. Задрожали руки.
— Ну, зачем же вы так, — выдавила она из себя, может всё ещё обойдётся.
— Ничего не обойдётся! — повысил голос мужчи-на на том конце провода, — вас когда-нибудь преда-вали?!
— Не-ет — прошептала Юля.
— Значит, вы меня не поймёте. Ведь это самое страшное, когда человек, преломлявший с тобой хлеб, оказался Иудой. Я жил ею, дышал ею, я ничего не жалел для неё… Как же после этого жить? Пропал смысл существования — солнце моё закатилось, звёзды померкли.
Слушая эти излияния раненой души, Юля пере-бирала в уме слова, способные, по её мнению, предотвратить трагедию. Сейчас, в её положении, сама мысль о смерти казалась ей абсурдной, проти-воестественной. Она могла бросить трубку, чтоб не слышать этот голос, этот глас вопиющего в пустыне мегаполиса. Юлька не бросила.
— От вас просто ушла женщина и вы так отчая-лись? — уточнила она.
— Да, да, я не могу без неё, — простонал неиз-вестный.
Послышались всхлипывания и какое-то детское шмыганье. Она представила, что он совсем молодой, почти мальчик. Не может она оставить человека в беде. Ведь она мать. Ну, почти что… Его родила такая же женщина, кормила грудью, носила на руках, а те-перь её ребёнок так страдает, что хочет наложить на себя руки. В силу каких-то причин её нет рядом. Ни-кого нет с ним рядом. Никого! Он просит её помочь ему. И она поможет! По крайней мере, сделает всё, что в её силах. Насколько хватит ума. Юлька набрала воздуха:
— А теперь послушайте меня, — решительно произнесла она, — у меня был друг, вернее, он и сейчас есть. Так вот: в армии он лишился обеих ног и, так же, как и вы, собирался покончить с собой.
Вдруг она услышала щелчок, будто трубка упала на стол. Сердце её подпрыгнуло. В панике забилось в грудину.
— Алло! Алло! — крикнула она, напрягаясь всем телом.
— Да, да, слушаю. Снял верёвку. Продолжайте, пожалуйста.
Юлька выдохнула, откинулась на спинку дивана. Глаза застелила влажная пелена. Она вытерла вспотевший лоб и, взяв себя в руки, сказала:
— Похоже, вы меня поняли. Люди живут без рук, без ног, слепые, глухие и немые. Кто-то с детства на инсулине, всюду таская с собой шприц с лекарством, без которого рухнет в кому и конец. — Тут она не удержалась и всхлипнула. У неё самой родная сестра диабетик с четырнадцатилетним стажем.
— Алло! Алло! — теперь уже он кричал в трубку, — простите меня, простите!
— Послушайте, — продолжала она, собрав свою волю в кулак, — вокруг столько женщин, а вы… из-за недостойной, из-за той, что не оценила вас, что пре-дала самое святое — любовь… Простите, у вас ру-ки-ноги целы? Вы не слепой?
— Да, да, у меня всё на месте. Я совершенно здоров.
— У вас есть друзья?
В трубке раздался стон и скрежет зубов. «Так наверно в аду грешники скрежещут», — мелькнуло в её голове.
— В том-то и дело, что она ушла к моему лучше-му другу. Понимаете?! Такое двойное предательство. Как же больно! Это невозможно пережить!
— Да, — сурово признала Юлька, — больно, но не смертельно. Вот вы попробуйте представить: жена правая нога, а друг — левая. Вы лишились обеих ног, и живите дальше назло всем смертям, как живёт мой товарищ. А он теперь действительно живёт и радует-ся жизни. Нашёл работу диспетчера на телефоне, прекрасно зарабатывает, гуляет на коляске, общается с природой. А вот недавно — женился.
— Женился? – поразился незнакомец.
— Представьте себе! А у вас руки-ноги на месте, глаза на месте и вдруг такое придумали!
— Простите, что отнял у вас столько времени. что-то нашло. Затмение какое-то. Как вас зовут, де-вушка?
— Юлия меня зовут. Я скоро буду мамой, — со-общила она.
— О, Боже! Тысячу извинений! Какой же я подлец — расстроил вас.
— Да, ладно. Прощаю. Вы, надеюсь, выбросите эти ужасные мысли из головы. Посмотрите в окно. Как прекрасен мир! У меня перед окном растёт высочен-ный каштан, выше пятого этажа. Он весь в цветах. Будто сотни маленьких белых ёлочек держит на своих зелёных лапах. А рядом акация: кисти свисают с вет-вей белыми каскадами и источают аромат! Просто божественный!
— Юленька, милая, я так благодарен вам, что не бросили трубку!
— А ваше окно куда выходит?
— Моё — прямо на стадион.
— Кстати, там сегодня какой-то матч. Я проезжала мимо и успела прочитать, но кто с кем играет не знаю. Вы любите футбол?
— Да, любил. То есть — люблю — поправил себя мужчина.
— Тогда собирайтесь и вперёд. Наоритесь там в волю, отведите душу. Потом позвоните мне и скажи-те, какая команда и с каким счётом выиграла.
— Да, да, обязательно позвоню! Только… номер ваш я не помню — набрал наобум. Продиктуйте, по-жалуйста.
— Ладно. Записывайте.
Юля назвала свой номер телефона: «Буду ждать вашего звонка».
— Я позвоню, обязательно позвоню! Спасибо вам, Юленька. Я, кажется, выздоравливаю.
— Вот и замечательно. Никогда больше так не болейте. Будьте здоровы, — пожелала она и поло-жила трубку.
Откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза. Как же она устала. Прилегла на бок, положила руку на живот: «Вот как бывает в жизни, сынок, слышал? Но ты ведь у меня будешь сильным и стойким. Ни одна житейская буря тебя не сломит. Да?»
Неожиданно маленький бугорочек вздулся на её животе, прошёлся слева направо и опал. Малыш, как будто в знак согласия, повёл ручкой: мол, да, мама, так и будет. Юлька погладила его и уснула.




СУСЕДКО
Это началось тогда, когда Ленка и понятия не имела о параллельных мирах, населяющих их сущ-ностях и контактах с ними. Родилась она и доросла до седьмого класса в деревне. как-то раз, дома, сидя в своём углу, она рисовала бумажной кукле новые фа-соны платьев. Вдруг, ни с того, ни с сего, отложила карандаш и, повернувшись к бабушке, спросила:
— Бася, а у нас тоже есть домовой?
— Хоть верь, Леночка, хоть не верь, и у нас живёт Суседко.
— Ба, да ты чё? Правда? — Удивилась длинно-ногая, белобрысая, Ленка. — Я думала домовые, лешие там, кикиморы всякие только в сказках живут, а вчера Зойка Сорокина сказала, что её деда однажды душил домовой.
Седая, как одуванчик, сухонькая старушка — баба Варя уже несколько вечеров вязала любимой внучке носочки. Да, носочки — так она говорила, хотя размер «ножки» у девчушки чуть ли не сороковой. Сняв очки, пожилая женщина сказала:
— Да, я слышала такую байку. Когда он душит, надо спросить: «К добру иль худу?». Если к добру, он вздохнёт и отпустит.
— Ба, а ты его видела?
— Нет. Он никогда не показывается.
Бася, (так с детства Ленка обращалась к бабуш-ке), поправила на носу очки с толстенными стёклами и снова склонилась над рукоделием.
— А почему тогда ты говоришь, что он есть? — не унималась Ленка.
— А вот знаю и всё. Чувствую.
— А откуда они вообще берутся?
— Мой отец ещё сказывал, что домовики появля-ются из душ деревьев, срубленных для постройки дома. А мамка с ним вечно спорила из-за этого. Она рассказывала другое предание, откуда взялись до-мовики.
Ленка, округлив глаза, старалась не пропустить ни слова.
— У Адама и Евы народилась целая куча ребя-тишек. И вот, как-то раз Господь Бог позвал всё се-мейство к себе в гости. Но Адаму стало стыдно вести к Создателю такую-то ораву, и они взяли с собой только Каина и Авеля. Всевышний разгневался на них и всех оставленных дома детей превратил в домо-вых.
— А у нас-то как он завёлся? Когда?
Пришлось Басе отложить вязание и начать рас-сказ:
— Началось это, когда мы с дедом только поже-нились и я перебралась к нему. То бишь, сюда, в этот дом. Да… Тогда у нас ещё был кот. Так вот: раз ночью мне не спалось. Муж тихонько похрапывал. Лежу я, стало быть, и слышу, будто кто-то под кроватью орехи перекатывает. Да, именно вот, такой звук, как орехи кто-то катает. Испужалася. Растолкала мужа. А тот буркнул сквозь сон: «Та то ж наш Васька», — и, пере-вернувшись на другой бок, снова заснул. Лежу, при-слушиваюсь. Вдруг как зашуршит за шкафом и так громко. Ах, ты думаю, поганец такой, спать мне не даёшь! Вскочила, руку за шкаф сунула, откуда звук раздался, будто вздохнул кто-то. — Тут старушка по-молчала и посмотрела на внучку.
У той даже рот приоткрылся и глаза сделались — как блюдца.
— Так вот, пошарила я рукой за шкафом, а там что-то тёплое меховое. И тут я краем глаза вижу, что наш Васька спит, свесив хвост, на стуле!
— Ба-а-а! Ты сильно испугалась?
— Конечно, спужалась. Нырнула под одеяло и прижалась к мужней спине. Думала, моя колотьба сердечная его разбудит! Но какое там! Потихоньку успокоилась, но до зорьки глаз не сомкнула.
— И что? Что дальше?
— А ничего дальше, мне никто не поверил. Только вскорости пропал наш Васька.
— Почему, бабуля?
— Домовой-Суседко его выжил.
— Как?
— А вот как. Сидим мы раз с дедом в доме, кот рядом. И вдруг, Васька как сбесился: уставился на пустое место, шерсть дыбом, шипит, потом как сига-нёт в угол! Нет, не то что бы отпрыгнул, а как будто кто-то его хорошенько пнул. Дико заорал и вон из до-ма. Больше мы его и не видели.

Прошло несколько лет. Бабушки не стало. А Ле-на… подружилась с её домовым.
Обычно он спал у неё в ногах, как самый настоя-щий кот. Невидимый, но явственно осязаемый. Но она никому о нём не рассказывала. Да и кому рассказы-вать? Чтоб засмеяли? После ухода бабушки Лена стала тихой, замкнутой, углублённой в себя.
Родители постоянно ссорились. Отец напивался, замахивался на мать.  Лена часто плакала в своей комнатке, свернувшись по-кошачьи в клубочек.
В тот год она уже окончила школу и думала, как на распутье: в какую сторону податься. Раз вечером мать долго ждала отца. Всё ходила по комнате, кута-ясь в большую, связанную ещё бабушкой шаль. Но вот, наконец, дворовый пёс — Джек загремел цепью, заскулил, встречая хозяина.
Отец ввалился, грохнув дверью. Он был так пьян, что удивительно, как вообще дошёл до дома. Мать стала, плача, выговаривать ему, выплескивать в лицо обиды, накопившиеся за много лет. Он обзывал её последними словами, обвинял в чём-то. Не выдер-жав, она отвесила ему пощёчину. Отец швырнул её на кровать и начал душить.
И тут Ленка увидела, как большая чёрная тень, обликом смахивающая на кота, метнулась, запрыгну-ла на спину отцу… тот, выгнувшись дугой, закричал зверем, страшно заматерился и, отпустив мать, вы-скочил из дома. В ту ночь он спал в сарае на старом диване. А через некоторое время ушёл к другой жен-щине.
Лена иногда думала: может и отца домовой вы-жил? Остались они с матерью вдвоём. Этим же летом одногодок позвал её замуж. На селе трудно без муж-ского плеча. Генку Лена знала со времён босоногого детства. Они учились в параллельных классах и жили неподалёку. Он всегда ей нравился. И вот настал день торжественной регистрации брака. Подружка вчера съязвила, мол, «хорошее дело браком не назовут». Такая вот подружка. Из зависти, конечно, ну что ещё ей остаётся, раз не зовут под венец?
В зале уже накрыли три сдвинутых стола, и ма-мина знакомая повариха заканчивала праздничную сервировку. Мама с соседкой и кумой на кухне доре-зали салаты. Подружка побежала переодеваться. Скоро приедет Генка.
Утром дружка сделала ей незамысловатую при-чёску: распустив локоны, ради которых Ленка прому-чилась всю ночь на бигудях. Помогла сделать лёгкий макияж. Сбросив домашний халатик, невеста надела белое облако свадебного платья, висевшего с вечера на дверце шифоньера, и закружилась по комнате.
Из невзрачного подростка она превратилась, как сказала накануне крёстная, в лебедь белую. О, как же ей к лицу этот цвет! Достала из пакетика ажурные перчатки, не отрывая взгляда от той царевны, что с интересом рассматривала её из зазеркалья. Она ещё стояла босиком, как вдруг почувствовала, как бабуш-кин Суседко потёрся об её ногу, потом о другую. Лена машинально посмотрела вниз. Как всегда — никого. Она закрыла глаза, пытаясь представить своего до-мового. Это, несомненно, был он! А тот выписывал невидимые восьмёрки вокруг её точёных щиколоток. Да, да, как домашний ласковый кот.
Но вот загудели машины у ворот. Загалдели со-седки, выскочили перекрывать жениху с шафером дорогу. Начались традиционные свадебные торги: «Наш купец, ваш товар…»
Лена обула белые туфли на высоком каблуке, стала ещё стройнее. Даже что-то величественное по-явилось в осанке. Домовой исчез. Вошли подружки и стали вокруг неё последним оплотом.
А она стояла, такая… отстранённая. Улыбалась. И думала: «Примет ли домовой Генку? Примет!» Ленка вспомнила, как однажды сидели они на диване, обнимались-целовались и вдруг жених дёрнул ногой: «У тебя кот? Он трётся о мои ноги». А она засмея-лась. Смеялась, а он её обнимал и целовал, обнимал и целовал…




СУБЛИМАЦИЯ
Нина и Пашка любили принимать душ вместе. Особенно Пашка. Это сулило ему массу приятных ощущений. Нина вертелась под душем, а её длинные каштановые волосы безудержным водопадом струи-лись по симпатичному личику и безупречной миниа-тюрной фигурке. Нина закрыла глаза. Пашка, хоть и знал географию её родинок наизусть, всё же не отка-зал себе в удовольствии уточнить их расположение. Одна у основания шеи над левой ключицей, другая ниже у соска, третья на правой ягодице и четвёртая на внутренней стороне бедра... Уже полтора года прошло со дня их свадьбы, но ему казалось, что только сейчас на руках внёс он любимую в их, пода-ренную стариками, однушку. Забравшись в ванну, Пашка обнял Нину, и они слились в долгом сладком поцелуе…
Через некоторое время раскрасневшаяся молодая женщина лежала в белом махровом халатике на разобранном диване и думала: «надо бы вытащить его сегодня в кино или к Таньке с Вовкой завалиться, иначе я завтра буду как варёная макаронина». Пашка возился на кухне. Потянуло ароматом кофе.  Щёлк-нул тостер. Был выходной день и завтракать они не спешили. В будние дни Нина варила овсянку, делала бутерброды, потому что Паша спешил на работу к семи часам, а она шла к девяти. Нина работала ху-дожником-дизайнером по пошиву штор. Она ездила с заказчиками, на месте фотографировала интерьер, делала на компьютере эскизы и, после утверждения, давала работу швее и закупала необходимую фурни-туру.
В дверях, с подносом в руке, в банном полотенце, появился заботливый муж. С гордостью демонстри-ровал он свой торс: развитые плечи, плоский, куби-ками пресс. Водрузив на постель компьютерный сто-лик, поставил на него поднос с кофе и двумя бутер-бродами с сыром и шоколадной пастой.
— Паша, а махнём сегодня в кино или к ко-му-нибудь в гости, — с надеждой предложила Нина.
— А я думал, мы в кровати проваляемся весь день. — Не вдохновлённый предложенной перспек-тивой, сказал Пашка и выглянул на улицу. — По-моему, дождь собирается.
Хотя чистое, как улыбка младенца, без единого облачка небо обещало противоположное.
— Не сахарные. Не растаем. Зонтики захватим, — упорствовала Нина.
— Ну, поглядим. — Он включил телевизор и сел рядом.
Нина ела бутерброд с пастой, запивая сладким кофе с молоком.
— Ты любишь сладкое, как все девчонки, — усмехнулся Пашка и заметил, что в уголке губ у Нины остался след шоколадной пасты. Это его возбудило. Он вскочил, отставил столик на пол и, стащив с неё халатик, впился губами в шею...
— Нет, — думала Нина, надо срочно бежать из дома.
Поднявшись с дивана, она отдёрнула портьеру. Голубой небосвод приветствовал её задорным сви-стом стрижей.
— Ниночка, а я бы немного вздремнул. Иди ко мне, — Пашка протянул к жене свои сильные руки.
— Всё, милый. Хватит валяться. Пойдём, погу-ляем. Солнце уже припекает. Подъём, — решительно скомандовала Нина.
— Может, вначале позавтракаем?
— Вставай, вставай! — сказала Нина, проворно одеваясь.
Выйдя из дома, пара решила поехать к друзьям. Когда они позвонили, из-за двери слышались вопли Катьки и Танькины раздражённые крики. Дверь от-крыл Владимир:
— О, какие гости! Здорово! — обрадовался хозя-ин.
С ложкой в руке вышла Татьяна:
— Привет!
— Привет, ребята! Что у вас тут за крики?
— Катьку кормим. Хотим в парк сводить на кару-сели, — объясняла Таня.
— Давай с нами. Пивка попьём, — предложил Вовчик. Да вы проходите. Чайку попьём.
— Нет, спасибо. Мы подождём, там где-нибудь посидим.
— Идите, включите ящик. Мы скоро.
В этот день они погуляли в парке, посидели в ка-фешке, посмотрели в три-Д фантастику и, посадив в такси Таньку с Вовкой и спящей ЕкОтериной, как она произносила своё имя, побродили по вечернему го-роду. А после насыщенного впечатлениями выходно-го сам Бог велел «возлюбить жену свою». Ну, и, естественно, ночью. «Мужская физиология - она, зна-ете ли, отличается от женской», — думал Пашка.
Прозвенел будильник. Нина еле открыла глаза. Потянулась за халатом.
— Ты куда? — ухватил Пашка жену за руку.
— Как куда? Завтрак готовить.
— Да ну её, эту твою кашу! Иди ко мне.
Нина молча выдернула руку и пошла на кухню. Поставила чайник. Умылась и вернулась в кухню. Пашка вошёл, когда она помешивала овсянку. По-дойдя сзади, обнял, положив руки на груди. И тут он услышал громкий всхлип. Пашка заглянул в лицо жены и увидел слёзы.
— Ниночка, что случилось?
— Ничего, — отрезала она и снова шмыгнула.
Поставила перед ним тарелку с кашей и, накло-нив голову, намазала хлеб маслом:
— Ешь.
— Да не могу я есть, когда ты плачешь. Что всё-таки произошло?
— Ничего, — упорствовала Нина. — Ешь, а то опоздаешь на работу.
— Как я могу спокойно уйти на работу, зная, что ты плачешь тут? — взорвался Пашка. Он ничего не мог понять. Подошёл к жене, прижал к себе и хотел заглянуть в глаза: надеясь там найти ответ, но Нина отвернулась. — Ты скажешь мне что случилось или нет?! — Он обнял её за плечи.
Нина зарыдала.
— Вот это новости! Я обидел тебя чем-то?
Она молчала.
— Нина!
— Паша, я не могу так больше! — сквозь слёзы прошептала женщина.
— Не можешь как? — недоумевал Пашка.
— А никак уже не могу. То есть не хочу. Я устала, Паша.
Пашка обалдел. Каждая клеточка его тела кричит ей о его любви, а она устала? Может разлюбила? Появился другой?
— Может, я перестал тебя удовлетворять? — с ужасом произнёс он мелькнувшую догадку.
И тут Нина зашлась рыданиями. Не в силах больше выносить эту ужасную сцену. Пашка быстро оделся и выскочил из дома.
Он работал на стройке электромонтажником. В возведённом доме монтировал проводку. Работа не ладилась. Инструменты валились из рук. Кое-как до-тянул до обеда.
— Пашка, пошли купим чё-нибудь пожевать? — заглянул напарник Петрович, работающий на другом этаже. — Ты чё такой смурной? Приболел, что ли?
— Да нет, Петрович, всё путём. У меня нет аппе-тита. Ты иди.
— Ну ладно, — согласился напарник и пошёл в супермаркет. Вернувшись, он застал Пашку сидящим на полу. Петрович достал из пакета бутылку кефира, разломил пополам пиццу и протянул Пашке. — На, поешь, не дури. Чтоб ни случилось, а подкрепиться не помешает. Бери, бери.
— Спасибо, Петрович, — поблагодарил Пашка и, уставившись в одну точку, принялся жевать почти остывшую пиццу.
— С женой что ли поцапались? — пытался рас-шевелить Пашу старший товарищ.
— Мы не цапались! Отцепись.
— А ты не кипятись, не буровь, а то аж пар из ушей повалил. Рассказал бы, что стряслось, может чего и присоветовал бы, — как репей приставал Пет-рович.
— Я даже и не знаю чё рассказывать? Всё было хорошо. А тут … ни с того ни с сего вдруг разревелась. Чёрт-те чё! Ничего не понимаю. Может, разлюбила? Или перестал удовлетворять? — открылся Паша умудрённому жизненным опытом Петровичу.
После того, как тот выспросил Пашку, а он как на духу рассказал, сколько, когда и где он любил свою жену, Петрович заржал, будто сытый жеребец. Его хохот гулким эхом заметался в голых стенах чьей-то будущей квартиры.
— Да ты затрахал её, Пашка! Она же у тебя такая маленькая, нежное создание, а ты… — он снова за-хохотал, — со своим необузданным темпераментом…
— Но что же мне делать? Как быть? – спросил он напарника, — если я её всё время хочу?
— А я тебе подскажу, — обнадёжил Петрович.
Пашка смотрел напарнику в рот:
— Что же?
— Произвести перераспределение энергии. Суб-лимацией называется. Слышал?
— Да вроде чё-то читал.
— Так вот, я тебе рекомендую часть твоей неуёмной сексуальной энергии направить в другое русло.
— В какое-такое другое русло? Бабу, что ли дру-гую найти?
— Ну ты, парень, и тундра! Увлечение какое, го-ворю, для души найди — хобби.
— А-а-а, — протянул Пашка.
— Купи ружьё, ходи на охоту, например.
— Не-е, я не могу в безоружных зайцев стрелять!
— Или на рыбалку, — продолжал наставник.
— Нет, тоже не подходит. Чё я дурак пялиться на поплавок целый день ради пары костлявых пескарей?
— Заведи собаку, дрессируй, води по выставкам.
— И это не пойдёт. У Нины на шерсть животных аллергия.
У нас даже кошки нет.
— Тогда рыбок заведи, что ли.
— Во! – оживился Пашка. — С детства мечтал иметь аквариум.
— И что же тебе мешает его купить и рыбок запу-стить? А ещё заешь, что я тебе скажу: вот моя, например, только после родов распробовала, а то говорила: «ну давай, если тебе это надо». Может и твоя, как родит во вкус войдёт. Это только в кино баба сразу кайф ловит, а в жизни не всегда всё так гладко, — наставлял Пашку Петрович.
— А сейчас то мне что делать?
— Завяжи пока узлом и потерпи, пока сама захо-чет, а там всё наладится. Только рыбок обязательно купи и всё, что прилагается. Ну, там компрессор, сте-рильный песочек, водоросли… Да, аквариум бери вместительный, с ним мороки побольше.
После работы Пашка позвонил Владимиру:
— Вовчик, разговор есть. Давай встретимся в нашем «Пивковском». Позарез нужен твой совет. Во-прос жизни и смерти.
— Даже так? — удивился Вовчик. — Что случи-лось?
— Потом, потом. При встрече. Не по телефону. Ну так что, в полседьмого?
— Идёт. Подъеду, если так горит. Пока.
 Для начала Пашка рассказал другу о домашнем задании Петровича и о его советах. Вовчик одобрил, потом добавил:
— Пашка, вот ты любишь мясо, да?
— Да, а что?
— Так представь, что ты это мясо жрёшь и на завтрак, и на обед, и на полдник, и вечером, и ещё перед сном? Оно тебе опротивеет уже на следующий день. Согласен?
— Ну, наверное…
— Так же и с Ниной. Дай ей проголодаться как следует. Имя Казанова тебе, конечно, известно? Так вот, этот самый Казанова так умел заболтать, опутать паутиной сладких слов женщину, что она сама на него набрасывалась. А ты, небось сразу: встал — давай, «я же тебя люблю», а тут, скажу тебе, дело тонкое. Мужик, он хоть и запрограммирован на секс по умол-чанию, а для сохранения гармонии в семье, иногда должен отключать эту опцию, — подытожил Вовчик. Как программист он не мог не привести такое понят-ное сравнение.
Для Пашки это было откровением. Он с шестна-дцати лет напропалую общался со слабым полом, и никто никогда не жаловался. Но это были кратковре-менные встречи. Пришёл, увидел, победил. Дли-тельных отношений с женщиной у него до свадьбы не было, и, оказывается, это целая наука со своими во-просами и загадками.
— Да-а-а! — Протянул Пашка, почёсывая заты-лок.
— Или вот ещё пример: в Индии жених не кида-ется на невесту в первую брачную ночь, и даже, мо-жет, во вторую. Постепенно приучает её к сексуаль-ным играм, распаляя желание. Не так, как мы - сходу.
— А у вас тоже так было?
— Да, и у нас не сразу всё гладко складывалось. Понимаешь, Пашка, для женщины важно качество, а не количество. Понял?
Наметив стратегию поведения Пашки с его женой, выпив пивка, разошлись по домам. Со своей Татья-ной Вовчик жил уже шестой год и в семейных отно-шениях он не был профаном. То, что женщины любят ушами, Пашка, конечно, краем уха слыхал, но как-то не придавал этому значения. Он шёл домой и сочи-нял красивые, ласковые слова для своей единствен-ной любимой.
Решив послушать совета Петровича, Паша с по-лучки приволок домой большой, аж на сто литров ак-вариум, установил на сварную, покрашенную сереб-рянкой, металлическую подставку. Нина пришла в восторг от затеи мужа.
— Нинок, куда мы его поставим?
Посоветовавшись, установили аквариум ближе к окну, а в выходной с утра запланировали пойти за песком, камешками и прочими прибамбасами.
— Рыбок присмотришь. Какие понравятся, таких и купим.
Вечером, пока супруга была в ванной, муж отко-пал крутой боевик и собрался погрузиться в захваты-вающий сюжет. Шум льющейся воды вызывал опре-делённые воспоминания, но Пашка усилием воли за-ставил себя глазеть на экран и не думать о Нинкиных прелестях. «Пусть проголодается как следует», — вспоминал он Вовкин урок. Потом вдруг спохватился: рыбкам нужна отстоянная без хлора вода. Встал, отыскал два ведра и большую кастрюлю, набрал во-ды и снова сел к экрану.
Прошёл месяц. Пашка терпеливо ждал инициа-тивы со стороны жены. Постепенно отношения нала-живались. По вечерам, после ужина они любовались стайками маленьких гуппи, неоновых рыбок и пятью сомиками. На дне аквариума в художественном бес-порядке Нина понаставила всяких декоративных штуковин в виде затонувших каравелл из обожжённой глины и архитектурных элементов погибшей Атлан-тиды, разновеликих камешков, насадила всевозмож-ных водорослей. Среди этих декораций сомики пря-тались так, что редко когда можно было увидеть сразу всех. Будто в прятки играли и росли не по дням, а по часам.
Был вечер. Паша в ванной мыл руки. Вдруг из комнаты через шум воды он услышал взволнованный голос Нины:
— Паша, где наши гуппи и неоны?
Он вошёл с полотенцем на шее.
— Как где?
— Паша, их нет. И они не выпрыгнули. Их нигде нет!
— Спокойствие, только спокойствие. Щас найдём. Шерлрк Холмс уже на месте. Вначале надо допросить свидетелей.
Сомики лежали на песочке и лениво, как ни в чём не бывало шевелили плавниками. Первой догадку высказала Нина:
— Эти сволочи сожрали малюток. Но ведь они вместе бок о бок жили целый месяц и не покушались ни на кого. Как же так? Давай посмотрим в Интернете.
— Иди, готовь ужин, а я поищу ответ в сети, — предложил Паша.
— А мне и есть расхотелось, — пожаловалась Нина.
Она склонилась над мужем и прочитала на экране монитора: «Типичная ошибка поселить вместе меш-кожаберных сомов и небольших рыбок: гуппи, данио, неонов. По мере вырастания сомов, мелочь обычно куда-то исчезает. Нетрудно догадаться куда».
— Паша, я сейчас на помойку выброшу этих кан-нибалов, — обняв Пашку, Нина положила ему голову на плечо, — так жалко малышек...
«На хрен мне эти рыбки, на хрен мне этот ужин», — подумал Пашка, и, повернувшись, страстно обнял любимую женщину.
— Моя девочка, иди, я тебя успокою. Моя люби-мая, единственная и неповторимая, стройная берёз-ка, солнышко моё... — и так далее и тому подобное. Пашка выложил все известные слова любви, которые готовил не один день.
Двумя руками он забрался под юбку, стянул тру-сики, и, бережно подхватив на руки, унёс жену на ещё не разобранный диван.
Нина в этот вечер превзошла все его ожидания. Такой он её ещё не знал. Пашка ликовал. Он оказался прилежным учеником и всё у него получилось. Ура! Ура! Ура!
После ужина, сменив гнев на милость, решили подобрать сомикам соседей покрупнее, способных постоять за себя. Записали названия понравившихся рыбок, почитали об уходе за ними, распечатали шпаргалку и, посмотрев детектив, обнявшись, счаст-ливые супруги, заснули.
Утром Паша, уплетая бутерброд с сыром, заметил на лице жены странную, какую-то Джокондовскую по-луулыбку. Нина размешивала сахар в чашке и гляде-ла, будто внутрь себя.
— Нина, — окликнул Паша жену.
Нина встрепенулась:
— Что Пашенька?
— У тебя всё нормально?
— Да, конечно. Вчера ездила смотреть ресторан, буду сейчас делать эскизы. Уже есть кое-какие мысли.
— Понятно.
Нина давно хотела ребёнка. Ей скоро двадцать четыре. Пора подумать о материнстве. Но думай, ни думай, а если не получается? Что с этим поделаешь? Тайком от мужа обследовалась. Никакой патологии у неё нет. Врач сказала, остаётся ждать и надеяться. Только после пяти лет можно начинать бить тревогу. И вот, кажется, СВЕРШИЛОСЬ! Сегодня она запла-нировала визит к врачу. Скорее бы. Вся извелась. Честно говоря, гибель этих Пашкиных рыбок её мало тронула. Хотя и её вина в этом есть. Именно ей по-нравились эти мельтешащие искрящиеся дружные стайки. Жалко конечно малюток. Но, теперь это уже не столь важно.
Выйдя от врача, Нина дрожащими от волнения пальцами набрала номер благоверного. Запел зна-комый сигнал:
— Да, Ниночка?
— Паша, я тебе хочу сказать…
— Что? Нина, что?
— Паша, а я у тебя спрашивала, кого ты хотел бы? Мальчика или девочку?
— Нина, я хочу и мальчика, и девочку! — заорал Пашка в трубку.
— Чего ты кричишь? что-то да будет.
— Нина, это правда? У нас будет ребёночек?
— Будет, будет. Ну, всё, целую, я побежала. До вечера.
Пашка тянул кабель на третьем этаже, а Петрович на девятом. Получив радостную весть, Пашка взмыл на девятый и сгрёб напарника в охапку:
— Петрович, поздравь меня! Петрович, я побежал в магазин! Это надо отметить!
— С чем поздравлять-то? Скажи. Что отметить?
— Сын у меня будет! — почему-то выкрикнул на бегу Пашка, — Нина звонила — беременная!
— А может, родится дочка?
— Ой, чё это я? Пускай, дочка! Я на всё согласен, — стопорнул на минуту Пашка и понёсся в магазин.
В ноябре Нина родила двойню: Машку и Сашку. Тяжело дались ей детки. Сутки мучилась. Но всё по-зади.
Через две недели жену с дочкой и сыном выпи-сали домой. У Нины не было опыта и просто не хва-тало рук. Бабушки и дедушки ещё работали, поэтому Паше пришлось брать отпуск. И тут новоиспечённому отцу семейства стало не до рыбок. Накормить детей, погулять, искупать; постирать, посушить, погладить пелёнки-распашонки... Маша не хочет кушать, Саша не может какать или наоборот. Ночью один спит, дру-гой бодрствует. Только этого убаюкаешь, тот просы-пается… Такая круговерть началась!
Нина с детьми заснула. Завтра двойняшкам уже три месяца. Пашка закрылся на кухне и, на махровом полотенце, сложенном в несколько слоёв для шумо-изоляции, бьёт грецкие орехи. Тёща сказала, что мо-лотые орехи с мёдом и молоком повышают лактацию. Наверно молока не хватает, поэтому такие беспо-койные. Тут Пашка вспомнил, что Нина просила под-гузников прикупить и чай закончился. «Надо сбегать в магазин». Пашка вышел в прихожку и стал обуваться.
— Паша, ты куда? — раздался за спиной шёпот жены.
Она стояла на пороге спальни в кружевной ночной рубашке, улыбаясь, такая родная. Пашка нежно обнял Нину, а она трепетно прижалась и прошептала ему на ухо: «Ты там побыстрее, я тебя жду…»
 Выскочив во двор, услышал знакомый писк и увидел, мелькнувший над головой косяк стрижей. «Вот и стрижи вернулись», — на ходу подумал счастливый муж и отец. Заскочил в супермаркет, схватил тележку и, начертив мысленно маршрут, стал отовариваться. Глаза слипались от постоянного не-досыпания, но что-то другое более возвышенное так и пело внутри Пашки: у меня замечательная жена, я стал отцом — и у нас самые лучшие, самые красивые Машка и Сашка!
 



УЛЕТЕЛА ПОРА
День выдался солнечным, с небольшим мороз-цем. Арина Аркадьевна по дороге на рынок невольно припомнила полотна русских художни-ков-пейзажистов, так убедительно и трогательно пе-редавших несмелое вступление весны в законные права: «Февральская лазурь», «Март», «Мартовское солнце». Но на обратном пути до такой степени нагрузила сумки, что ощутила, как каблуки её сапог всё глубже вминаются в рыхлый снег на обочине тро-туара. Тут уж не до лирики.
Арина Аркадьевна отоваривалась на рынке в ос-новном по субботам. Вот и сегодня тащит домой кар-тошку, свёклу, морковку, три литра кукурузного масла, не считая мелочей в виде пучков зелени; даже взмокла, несмотря на пять градусов мороза. У вит-рины магазина поставила сумки на крылечко и по-правила выбившиеся из-под берета рыжие крашеные волосы и шарфик на шее. Потянула добычу дальше. Поневоле пришло в голову сравнение русской жен-щины с мифическим Сизифом, обречённо затаскива-ющим в гору свой камень, упорно скатывающийся вниз. Так и она: приносит продукты, готовит обед, мо-ет посуду. А завтра снова идёт в магазин, готовит обед, снова моет посуду и так далее и тому подобное. Силы уже на исходе, но камень неотложных дел надо изо дня в день двигать в гору. И никто, кроме неё его не сдвинет и с места. А потом возникло другое срав-нение, даже вызвавшее улыбку. Она подумала: «Си-зиф! Ой, ой, ой, как пафосно». Да она просто, как хо-мяк, таскающий зерно в норку, набивая защёчные мешки до такой степени, что земли под ногами не видит. В эту минуту Арина Аркадьевна поравнялась со старушкой, продававшей цикламены. И тут, зашо-ренная бытом, вспомнила, что именно сегодня по-следний день зимы. Завтра весна. Страшно захоте-лось купить букетик фиалок или любимых фрезий, но руки заняты. Не в зубах же нести.
Навстречу из-за угла вышли две девушки лет по двадцать. С новенькими этюдниками и холстами, натянутыми на подрамники. «Будущие художники, — подумала она, а потом поправила себя, — смотря как сложится жизнь. В молодости мы все парим в высо-ких сферах журавлями, а потом, с годами, превра-щаемся в суетливых синиц, снующих целый день в поисках жучков-червячков для пропитания».
Даже по одежде эти студентки отличались от се-рой массы прохожих. Необычные стрижки и сам цвет волос заявляли претензию на неординарность. У од-ной – оранжевые колготки и туфли на какой-то гро-тескной платформе; у другой — солдатские берцы и то ли платье, то ли свитер. У обеих почти до пола шарфы. Девушки шли, весело болтая, через слово взрываясь жизнерадостным заливистым хохотом.
Арина Аркадьевна забыла о тяжести сумок, о том, что за плечами груз нескольких десятков лет с поте-рями и утратами, разочарованиями и другими житей-скими невзгодами. О двух разводах. Заныла, приту-пившаяся было с годами, боль о несостоявшейся ка-рьере художника. Она, как в увиденном недавно с внуком фантастическом фильме, перенеслась в да-лёкие семидесятые...
Ей девятнадцать. Она учится в художественном училище. Бодро шагает по улице с ещё чистеньким этюдником на плече, и ей дурашливо сигналят ма-шинисты, проносящихся мимо электричек и водители проезжающих машин.
«Мы тоже тогда отличались от будничной уличной рутины. Распущенные волосы на прямой пробор и кожаный ремешок, как у древнерусского ремесленни-ка, брюки клёш и вышитые в стиле этно рубашки. Где это счастливое время? когда, кажется, весь мир внемлет тебе, твоим дерзновениям».
Дома Арина Аркадьевна быстро распределила продукты: то в холодильник, то на балкон. В спешке уже и не обращала внимания на капающий, с каждым днём всё настойчивее, кран горячей воды. Сыну не-когда починить, а её эта китайская пытка уже начала выводить из себя, но сегодня, пусть всё остаётся, как есть, в своём русле. Пожилая женщина пустилась на поиски студенческого альбома с фотографиями.
 «Куда же я его приткнула? После переезда он и не попадался на глаза. Может быть, в этой коробке? Точно. Вот он! Сюда же я сложила фотографии вре-мён первого брака. Хоть второй муж не был таким ревнивым, как первый, но, как говорится: от греха по-дальше».
Сын с невесткой на работе, внук в школе. Она уселась на ковре, открыла альбом и вся её жизнь год за годом, чередой этих чёрно-белых фотографий сложилась в единую киноленту жизни.
Вот первый групповой снимок. Первокурсники после первой сессии — ещё совсем «зелёные». Под сосной в беседке во дворе училища. (Эта старая сос-на стоит до сих пор на своём месте, а их судьба раз-метала по всей стране). В этот день начали писать маслом. Курс акварельной живописи (один семестр), не успев начаться, окончился, а ей так хотелось в со-вершенстве освоить технику акварели. Так жалко было расставаться с этой прозрачной живописью, где сквозь тонкий красочный мазок просвечивает белизна и рыхлая фактура бумажного листа. Но, с другой сто-роны: масляная живопись — это круто. Холсты, под-рамники как у настоящих художников! А названия красок! Марс, охра, краплак, сепия, кармин, ультра-марин — песня! Это вам не бордовый, салатовый, синий!
На первом курсе ребята часто после занятий со-бирались то у одного, то у другого. Кто-то готовил на этот день рассказ о своём любимом художнике или течении в изобразительном искусстве. Им хорошо было вместе — они говорили о том, что интересовало каждого, и на одном понятном языке.
В тот день собрались у Мишки, который позже со-стоялся как театральный режиссёр. Докладчик – Славик — староста группы. Он и в самом деле стар-ше всех. Перед глазами возник образ рыжего крепы-ша, выше среднего роста с мохнатыми рыжими рука-ми. Слава всегда ходил в чёрной фетровой шляпе, купленной на барахолке.
Его рассказ близится к концу:
— Винсент мечтал организовать коммуну худож-ников, которые материально и в периоды творческих кризисов помогали бы друг другу. Он написал Гогену и пригласил его приехать к нему, чтобы вместе соста-вить устав коммуны.
— Да, знаем мы, чем это закончилось! — перебил Вербицкого Саша Талант. (У нас в группе был один Талант — Саша Талант. Как же он ненавидел свою фамилию! Каждый новый преподаватель пытался острить по поводу столь редкой фамилии. А парень просто свирепел. Гнев его понятен, особенно, если учесть физическую ущербность. Саше так хотелось, чтоб никто не выделял его среди других. После пере-несённого в детстве полиомиелита ноги его переста-ли расти. Ходил он с палочкой, переваливаясь с ноги на ногу. Короче, — вылитый Тулуз Лотрек).
— Довёл Ваг Гога до психушки этот сифилитик Гоген! — возмутился Талант.
— А почему сифилитик? — спросил Лола. (Да, да: — «Спросил Лола!» — потому, что Лола — это маль-чик. Фамилия у него такая — Лола. Кстати, мы тогда не могли понять, что это за фамилия, а Интернета ещё в помине не было. Совсем недавно узнала, что лола — это тюльпан. На Руси тюльпан назывался лола). Докладчик переключился на Гогена:
— Когда он уехал на Таити, любвеобильные таи-тянки, к тому времени уже заражённые французскими моряками и разношерстными авантюристами, награ-дили Гогена этим же французским заболеванием. У него начались дикие головные боли, вплоть до сума-сшествия. Попытка самоубийства и смерть. Но, да-вайте я закончу о Ван Гоге.
Славик подготовился хорошо и рассказывал увлекательно. Затем обсуждали последнюю работу Ван Гога, где чёрные стаи воронья кружат над жёлтым пшеничным полем, на котором и был совершён роко-вой выстрел. Через день Винсент умирает на руках брата Тео.
Пока Арина Аркадьевна брала другую пачку фо-тографий, до её слуха донеслась назойливая капель крана. Пришлось сходить на кухню и сделать, что было в её силах. Обвязав кран льняной салфеткой, пенсионерка возвратилась в комнату.
А эти снимки времён летней практики — пленэра, как говорят художники. На автобусе их довезли до Апше-ронска, затем по узкоколейке в заповедный сказочный уголок — Камышанову поляну. В таком месте, где воздух первозданно чист, где травы выше человече-ского роста, где звёзды такие крупные, что, кажется, протяни руку и достанешь, Арине ещё не приходилось бывать. Она, сражённая красотой природы нетрону-той цивилизацией, писала этюды от восхода до тем-на, когда уже не только все кошки серы, а сами гра-ницы предметов становятся почти неразличимыми. Прилежная ученица со стороны наблюдала, как здесь невинные робкие симпатии перерастали в новые формы взаимоотношений между её однокурсниками. Живо вспомнилось, как, проснувшись утром, увидела свою подругу Аннушку всю в слезах. Оставшись наедине, спросила о причине. Та, подняв заплаканное лицо, поведала, что ходила вечером на озеро то-питься, но испугалась собаки, прибежала и пропла-кала всю ночь.
— Кто он? И как далеко у вас зашло? — допыты-валась она, но Аннушка долго молчала. Потом всё же сдалась и рассказала, что виновник слёз Толик Ван-зин, и что зашло у них всё очень далеко. Дальше не-куда. (Через год ребята поженились, и у них родилось маленькое чудо по имени Женька. Теперь Аннушка живёт в Москве. С Толиком разошлась. У неё тоже был второй брак, от которого осталась ещё дочка).
Тут Арина Аркадьевна наткнулась на фото с по-лотна их преподавателя живописи Евгения Иванови-ча — ныне уже покойного. На полотне — девушка в облаках. История этого сюжета такова: он начал портрет Наташи ещё на пленэре, потом, видно решил чуть поправить уже в мастерской. (Куда она и пере-бралась к нему сразу после практики.) Что-то не пошло. Тогда, разозлившись, художник большой ки-стью наотмашь мазанул по Наташкиному изображе-нию. И сам, наверное, удивился неожиданному эф-фекту: Наташка вознеслась в облака! (Вскоре они за-регистрируют свои отношения, и она ещё успеет ро-дить ему трёх сыновей.) «Какие всё-таки интересные встречаются судьбы» — думает Арина Аркадьевна. Наташа ей однажды призналась в безответной любви ещё в школе к учителю; и вышла замуж за Евгения Ивановича.
А вот смешной кадр: почти двухметровый Скоро-падский с мелкой Надеждой на шее в высоченных зарослях борщевика. Он теперь архитектор, она пре-подаватель в художественной школе. Какое счастье на её лице! Позже, прожив вместе двадцать лет и встретив Арину, Надя жаловалась на свою раз-несчастную жизнь: свекровь вмешивается, муж слу-шает маму, у неё болит шея смотреть на него снизу вверх, страшно устают ноги на высоких каблуках, от этого появились боли в спине: в общем, развод и де-вичья фамилия. А потом Арина Аркадьевна узнала: умерла его мама, сошлись и живут дальше, будто ничего и не было.
Эти чёрно-белые фотографии с выставленных для просмотра живописных работ (отчёт о летней практике). Снимки не в состоянии передать всю кра-соту удивительного места. Живописные закаты и восходы. Красные сосны на противоположном склоне, в лучах заходящего солнца. Что интересно — не только стволы сосен красные, но и сами кроны, вы-сохшие неизвестно отчего, просто горели на солнце. Большой костёр в центре лысой горы, ароматное разнотравье остались в её памяти навеки.
Арина Аркадьевна в эту минуту вспомнила, как завидовала тогда девчонкам: те успевали и учиться, и жениться, а у неё так не получалось. Одно то, что она с головой отдавалась учёбе, а другое: уж слишком в строгих правилах воспитывали её родители: «Вы-учись, а потом уже всё остальное». И Аринка самоот-верженно рисовала, писала, лепила и конструирова-ла.
Фотографии последнего года обучения. Впервые поставили обнажённую мужскую модель, проще го-воря, живого натурщика. К этому времени они уже перерисовали кучу гипсовых копий с древнегреческих и римских антиков со всеми их атрибутами. Но одно дело гипс, и совсем другое обнажённая плоть живого человека! Все волновались, но не подавали вида. Наши опасения оказались напрасными — натурщик был в специальных мини-трусиках (слова «стринги» мы тогда не знали). Позже студенты познакомились с ним поближе. Он оказался очень интересным чело-веком. Для многих выпускников училища — это чело-век — легенда. Его изречения цитировали, его анек-доты передавали из уст в уста. Отставной военный лётчик по кличке Фюзеляж, подтянутый и стройный, являлся бессменным натурщиком на протяжении многих лет. «Шасси» нашего Фюзеляжа однажды кос-нувшись подиума натурщика, почти до конца не поки-дали его крашеной в нейтрально-серый цвет поверх-ности.
Она вспомнила девочку Веру из Новороссийска, вышедшую из детской изостудии, захваленную педа-гогами-воспитателями. Уверовавшую в свою гени-альность. Вспомнила, как ей поставили двойку по живописи за натюрморт с гипсовой головой лошади. Вера пренебрегла академическими правилами веде-ния работы акварельными красками. Вместо того, чтобы накладывать прозрачные мазочки, вливая цвет в цвет, она принялась передавать объём и цвет штрихами, словно карандашами. Но, главное, голова лошади оказалась плохо прорисованной, перекошен-ной. То есть - двойка справедливая, но юное дарова-ние возмущено было до самых глубин ранимой твор-ческой души. Творческая натура просматривалась сквозь нереальную худобу Верочки уже тогда. Она заказала драповое пальто цвета драконьей зелени до пят, связала оригинальную шляпку и кофточку цвета «лягушка в обмороке», по своему вкусу. (Сегодня у Веры Проневской ателье в Новороссийске, она из-вестный в городе художник). Кстати, Вера родила от нашего же Гальперина сына Филиппа. Юрка Галь-перин тогда ничем особо не выделялся, оболтус оболтусом. Теперь — театральный художник. Ещё недавно в городе висели афиши спектакля «Над пропастью во ржи» - совместной работы Гальперина и Бычкова. Молодцы, молодцы мальчишки!
Арина Аркадьевна не представляла их взрослыми мужчинами, пока не зашла на их сайт. После этого подошла к зеркалу и долго всматривалась, пытаясь разыскать черты той Аришки, стройной добросовест-ной студентки с чёрно-белых фотографий её юности.
А это фото любимых учителей. Игорь Михайлович и Инга Дмитриевна. Они ставили себе сверхзадачу: воспитать, прежде всего, личность разнопланово культурную. Мудрецы, они знали, в отличие от нас, что не всем дано стать художниками.
Арина Аркадьевна закрыла альбом. Пора готовить ужин. И тут сами собой пришли строки японского хок-ку:
Жёлтая бабочка
Вспорхнув, улетела. Пора
Готовить обед.
Это хокку литературоведы обычно приводят, ко-гда говорят о понятии «четвёртая строка» в стихотво-рении из трёх строчек. Так вот, убирая знаки препи-нания, каждый читает и чувствует по-своему. Улетела пора юности или пора любви, или пора жизни.
«Ну, а мне пора на кухню, — поднялась Арина Аркадьевна. — Но, когда-нибудь я напишу рассказ о том, как окончила училище и выскочила замуж. В ре-зультате чего карьера художника накрылась медным тазом, точнее, детской ванночкой голубого цвета. Как эти фотографии стали искрой, испепелившей дотла первый брак; как потом вышла замуж второй раз и уехала в деревню…. И всё, что случилось интересно-го в моей жизни. Напишу. Обязательно, напишу.
И завтра непременно вызову сантехника. Пусть починит, в конце концов, этот надоедливый неумолчный кран».




ЯХОНТОВАЯ МОЯ
Подложив под гудящие ноги большие перьевые подушки, Клавдия Васильевна повалилась на кро-вать. Она уже сняла нарядное платье и осталась в одной комбинации. Рядом с ней лежала стопка кра-сивых больших поздравительных открыток.
— Стёпа, не подашь мои глаза, — попросила она мужа, только что снявшего выходной костюм и вою-ющего с мелкими пуговицами на новой белой в поло-сочку рубашке. Этот процесс не доставлял ему осо-бого удовольствия и в трезвом-то виде, ввиду отсут-ствия на левой руке большого пальца. Обычно он просил жену зашивать ему рубашки. И тогда надевал их, как гимнастёрку — через голову.
С тёмно-красным галстуком, небрежно брошен-ным на стол, но соскользнувшим на пол, играл поло-сатый котёнок.
— А где они, Клава? — спросил муж, уперев взгляд в настырную пуговицу.
— Да на столе, ты на них брюки кинул.
Степан Матвеевич подошёл к столу, взглянул на рубиновое колье — подарок сына с невесткой. Весь праздничный день вместе с серёжками оно украшало юбиляршу. Приподняв брюки, Матвеич уронил очки на пол. Наклонился поднять и чуть не рухнул.
— Да и сам я нынче что-то стал не стойкий... — затянул Степан Матвеевич, поднимая очки супруги. — Клава, а всё же хороший у нас праздник получился, да?
— Всё у нас с тобой удалось, Стёпа, и дети, и внуки, — согласилась Клавдия Васильевна.
Водрузив на нос свои очки, она раскрыла первую открытку:
— В этот славный юбилей, // Ты рубинов не жа-лей: // Вставь рубин в кольцо любимой, // Чарку пол-ную налей. // На рубиновых серёжках// Пусть сияют огоньки...
— Клава, ну хватит, давай спать, а то я, кажется, лишку перебрал. Завтра почитаешь, — заныл Степан Матвеич.
Он повесил брюки на спинку стула, рубаху, а сверху пиджак.
— Ну ладно, я тоже дико устала.
— Уморилась, уморилась, умори-и-лася, — Матвеич, будто ему поменяли батарейку, раскинув руки в стороны, в одних трусах и в майке пошёл по кругу, пританцовывая. Его душа явно требовала про-должения банкета. Но бренная оболочка тянула при-нять горизонтальное положение.
 — Голова тяжёлая и шум в ушах. Уж больно громко музыка гремела, — пожаловалась Клавдия Васильевна мужу.
— Да, это точно, зато наплясалися... вволю, когда теперь все соберутся?
— Гаси свет. Давай спать, Степан.
 Матвеич поплыл в сторону выключателя, насту-пил на хвост котёнку. Котёнок пронзительно мявкнул и унёсся под стол, стоявший посреди комнаты.
— Ты ещё тут, кошачье отродье! — возмутился хозяин, и заметив лежащий на полу галстук, сделал было движение поднять, но передумал и погасил люстру.
Свет от уличного фонаря освещал комнату. Рва-ная тень яблони, росшей под окном, колыхалась по белёной стене, и Матвеичу от этого делалось тошно. Он быстро забрался под одеяло, чмокнул Клаву в плечо и... забылся  в глубоком сне.
Клавдия Васильевна не сразу заснула. Мешали — непривычный запах дорогого одеколона, подаренного детьми, запах пота мужа и спиртные пары. Но уста-лость взяла своё.
Рано утром Клавдия Васильевна вышла кормить кур. Вчерашний юбиляр ещё спал. Его громоподобный храп сотрясал стены. Вдруг то ли ещё во сне, то ли уже наяву он услышал истошный крик своей верной супружницы:
— Степан! Степан! — как ошалелая звала жена.
Запутавшись в простыне, Матвеевич вскочил и чуть не повалился на пол. Освободился, подтянул на бегу семейные трусы и босиком выбежал во двор.
— Клава! Ты где? — спросонья он не сразу сори-ентировался.
— Стёпа, иди сюда! Скорей!
— Да чё ты гомозишь, Клава?
Жена стояла в халате нараспашку и в галошах посреди птичьего двора и чуть не в голос обливалась слезами:
— Стёпа! Стёпа!
— Да ты объяснишь толком, что случилось? — уже теряя терпение, потребовал Степан Матвеевич.
Она стащила с головы платок с кистями и вытер-ла слёзы. Длинная растрёпанная коса спускалась до самой поясницы.
— Стёпа, курица... — всхлипывала женщина.
— Да что курица? что?
— Серьгу-то, серьгу рубиновую склевала, стерва. Я вчера не сняла-то на ночь серёжки, так и повали-лась спать. День ведь суматошный был, — оправды-валась жена.
— То-то и всего? А я бо зна щё подумал...! — утешил старик свою половинку. — Сейчас мы ей го-лову... того! Долой за это! и найдём серьгу. Ты при-метила хоть, которая кура ковтнула твою драгоцен-ность?
— Да вроде эта.
Куры-минорки — белые, почти все как по шаблону отлитые, на первый взгляд мало чем отличались одна от другой. Подбодрённая и воодушевлённая надеж-дой, Клавдия Васильевна, кинув платок на лавку, принялась ловить пернатую преступницу. Курица, по-чуяв недоброе, бежала, подскакивала, кудахтала — никак не хотела даваться в руки. Изловили только вдвоём, загнав предполагаемую воровку в угол. А вот и лобное место. На хоздворе в уголке стоял объёми-стый чурбак с топором наготове. Два полосатых кота уже тут как тут, в предвкушении куриных потрохов. Привычный удар топора - и первый кот, урча, скрылся с добычей в зубах. Клавдия Васильевна, засучив ру-кава халата, быстро добралась до куриного зоба, но, кроме мелких камешков, зёрен пшеницы и кукурузы ни рубинов, ни изумрудов, ни топазов, ни жемчугов там не обнаружила.
— Стёпа, не эта!
— Давай ловить другую. Вот солоха (это было единственное бранное слово, произносимое любя-щим мужем в её адрес), ты сперва прощупала бы хо-рошенько, а то мы так всех несушек порубаем, — предположил хозяйственный Степан Матвеевич.
Но и следующая жертва была принесена напрас-но, только второму коту это кровопролитие принесло желанное удовлетворение. Схватив голову, он пота-щил её в укромное местечко. И третья курица по-страдала ни за что.
— Всё, хватит, — сказала уставшая женщина.
 В кадушке, стоящей под водостоком и кишащей головастиками, вымыла руки и опустилась на лавку под навесом.
Матвеич пошёл в летнюю кухню ставить кипяток. Кур-то надо ощипать, выпотрошить и убрать в холо-дильник до приезда детей.
Клавдия Васильевна уже не плакала, но поче-му-то потеря серьги заставила её припомнить всю её нелёгкую женскую долю. Она посмотрела на свои тёмные, загрубевшие от черенка тяпки руки, да мало ли ещё от какой домашней сельской работы! Они вдвоём до сих пор засаживали десять соток огорода, закручивали банки с огурцами и помидорами, с варе-ньями и компотами, заготавливали сухофрукты — чтоб было чем угостить детей и передать гостинцы внукам. Кое-где на ладонях виднелись трещинки. Что она видела в своей жизни? Работа, дети, огород! Ка-кие тут украшения?! Когда расписались со Стёпой в сельсовете, молодой муж подарил законной жене то-ненькое серебряное колечко и серебряные серёжки. Только на тридцатый юбилей их совместной жизни дети купили ей скромные золотые серьги. Она наде-вала их только по праздникам.
Судорожно вздохнула Клавдия Васильевна. Как трудно поднимали они четверых детей. Муж и рабо-тал, и подрабатывал, и шабашил — заколачивал деньгу как мог, чтобы дети ни в чём не нуждались. Благо и жестянщик, и кровельщик, и столяр, и плот-ник, «и до мышей охотник» (вдруг вспомнила Клавдия Васильевна поговорку, и улыбка чуть тронула её плотно сжатые губы). И она, не уступая мужу, верте-лась, как могла, чтобы сводить концы с концами.
И вот дети разлетелись из родительского гнезда, а им отдыхать бы со стариком, но нет, — не умеют, оказывается, они отдыхать. А как она устала! И Клавдии Васильевне так вдруг стало жалко себя, что слёзы вновь затуманили взор. Взяв платок, она вы-терла глаза и, теребя бахрому, посмотрела на котов, отчаянно умывающихся после сытного завтрака. И тут её пальцы нащупали пропажу. Вот она, серёжка! Вот! — запуталась своими подвесками в нитках бахромы.
— Дед! Дед! Вот серьга-то, вот она! Нашлась! Слава те Господи!
Степан Матвеевич приподнял гардинную зана-веску, повешенную от мух на двери кухни:
 — Что такое? Где?
— Да вот же, в кистях запуталась, — сквозь слёзы хохотала его счастливая жена. — А мы кур зазря из-вели! Ни за что, ни про что. 
— Ну что ж из того, главное — нашлась. Слава Богу! Надевай подарок.
— Не, не, не! — категорично заявила женщина. — Больше я их ни в жизнь не надену, чтобы так уби-ваться. Не носила побрякушек и на старости лет не буду. Отнеси обратно в магазин, пусть вернут деньги. Мы лучше для курей мешок комбикорма купим.
— Да не примут ведь, — резонно заметил Степан Матвеевич, усаживаясь рядом с женой. — Причину ведь указать надо. Хоть бы дефект какой был, так нету. А без дефекту не возьмут. Причина должна быть для возврата.
— Нет дефекта, говоришь?! Так давай сделаем. Отковырнём один камушек, да и всё. Скажем, сразу отвалился и не надевали. И серьги, и колье отнеси. Правда, сегодня понедельник, работают ли? Должны принять, никуда не денутся! — убеждала она мужа.
Ну, что оставалось старику делать? Пришлось собираться в центр. Хорошо, дети рассказали, в каком магазине купили этот гарнитур с рубинами. Встал дед и послушно поплёлся одеваться. Клавдия Васильев-на, глядя вслед мужу, на его широкую фигуру с ху-дыми жилистыми ногами, подумала: «Стареет мой Матвеич, стареет! Сутулиться стал, прихрамывать».

Народу в магазине, можно сказать, что никого. Когда Степан Матвеевич входил, лишь с одним пар-нем столкнулся в дверях. За прилавком стояли две продавщицы, справные такие женщины лет по сорок, и о чём-то громко разговаривали. Бросив на старика намётанный глаз и не сочтя его потенциальным поку-пателем, продолжали судачить. Степан Матвеевич, увидев красивых молодых женщин, чуть не расплыл-ся в улыбке. Но вовремя одумался: вспомнил зачем пришёл, напустил на себя сердитый вид, и, реши-тельно подойдя к прилавку, кинулся в атаку.
— Вот, накупили дети бабке асексуаров, украше-ний, то бишь! А они поломанные. Зачем ей такие?
И не одела-то ни разу. — Он чуть трясущимися от волнения пальцами долго не мог развязать узелок на носовом платке, куда завернул злосчастные серьги и колье. Даже капелька пота скатилась вдоль позво-ночника, так бедолага нервничал.
— Ух, насилу развязал. Вот, смотрите, сломано! — протягивал он продавщицам тёмно-красный гра-нёный камешек.
— Как же вы его отломали? — вдруг задала неожиданный вопрос женщина за прилавком.
Не заметив подвоха, простодушный Степан Мат-веевич, доверительно понизив голос, сказал:
— Да еле-еле отколупали! так крепко держался.
Тут он спохватился, что брякнул лишнего, да де-лать уже нечего: слово не воробей! Ничего не оста-валось старику, как на духу рассказать, что дети на юбилей подарили бабке это серебряное колье с серьгами, как куры чуть не склевали выпавшую утром серьгу, как бабка плакала и сказала, что никогда не наденет эти цацки. Да и вообще, глупая затея была — дарить старухе такое дорогое украшение. Зачем оно ей? Куда ходить-то? Лучше бы деньгами дали, деньги в хозяйстве нужнее. «Не подумали дети», — завер-шил свой чистосердечный рассказ Степан Матвеевич.
— Дедушка, да это и не серебро вовсе, только напыление, да и камни не настоящие — имитация, подделка значит! — сквозь смех продавщицы пыта-лись объяснить старику реальное положение вещей. Но пожалели невинно пострадавших несушек, баб-кины напрасные слёзы и, сжалившись над дедом, вернули деньги за китайскую бижутерию. Пересчитал старик бумажки с мелочью: «Э, да тут только на бу-тылку и хватит! какой там мешок комбикорма! Фиг с маслом!» — отметил про себя Степан Матвеевич, пряча деньги в карман.
— Оставили бы на память украшение, ведь такой юбилей! пятьдесят лет совместной жизни — не шутка! — предложила одна продавщица.
— Нет уж! Это мне будет... Как оно? Э... компен-сация за моральное потрясение! Вот! — обрадовался Степан Матвеевич, что вспомнил нужное слово. По-благодарил, вытер лоб носовым платком.
 — Ну, прощевайте, девочки! — сказал он и направился к выходу.
По дороге домой старик завернул в гастроном, купил пол-литра беленькой, двести грамм докторской колбасы и пошёл домой.
Как мало он баловал свою ненаглядную. А ведь любил-то, любил! да и сейчас любит, а вот радовать всякими там женскими цацками-побрякушками не умел. Да она и не требовала. Всё детям, всё детям. Он её из армии привёз, из-под Архангельска. В тёп-лые края, значит. Сиротка она была. А ему сразу приглянулась. Статная, крутобокая, грудастая. Чет-верых детей выкормила. Степан Матвеевич гордился своей женой и в мужской компании, когда разговор заходил о женских формах, гордо говорил: «Моя Клавдея — знатной холмогорской породы».
Клавдия Васильевна, успевшая за это время пе-ределать кучу дел и наварить борща с курицей, с не-терпением ждала мужа у калитки.
— Ну что? Открыт был магазин? — приступила она к допросу с самого порога.
— Ага.
— Деньги-то вернули?
— Угу.
— Ну и слава Богу! — обрадовалась Клавдия Ва-сильевна. — Есть хочешь?
— Давай.
— Я борща сварила, пойдём обедать.
Пока муж переодевался в домашнее, жена накрыла на стол. Из кухни доносился духовитый аромат свежеприготовленного борща. Ах, какой борщ готовила его дорогая жёнушка! Он всегда гордился её борщом и при случае угощал им своих друзей. Те хвалили, уплетая за обе щёки, и ему была очень при-ятна эта похвала.
Степан Матвеевич сел за стол. В его тарелке, за-тянутой жирной плёночкой, снежной шапкой возвы-шалась маленькая горка сметаны. Обезглавленная утром отварная курица, натёртая чесноком, в соблаз-нительной позе — кверху ножками — лежала на блюде. Рядышком на тарелке — три стручка острого красного перца, в большой запотевшей кружке — компот. Всё, что он так любит. Довольно улыбнувшись в усы, Степан Матвеевич поставил на стол бутылку и положил кружок колбасы. Бросил взгляд на иконку в шкафчике за стеклом, суетно перекрестился.
— Я тут подумал, Клава, не отметить ли нам это дело? Да и голова разболелась с расстройства. Ты не против?
— Ну да ладно, по такому случаю, можно. Глав-ное — деньги вернули.
Женщина достала из шкафчика гранёные стакан-чики и поставила на стол. Муж налил себе под завяз-ку, жене полстаканчика. Чокнулись, выпили и стали обедать.
Степан Матвеевич, крякнув, занюхал хлебушком и набросился на еду, будто три дня не евши.
 — Не сильно-то возмущались в магазине? — Клавдии Васильевне так хотелось скорее разузнать все подробности, но муж молчал, как партизан.
— Не-е! — протянул он и, откусив большой кусок хлеба, сосредоточенно жевал определённо давая понять: когда я ем, я глух и нем.
Он боялся расстроить жену, уже нашедшую при-менение деньгам, которые он должен был принести за колье и серьги, оттягивал момент неприятного раз-говора. Управившись с борщом и по-хозяйски разло-мив руками душистую курятину, думал, с чего начать, подбирал нужные слова.
Почуяв неладное в его молчании, Клавдия Васи-льевна взялась пытать мужа:
— Стёпа! ну чё ты молчишь? Расскажи, что гово-рили в магазине? Сколько денег вернули? Полную стоимость или часть удержали?
 При этих словах Степан Матвеевич поперхнулся, закашлялся. Услужливая жена подскочила, подала воды:
— Ну, ладно, ладно! ешь, после расскажешь.
Не выдержал Степан Матвеевич:
 — Да что рассказывать? Ты только не расстраи-вайся! Побрякушка то была ненастоящая. Никакие не рубины и никакое не серебро! Вот, только на бутылку и хватило, — раскололся Степан Матвеевич.
— А я-то дура размечталась! — сказала Клавдия Васильевна и... неожиданно рассмеялась. Её щёки раскраснелись от стопочки сорокаградусной. — Не жили богато и нечего начинать, как говорит наш Вовка.
А мы курей-то, курей —  из-за стекляшек поре-зали!
 Она забыла свои воспоминания о тяжёлых вре-менах и вытирала теперь слёзы от смеха.
Степан Матвеевич, глядя на неё, думал: всё ж правду говорят, что женская душа — загадка. А ещё он подумал: красивая она у меня. И без всяких там украшений-побрякушек. И, любуясь женой, улыбаясь в усы, как умел, ласково сказал:
— Ты сама у меня яхонтовая!




ТЮЛЬПАНЫ К ПРАЗДНИКУ
Рассказ пожилого мужчины
В начале семидесятых годов я жил на Ура-ле и учился в техническом институте. В окно уже стучалась весна. Не за горами весёлые капели! Столбик термометра робко подкрадывался до пяти мороза, а пятого марта осмелел и под-прыгнул аж до ноля. Приближалось Восьмое марта. От стипендии почти ничего не осталось. Домой ехать далеко, да и как поедешь с пусты-ми руками без подарков маме и сестрёнке? Со мной в общежитии в комнате жили двое казахов, Ерболат и Кобжан, они приходились друг другу двоюродными братьями. Казахские имена нашему языку и уху непривычны, и они предло-жили называть их Боря и Коля. Имя Ерболат, как они говорили, переводится — «настоящий муж-чина», а Кобжан — «большой», «огромный». Но, надо заметить, что их имена совершенно не со-ответствовали характеру и внешности моих со-седей. Оба щуплые и низкорослые, выглядели подростками.
Ребята они были общительные, дружелюб-ные, спиртным не баловались, не курили, дели-лись всем что имели, короче — компанейские хлопцы. Как-то, за три дня до праздника, по-ужинали мы подмороженной картошкой, жареной на сале. За окном сказочный зимний пейзаж.
В свете уличного фонаря, как сейчас помню, кружились крупные, пушистые хлопья снега. То-гда-то, уже за чаем Коля и огорошил нас своим предложением: «Ребята, а хотите за сутки за-работать к Восьмому марта кучу денег?» Я тут же загорелся, так как по натуре лёгок на подъём и в молодости имел склонность к разным аван-тюрам.
— Тогда бежим за чемоданами!
— Зачем нам чемоданы? — спросил я, — мне и в сумку класть нечего.
— По дороге расскажу, погнали!
Сложив деньги, сберегаемые на билеты до дома, мы отправились в галантерейный магазин. Примчались за десять минут до закрытия и, к великой радости продавщицы, купили три огромных чемодана, которые, по её словам, уже год пылились на полках.
Утром на следующий день из Свердловска на самолёте мы вылетели в Алма-Ату. Из за-снеженного города мы перелетели в настоящее лето! Через два часа попутная машина мчала нас по горному серпантину. Здесь уже вовсю зеленели поля, цвели сады. Мы приехали в горное селение к казахским родственникам моих друзей. После сердечных приветствий нас напоили горячим чаем и накормили пловом из барашка. Его все ели руками, а я, попробовав, попросил всё же вилку — так привычней. Затем взяли чемоданы, сели в отечественный внедо-рожник УАЗ — так называемый «бог разбитых дорог» и отправились дальше. Минут через двадцать передо мной открылась необыкновен-ная панорама.
На сколько хватало глаз, простиралось море красных цветов! Они росли на зелёных холмах, плавными волнами колыхались на ветру. Ассоциация с морем — потрясающая! Это были дикие тюльпаны. Я смотрел по сторонам и не мог вымолвить ни слова: ничего прекраснее в жизни не видел. Мои друзья, выросшие среди этих красот, привычные к ним, как я к ромашкам, деловито раскрыли чемоданы и приня-лись заполнять их срезанными цветами.
— Чего рот раскрыл? Срезай бутоны и укладывай в шахматном порядке, — спустили меня на землю ребята, — нам ещё на самолёт успеть надо!
— Эх! Красота-то какая! — заорал я, как скажен-ный, — прости, Господи голодных студентов!
И эхо, отразившись от горбатых холмов, много-кратно повторило этот дикий возглас. Взяв нож, я склонился над первым тюльпаном. Он стоял прямо, как солдат на часах. Основание листа было заполне-но скопившейся за ночь росой и всё бездонное небо с бегущими облаками отражалось в этой прозрачной капле. На секунду задержавшись, я засучил рукава и стал срезать красные цветы.
Мы быстро нарезали три полных чемодана тюль-панов и отправились в обратный путь. Один из их родственников отвёз нас в аэропорт, благо он ехал в командировку в Алма-Ату. Так что поздно вечером, накануне праздника «бизнесмены» с неподъёмными чемоданами ввалились в общагу. Попив чаю с ка-менными пряниками, мы принялись связывать буке-ты, готовясь к предпраздничной распродаже. За ра-ботой я выдал всё, что знал о тюльпанах.
У турецких султанов в садах были целые ковры из разноцветных тюльпанов и иногда, во время ночных пиршеств, туда выпускали черепах с прикреплёнными к панцирю свечами. Как же великолепны, наверное, были эти блуждающие огоньки среди живых цветов! Парни слушали, открыв рты, а я, в эйфории от всего пережитого, продолжал просвещать друзей: «В одной старинной рукописи сказано: «Этот цветок не имеет запаха, как красивый павлин не поёт сладкоголосых песен. Зато тюльпан прославился красотой своих лепестков, а важный павлин необычным оперением».
Нужно ли говорить, что на следующий день уже к двум часам в наших чемоданах не осталось ни одного цветочка. До сих пор помню, с какой радостью люди уносили домой эти яркие приветы из царства весны.
Колян оказался прав, мы действительно зарабо-тали целую кучу денег. Выручку, естественно, поде-лили поровну, денег хватило и на поездку домой, и на подарки матерям, бабушкам, сёстрам и подружкам.
С тех пор — по сей день, накануне весеннего праздника, я вспоминаю тот восторг от дикой перво-зданной красоты и бескрайнего моря восхитительных красных тюльпанов.




СИБИРСКИЙ КОТ
Летом у меня появились новые соседи. Они въехали в квартиру этажом выше и на следую-щий же день установили сплит-систему. Шланг, отводящий конденсат, пришёлся как раз над моим подоконником. Капли, будто в старинной восточной пытке, три ночи подряд долбили те-мечко так, что я, если бы меня пытали подоб-ным образом, давно выдала бы всё, что знала и чего не знала.
Набравшись смелости, поднялась к соседям. Дверь открыла стройная, миловидная красави-ца, за ней маячил эдакий «человечище» под два метра, с растопыренными локтями. «Как трудно, должно быть, приходилось ему в армии выпол-нять команду «Смирно» и тянуть руки по швам», — некстати промелькнуло в голове. В ту же се-кунду выскочило длинноногое чудо — девчушка лет семи, а из кухни, заправляя волосы под ко-сынку, появилась бабушка средней комплекции, с бордовыми волосами — моложавая пенсио-нерка. Познакомились.
Проблема со сплитом разрешилась, к моей великой радости, полюбовно. Лёгким движением богатырской длани Александр повернул шланг, и моя пытка прекратилась. Соседи оказались милыми людьми. Бабушка Оля жила в семье дочки Тамары временно, но мы подружились. где-то под Ростовом у неё был ухажёр, и она, буквально разрывалась надвое: то к детям едет, притаскивая продуктов в руках и в зубах, то к нему возвращается. как-то раз зашла ко мне Оля поболтать (я буду её так называть, потому что она моя ровесница, а я ведь тоже бабушка) и я заметила глубокие царапины на руке.
— У вас кот, — предположила я.
— Да это не кот. Зверь какой-то. Сибирский, чистых кровей. Вот, пока рыбу чистила, изодрал всю.
— Я, когда слышу словосочетание «сибир-ский кот», сразу представляю кедры до неба в белоснежном куржаке, хрустальный морозный воздух и пушистого котищу по брюхо в снегу.
— Ну, очень романтично, только не про нашего сказано, — заметила Оля.
— Породистый. Наверное, на выставке ку-пили?
— Не знаю. Сашка притащил, сказал пода-рили. Так, этот кот никого, кроме него, не при-знаёт. Ты бы видела, как он ест! Зять, то есть. Только подам обед, Бес тут же запрыгивает на стол и сидит среди тарелок. Сашка ест, а тот ему в рот смотрит.
— Бес? Ну, и имечко.
— Для такого монстра самое подходящее. Я уже и ругалась, а Сашка говорит: «Не к вам же в тарелку лезет?». И весь разговор.
Раз позвала меня Оля помочь с закаточной машинкой. Она сварила на зиму компоты, а за-крутить не может: у дочки другая модель. Когда с закаткой управились, банки укутали в махро-вые полотенца, зазвонил сотовый. Хозяйка схватила мобильник. Он!
— Да, Витюша! У меня всё хорошо. Не могла до тебя дозвониться. У тебя всё нормально? Как ты себя чувствуешь? Давление-то меряешь? Не забывай!
— …
— Всё нормально. Скоро приеду.
— …
— Да, очень-очень!
— …
— И я обнимаю, целую! До скорого.
Оля закрыла телефон и на мгновение посе-рьёзнела. Потом, как мне показалось, волевым уси-лием вернула на лицо улыбку и сказала:
— Обычно каждый день звонит, а тут три дня молчок — недоступен... Я уже хотела соседке зво-нить. Гипертоник ведь.
— Я сейчас дам тебе рецепт кремлёвского кок-тейля от давления. Надо взять по флакончику пу-стырника, боярышника…
— Да, знаю, знаю, — перебила меня Оля. — Уже наколотила ему целую бутылку. И правда, помогает.
Предложила холодного кваску. Я не отказалась. Поставив на стол два широких хрустальных стакана, она открыла холодильник.
Я чуть дара речи не лишилась. Оттуда, как мешок с зерном выпал Бес, собственной персоной.
— Ой, ты закрыла кота в холодильнике!
— Да успокойся. Это он прохлаждается. У него там своя полочка. Когда совсем невмоготу терпеть жару, подойдёт, попросится и сидит минут двадцать, а то и полчаса, потом открываю, он и выходит.
— Ну и ну! Никогда такого не видела. А он про-дукты не пожрёт?
— Нет, этим не грешит. Он ведь голодным никогда не бывает. Посмотри, пузо какое!
Тем временем Бес сел возле моего стула и при-нялся рьяно вылизываться. В один момент вытянул заднюю ногу, потерял устойчивость и завалился на бок.
— Бедненький, — сочувственно потянулась я по-гладить неуклюжее создание. — Он же не виноват, что его так раскормили.
Но Бес молниеносно выбросив лапу, вонзил когти мне в кисть.
— Ах ты, мерзавец! — вскрикнула я от боли, а главное, от неожиданности.
— Я тебя щас тапком, дрянь ты такая! — закри-чала хозяйка.
Но агрессор уже выскользнул из кухни.
— Совсем забыла тебя предупредить, прости. Этот гад никого из чужих не признаёт. Кидается, как собака.
Оля залила царапины перекисью водорода, а я собралась к себе зализывать раны.
— Теперь лучше ты ко мне заходи, ну его, вашего зверюгу.
Через неделю Оля уехала к своему воздыхателю. А то всё перезванивались по телефону, он горячо за-верял её, что ждёт и любит, и будет ждать столько, сколько надо. «Бывает же такая любовь!», — думала я.
В конце лета соседи решили съездить к морю в Сочи. Уже вечерело, когда, спустившись ко мне всем семейством, они попросили присматривать за котом и кормить в их отсутствие. У Александра в Сочи живут родители.
— Мы могли бы взять Беса с собой, но у Сашиной мамы аллергия на шерсть животных, — сообщила Тома — Олина дочь.
— Я его боюсь, честно говоря, — пыталась от-вертеться я от такого доверия.
— Ну, пожалуйста, — чуть не молила Тома. – Мы, кроме Вас, никого ещё толком не знаем.
— Пожалста, пожалста, пажалста, — поддержи-вала мать Настя.
— Ладно, уговорили. Куриного бога привезёте за это. На счастье.
— А что это?
— Да, камешек такой, с дырочкой. Сама не знаю, почему он так называется, но мы в детстве очень ве-рили, что он приносит счастье.
— А, понятно. Привезём, обязательно при-везём, — радостно пообещали соседи. — Тогда мы Вам утречком ключи закинем, ладно? Сухого корма там навалом, котлеты в холодильнике, колбаса. Через день наведывайтесь, водички подливайте.
Саша сгрёб дочку в охапку и понёс наверх. Ещё и жену мог бы так же под другую руку.
На зорьке соседи вручили ключи и стали грузиться в новенький Фордик.
Настя в ластах, резиновой шапочке и с кру-гом на шее, последней, помахала мне ручкой.
— Счастливого пути! — сказала я вслед отъезжающим и пошла досыпать. Поздно вече-ром зазвонил мобильник:
— Ради Бога, простите, мы, кажется, забыли кота в холодильнике. Пожалуйста, проверьте, а то он за сутки окоченеет. Если можно, перезво-ните, как он. Мы волнуемся, — возбуждённо го-ворил Сашка.
— Ладно, сейчас схожу, посмотрю.
Захожу в квартиру. Зову. Тишина. Значит, и правда, забыли в холодильнике. Подхожу, слы-шу оттуда жалобное мяуканье. «А интересно, все котлеты сожрал или нет?». Только приот-крыла холодильник, как Бес, всей своей тушей ломанул так, что дверца вырвалась из моих рук, на пол с грохотом полетели какие-то банки, разбились о кафель, забрызгав халат и ноги. Кот, прижав уши, с бешеными глазами, пулей выскочил из кухни.
— Узнал, что такое Сибирь? — позлорад-ствовала я, вспомнив оцарапанную руку.
Ликвидировав следы погрома, пошла спра-виться не отморозил ли котик себе чего-нибудь. Бес сидел за диваном и нервно подёргивал толстым хвостом. «Ничего, в холодильнике плюсовая температура, в такой-то шубе и мороз не страшен». Позвонила хозяевам и сообщила, что их кот благополучно перенёс локальное по-холодание, жив, здоров, на аппетит не жалует-ся. В следующие дни стоило открыть холодиль-ник, как Бес подрывался и уносился в комнату. Скоро он уже тёрся о мои ноги, как родной. Альтернативой холодильнику, как ни странно, стала раковина в ванной.
Я промывала его чашку, чтоб набрать чистой воды, и тут вошёл Бес. Запрыгнул на край ванны и стал смотреть, как бежит вода из крана. Брыз-нула в мордочку водой. Ещё и ещё раз. Не ис-пугался. Протянул лапу под кран, поиграл со струёй воды и смело залез в раковину. Вода текла на голову и дальше на спину, а кот только жмурился от удовольствия. Я смотрела и смея-лась. Бес, приняв водную процедуру, позволил завернуть себя в полотенце и унести в комнату. С тех пор приём водных процедур стал нашим ритуалом.
За день до приезда курортников, управив-шись с домашними делами, только потянулась было за книжкой: почитать перед сном, как раз-дался звонок. «Кого принесла нелёгкая в такой час?». Заглянула в глазок: Ольга.
— Да я это, я! Открой.
— О, с приездом! Вернулась? А я думала, ты всё же предпочтёшь личную жизнь службе дом-работницей у детей.
— Накрылась моя личная жизнь, — занося дорожные сумки произнесла Ольга. — Дай во-дички. — Она прошла в кухню, я следом.
— Так что случилось?
— Загулял мой кошак. Вот что значит остав-лять мужика без присмотра. Сразу прибрали к рукам, — глубоко вздохнула Оля и почти упала на стул. — Всю дорогу проплакала. А ведь какие слова говорил! Как сладко врал. А я, как сем-надцатка, уши развесила.
— Оленька, да не убивайся так. Не ты пер-вая, не ты последняя, — попыталась я утешить соседку, — может, ещё встретишь свою поло-винку.
— Нет, видно судьба у меня такая: до конца дней зятю угождать, да коту его. Кстати, как он там, бегемот этот, не отощал с тоски?
— Соскучилась? Ну пошли, порадуешь зве-ря.
— Ой, я тебя с постели подняла, — замети-ла соседка, что я в ночнушке, — прости. Тебе отдыхать пора, а я тут со своими горестями.
— Да ладно. Давай помогу сумки затащить.
Только Оля открыла дверь, Бес ко мне на задних лапах, трётся о мои ноги, мяучит. Раду-ется. У Ольги глаза на лоб: что за метаморфо-за? Кота, как подменили.
— Бес ли это? Не узнаю! Что это с ним та-кое?
— Это наш секрет! Правда, Бес? В заботли-вые руки попал ваш котик, вот и вся недолга. Да, ещё: в холодильник мы больше ни ногой! И не просится. Ну, спокойной ночи, подруга.
На следующий день возвратились и курорт-ники – загорелые и весёлые. И куриного бога мне на счастье привезли, как и обещали, да ещё кучу морских ракушек. Не обманули.


 
Я никого не ем
Среди ночи Алёну снова разбудил истошный плач сынишки. Мальчик бил руками по воздуху, дро-жал, как птенец, выпавший из гнезда, метался по кроватке, не узнавая мать. Чтобы успокоить ребёнка, она прижимала его к себе, но он отчаянно вырывался.
— Глебушка, Глебушка, ну, ну, ну, успокойся, мой маленький. Тихо, тихо. — Но тот, будто не слышал. Такое с ним бывало и раньше, ещё до садика. Сейчас сыну уже почти пять, и она думала, что малыш пере-рос, но, очевидно, чего-то сильно испугался.
— Глебушка, сыночек, — обнимала Алёна малы-ша, — я здесь, иди к маме, иди на ручки.
Но вот, словно некие злые чары покинули маль-чика, он осознанно посмотрел на мать и прижался к ней. Промокнув вспотевший лобик, дала попить. Стала легонько поглаживать горячее тельце. Качая сына, усмиряла и своё колотившееся сердце. «Что же с ним происходит? Уже несколько ночей подряд так вскакивает, заходится плачем, дрожит, как листочек на ветру. Придётся срочно показаться детскому неврологу или психологу», — решила Алёна. Наконец сынок заснул. С облегчением вздохнув, она положила его в кроватку. Подошла к окну, и, отодвинув про-зрачную гардину, прижалась лбом к прохладному стеклу. Над высотками напротив висел огромный, как показалось Алёне, шар луны. Полнолуние. Боже, как она сразу не сообразила! Три ночи кричит ребёнок, а она и не догадалась задёрнуть плотные шторы. Нельзя же так! Ещё бабушка говорила, что нельзя, чтобы свет полной луны падал на спящего. Говорят, что в это время совершаются самые тяжкие преступ-ления. Это пора оборотней. Ведьмы занимаются своими магическими ритуалами. Алёна попыталась задёрнуть штору, но крючки сцепились мёртвой хват-кой, она дёргала и дёргала ткань, но портьера не же-лала сдвигаться. Чуть не плача, подставила стул, со стула одной ногой встала на подоконник. Еле расце-пила. Плотно зашторив окно, пригасила ночник и вы-шла из детской. Её била лёгкая дрожь.
Муж, закутавшись в халат, сидел в кухне.
— Чай будешь?
— Налей лучше молока. — Алёна, совершенно обессилев, вымученно опустилась на стул.
— Слушай, а может, сынулю сглазили? Он ведь у нас такой симпатяшка. Весь в маму.
Алёна устало подпёрла голову руками. Красави-цей она себя не считала, но любовь мужа делала её счастливой.
— Сегодня полная луна. Она и в самом деле действует на психику людей, животных. Думаю, из-за этого он и вскакивает третью ночь подряд. Как я раньше не обратила внимания!? Вот дура.
— Не ругай себя. Всё обойдётся.
— А если появится лунатизм? Может, так он и начинается?
— Давай посмотрим в интернете.
Алёна кивала, уставившись в одну точку.
Константин — второй муж Алёнки, но малыш не его сын. С первым она прожила пять лет. Красавец Олег культивировал своё тело и, казалось, только в этом видел смысл жизни. Психологи (она недавно где-то вычитала), называют такой тип мужчин — «кичливый павлин». Разошлись из-за беременности. «Или я, или ребёнок!». Становиться отцом никак не входило в его планы. «Ах, так! — твёрдо высказалась в ответ молодая женщина, — ну и катись! Без тебя воспитаю!»
С Костей встретилась через месяц, как рассталась с Олегом. Когда она призналась, что беременна, мо-лодой человек засиял от радости: «Вот и отлично! Это же так здорово!». Взял её за плечи, посмотрел в глаза и открылся Алёне: что не может иметь детей, а ребё-нок любимой женщины станет ему дороже родного. Тогда она поняла окончательно, что не на того чело-века расходовала жар сердца и тепло своей души. Костя же не мог насмотреться, надышаться ею.
— Аллё! Алёнка-а, я говорю, может и правда, кто сглазил? Моя тётка в таких случаях советовала ма-тери сбрызнуть чадо освящённой водицей и осушить подолом исподней рубахи.
— Да, я сейчас же это сделаю, — и отлив освя-щённой воды в чашечку, пошла в детскую. Смочив ладонь, осторожно провела по спящему личику ре-бёнка. Малыш улыбнулся во сне и перевернулся на бочок. На душе у Алёны будто посветлело. Страх из-за необъяснимого поведения сынишки не исчез, но градус тревоги стал ниже, паническое настроение улеглось.
— Я тебе положил ложку мёда в молоко, чтоб ты скорее заснула, а то снова не выспишься, — сказал муж, когда она вернулась в кухню.
— Спасибо, Костик — она обняла его сзади, чмокнула в редеющую макушку, — пойдём спать. — Алёна не призналась мужу, какой первобытный страх пережила час назад. «Утро вечера мудренее», — внушала она себе.
Проснулась она на удивление бодрая. Умылась, поставила сыну диск с любимой песенкой «Танец маленьких утят», заменяющей будильник. Под эту незатейливую мелодию Глеб, ещё не умея ходить, выплясывал в кроватке, держась за перильца. При-седал, забавно вертел попкой в толстом подгузнике, сам похожий на маленького утёнка и заливался без-зубым смехом.
Костя уже уехал на работу. На плите стоял уку-танный чайник, на столе два бутерброда и в ка-стрюльке пара сосисок. В который раз Алёну за-хлестнула волна нежности к мужу. Подошла к зеркалу и улыбнулась отражённой молодой, привлекательной русоволосой женщине. Ночного морока будто и не было. Она раскрыла косметичку, привычными дви-жениями нанесла неброский макияж.
— Сыночек! Глебушка, вставай. Потанцуй с утя-тами. Они уже умылись и тебе пора. Посмотри, все твои зверушки давно проснулись. — Она потянула край простынки. Малыш натянул её обратно на голо-ву.
— Ах, ты соня-засоня, а ну-ка поднимайся скорее, а то сейчас защекочу, — она принялась тормошить и целовать сына. Тот смеялся, притворно сопротивля-ясь. Утренний ритуал выполнен.
— Ну, всё! Марш чистить зубы, а то в садик опоз-даем.
Глеб, встал, бросил взгляд на своих плюшевых зверят и поплёлся в ванную.
— Что тебе сегодня приснилось?
— Ничего не снилось. Фея сна сегодня не приле-тала, — пожал Глеб плечиками, входя в ванную.
— Ну, тогда, завтра прилетит.
На работе она рассказала женщинам, что ребёнок стал вскакивать и кричать по ночам.
—Вероятно, чего-то испугался, — предположила одна, — собаки, например. Мой однажды так перепу-гался, когда малюсенький терьер — смотреть не на что, затявкал у его ног, что начал заикаться. Пришлось по врачам водить.
— Да, у нас тоже раз испугался псины, но теперь он собак не боится.
— По телевизору, надо полагать, что-то страшное увидел, — сказала другая коллега, — каких только ужасов не вываливают на нас с экрана. Взрослому не по себе становится.
—Значит, с кем в группе конфликтует, обижает кто? Или воспитательница слишком строгая?
«Да, — думала Алёна, — всё может быть. Воспи-татель в этом саду вполне адекватная, не то, что в том, откуда они перевели мальчика совсем недавно. Та вообще с родителями не здоровалась. Когда ей делали замечание, отвечала, что если будет ещё и с ними здороваться, её на всех не хватит. Мол, обой-дётесь без приветствия, скажите спасибо, что вожусь с вашими отпрысками. Нынешняя — Марина Вади-мовна ласковая, улыбчивая. А какая она с детьми наедине, кто ж его знает? Интересно, замужняя или нет? Есть ли свои детки?».
Пятница. Алёна любила этот день. На выходных можно куда-нибудь сходить пообедать, а можно са-мим что-то вкусненькое приготовить. Кстати, её Кон-стантин с удовольствием, даже как-то самозабвенно готовил, и притом, очень вкусно. Алёне нравилась её работа, но какое счастье провести два дня, почти два с половиной, в кругу своей маленькой семьи! По до-роге из садика она исподволь старалась выведать у сына, что могло так его тревожить. Глеб, артистично жестикулируя, округляя глазёнки, взахлёб рассказы-вал про кусачую Лизу, про ябеду Ирку, про драчуна Ваню и про плаксу Мирона. Алёна думала: «Прямо, как у нас в коллективе: есть и кусачие исподтишка; есть и доносчики, и скандалисты, что не в бровь, а в глаз метят, что называется наотмашь; и тихоня плакса тоже имеется».
В субботу с утра Костя нашпиговал разморожен-ную за ночь утку чесноком, натёр приправами, вложил внутрь тушки луковицу с дольками апельсина и за-вернул в фольгу. Пока они погуляют, утка замарину-ется, придут, быстро в духовку и через час-полтора обед готов. Семейство отправилось в парк.
Отметились почти на всех аттракционах, поели мороженого, покатались на пони. Когда ноги Алёны стали намекать, что пора бы и в тапки, хватит, мол, издеваться, сколько можно, она запросилась домой.
Придя домой, первым делом, она ополоснула ноги холодной водой. О, какое блаженство обуть про-сторные домашние тапки, а ещё лучше пошлёпать по гладкому, прохладному паркету босиком! Глеб, вы-мыв руки и переодевшись, уселся на коврике среди своих любимых мягких игрушек. Константин священ-нодействовал на кухне.
— Тебе помочь? — крикнула Алёна мужу.
— Да, если хочешь, промой зелень для салата. Ещё минут пять и будем обедать. Утка на подходе.
Костя вытащил противень. Развернул фольгу и выложил зарумяненную птицу на блюдо. Обложил молодой картошкой, посыпал зеленью. Сказка! Или «песня», как он любил приговаривать.
— Сынок! Обедать! Мой ладошки, и за стол!
Алёна раскладывала салат по тарелкам. Прибе-жал Глеб. Уселся на свой стульчик. В это время, по-вернулся отец и торжественно поставил на стол своё произведение искусства.
— Та-да-да-дам!
— Ой, какая хорошая уточка! — успела произне-сти Алёна и тут же вздрогнула от оглушительного возгласа сына:
— Нет! Нет! Нет! Вы убили уточку! За что вы убили уточку!? — Ребёнок всхлипывал, брызнули слёзы, за-стучал кулачками по столу, — за что!? За что вы её убили!? У неё же маленькие детки-утятки! Марина Вадимовна говорила, никого нельзя убивать и есть! Никого! Никого! Нельзя! Мясо есть нельзя.
Алёна схватила сына в охапку, привлекла к себе, но он извивался всем телом, отталкивая от себя мать. Локтём попал ей в лицо. Пришлось Косте вме-шаться. Он быстренько справился с юным неофитом вегетарианства. Подхватил на руки и унёс из кухни, оставив ошарашенную Алёну наедине с «убиенной» уточкой.
«Вот в чём дело, оказывается! Полная луна не при чём. Это воспитательница пугает детей страшил-ками. Ну, Марина Вадимовна! Ну, погоди! Ты у меня за это поплатишься, пропагандистка ЗОЖ среди под-растающего населения страны! Я тебе устрою!» - ду-мала мать.
Немного успокоившись, Алёна пошла в детскую. Муж сидел на полу, Глеб устроился у него на коленях, обнимая одной рукой беленькую овечку — подарок крёстной, другой — мягкую лошадку. 
— Папа, нельзя есть их, нельзя! — убеждал Глеб Константина. — Ну, как же можно их убивать, они же такие, как мы — живые. Картошка не живая, капуста не живая. Они не ходят, не говорят, а животные, ведь разговаривают, как и мы. Только на своём языке. Да, мама? — Он повернул голову в её сторону, и вытер ручкой уже просыхающие слёзы.
—Да, сынок. И часто Марина Вадимовна расска-зывает вам о том, что нельзя убивать животных и птиц для еды?
— Да, часто! — Глеб махнул нетерпеливо рукой, попросил: «Па, а давай построим железную дорогу!»
— А почему бы и нет? Тащи коробку. А про кар-тошку ты правильно сказал. Картошку есть можно. Давай, мама, нам сюда картошку, да с маслицем.
Пока малыш искал коробку с железной дорогой, Костя шепнул жене: «Приготовь пюре из парочки кар-тофелин, я думаю наш вегетарианец умнёт его за милую душу. А мы позже поедим, как спать уложим».
Алёна еле дождалась понедельника. Решила ид-ти сразу к заведующей. Отвела сына в группу, сухо поздоровалась с воспитательницей. Чего стоило ей не выразить своё недовольство её новаторскими мето-дами, не возмутиться, не нагрубить. Сдержалась. Пе-ред кабинетом заведующей остановилась, перевела дух. Постучалась решительно.
— Здравствуйте, Виктория Александровна! — И прямо с порога в атаку. — Я к вам с жалобой.
— Что случилось? Присядьте, пожалуйста.
— Спасибо, я постою. Дело в том, что по вине вашей сотрудницы мой сын каждую ночь вскакивает и плачет.
— А причём же здесь сотрудники? Может, стоит показать ребёнка врачу? В какой вы группе? Средняя, кажется? Вы же у нас совсем недавно, не так ли?
— Да. У Марины Вадимовны. Понимаете, разве можно так с детьми? Ведь она рассказывает им жут-кие вещи: нельзя, видите ли, убивать животных пото-му, что у них маленькие детки, потому, что они ни в чём не виноваты, что уточки, курочки, коровки, свинки тоже хотят долго жить. Разве допустимо так травми-ровать детскую психику? — Голос Алёны дрогнул, — ведь растущему организму требуется белок, питание должно быть сбалансированным.
— Выпалила она всю эту тираду почти на одном дыхании. — Он такую истерику нам закатил, когда отец утку приготовил. Кричал: «Зачем вы уточку уби-ли?! Нельзя убивать животных!».
— Во-первых, успокойтесь. И всё-таки присядьте, пожалуйста. Послушайте. Я обязательно переговорю с Мариной Вадимовной, думаю, впредь таких тем она затрагивать не будет. Во-вторых, разве вам неиз-вестно, что белок содержится не только в мясе? Овощи и фрукты, зерновые, семена, орехи и бобовые содержат полноценные растительные белки. Кроме того, они легче усваиваются, чем животные. Я думаю, всё это вы и сами знаете.
— Да, читала.
— Миллионы вегетарианцев живут на Земле и прекрасно себя чувствуют без мяса. И ещё, — про-должала заведующая, — Марина Вадимовна зареко-мендовала себя, как хорошо подготовленный специ-алист, замечательный человек, любящий свою рабо-ту.
— Кстати, — не утерпела Алёна, — а свои-то у неё есть?
— Есть. Двойняшки. Они тоже тут, у нас, в подго-товительной группе.
— И она их не кормит ни говядиной, ни свининой, ни крольчатиной?
— Даже курятиной не кормит, только овощи, фрукты, каши, — улыбнулась Виктория Александров-на, — а муж у неё вообще веган. Так что ничего пло-хого в этом я не вижу. Допускаю, что она сгустила краски… — не закончив фразу, заведующая снова улыбнулась, поправила очки. — А вы тоже поговорите с малышом, — посоветовала она и взяла сотовый телефон, давая понять, что разговор окончен.
— Ладно, попробуем, — пообещала Алёна. Она уже взялась за ручку двери, — но, всё-таки я считаю: нельзя так с маленькими детьми. У каждого ребёнка ведь своя психика. кто-то пропустил мимо ушей, а кому-то больно ранили сердечко её описания убий-ства бедненьких овечек и курочек. Зачем наносить детям психологические травмы?! Не разрешайте ей вести эту пропаганду вегетарианства. До свидания. — Бросила Алёна и вышла из кабинета заведующей.
Вечером они с мужем перечитали кучу материа-лов о вегетарианстве и здоровом питании. Откопали китайскую легенду о том, как приговорённого пре-ступника в древнем Китае кормили только варёным мясом. Через месяц почки бедняги переставали справляться с выведением продуктов распада этого самого белка. Наступало отравление организма. Не надо ни виселицы, ни гильотины, ни расстрельной команды.
Прочитали о стрессе, который испытывают перед смертью животные, отчего в мясе образуется масса вредных веществ.
— Ну, что ж, давай попробуем пока отказаться от мясного, может, Глеб забудет. А я завтра сам пойду к этой Марине Вадимовне, побеседую.
— Да, ты вначале её выслушай, а если будет упираться, пригрози ГОРОНО. Пусть вызовут на ко-вёр, и там объяснит, что можно детям кушать, а чего нельзя. Министерство разрабатывает нормы питания в детских учреждениях, куда входят и мясные про-дукты: и свинина, и говядина, и курятина.
— Да, кстати, а куда же деваются, кому достаются те котлеты, тефтели, поджарки, выделяемые на каж-дого ребёнка?
— Небось она сама же и забирает?
— Нет, я же тебе рассказывала: заведующая го-ворит, у воспитательницы вся семья вегетарианцы.
— Ладно, попробуем и мы побыть вегетарианца-ми. Тем более, сейчас пост. Но, не знаю, надолго ли меня хватит?
После посещения родительницы Глеба, воспита-тельница Марина Вадимовна перестала травмиро-вать неокрепшую психику воспитанников. Прошло время. Кончился пост. Алёна с Костей вегетарианца-ми так и не стали, но Глеб с того дня к мясу больше не притронулся. Ни в каком виде. Это несколько усложнило жизнь Алёны. Теперь приходится готовить отцу и отдельно сыну. Но что поделаешь? Никто и не говорит, что легко быть матерью.



ДВЕ ЛИСЫ
В типовой хрущёвке в микрорайоне Черёмушки жили две подружки. На время заселения дома де-вочки учились во втором классе. Семья Светы посе-лилась на первом этаже, а Люба с родителями, старшей сестрой, бабушкой и дедушкой въехала в квартиру на пятом. Девочки внешне разительно от-личались друг от друга, как кукла и медвежонок, но дружили, что называется: не разлей вода. Света хрупкая и нежная, а Люба крупная, упитанная и с плоскими ступнями, что сказывалось на её чуть косо-лапой походке.
Света ходила после общеобразовательной в ху-дожественную школу, а Люба в музыкальную. В сво-бодное время девочки играли у одной или у другой дома. Иногда, тайком, в отсутствие взрослых, рас-сматривали книжки по анатомии, принадлежавшие старшей сестре Любы, которая училась в медицин-ском институте. Часто подружки устраивались на лестничной площадке и играли в собственноручно из-готовленные куклы. Рисовали и вырезали им наряды со специальными полосками, при помощи которых платья крепились на плечи красавиц. Этим руково-дила, несомненно, Светка, у неё уже тогда стал про-резаться художественный вкус. Девочки придумывали куклам экзотические, сказочно-киношные имена, типа: Элеонора, Эсмеральда, Камилла или Джульетта. Ча-сто подружки, заигравшись, забывали об уроках, тогда родителям приходилось идти, забирать девочек до-мой.
В тот год им исполнилось по тринадцать. Бабушки и дедушки у подружки к тому времени уже не стало. Лето в самом зените. Сестра Любки ушла на свида-ние. Девочки играли во дворе. Они нарвали цветоч-ных головок: мальвы, топинамбура, розочек в цвет-никах под окнами, воткнули подобранные спички, а сверху насадили зелёные бутончики от какого-то ку-старника — получились куколки в бальных платьицах. Начался бал. Принцессы танцуют, кружатся в наряд-ных разноцветных платьях. Но вдруг набежали тучки и сильный ливень загнал подружек в подъезд. Девочки продолжили игру на лестничной площадке между вторым и третьим этажами, но на корточках не совсем удобно.
— Пойдём ко мне, — предложила Светка.
— Нет, лучше ко мне, у меня никого.
— Ну ладно, — согласилась Светка.
Поднялись они к Любе на пятый этаж. Посидели на диване. Чем бы таким заняться? Цветочные куклы завяли и отправились в мусорное ведро. Достала Люба альбом и цветные карандаши. Понарисовали девочки снова кукол и понафантазировали им кучу платьев, понавырезали. Потом хозяйка поиграла Светке на пианино — она к тому времени уже окон-чила третий или четвёртый класс музыкальной шко-лы. Затем Светка побренчала, изображая великую пианистку.
 Стало скучно. И начали они бегать-ловить друг дружку, мутузить диванными подушками, — только пыль коромыслом. И тут, в недобрую, видно, минуту, достала Любка из шкафа две лисы. Не живые, конеч-но, нет — выделанные лисьи шкурки: одна рыжая, а другая чернобурка. Обе с длинными-предлинными хвостами. И вздумалось Любе попугать Светку этими зверюгами. Носится по квартире за ней, та от неё: по диванам, по креслам, из одной комнаты в другую. Светка, естественно, понимала, что бояться совер-шенно нечего — с какой это стати бояться воротников, но притворно верещала, как резаный поросёнок. И девчонкам было очень-очень весело. В один момент лисы всё-таки настигли Светку и набросились на свою жертву. Завязалась «ожесточённая» борьба... Но звери были побеждены и бесславно покинули поле боя, понеся значительные потери.
Когда две дурынды увидели, что мамины лисы остались без хвостов, азарт как-то сразу же угас — будто водой окатило. Лисы лежали на полу, а девочки сидели рядом — плечо к плечу и не знали, что теперь делать.
— Ох, и влетит же мне! — предположила Любка. В некоторых случаях у неё обнаруживался дар пред-видения.
— Давай обратно положим, будто и не трогали, — посоветовала Светка.
— А как же хвосты? Может, пришьём, и никто не заметит?
— Давай. Ты рыжей будешь пришивать, а я чёр-ной.
Достала Любка нитки-иголки. Попытались девочки пришивать. Но это не платочки носовые подрубать на уроке труда. Пальчики нежные, кожа на хвостах гру-бая. Искололись до крови. Разревелись. А призна-ваться в содеянном преступлении Любке ой как не хотелось: отец мог и выпороть. И тут Светку осенило:
— Любочка, а давай положим на место, а когда мама увидит, ты скажешь... Ты скажешь...
После этих слов у Светки начался приступ неудержимого смеха. Любка вначале удивлённо смотрела на неё, а потом и сама, будто её за-щекотали, расхохоталась.
— Так что сказать? Что? — спрашивала онамежду взрывами хохота, а Светка не могла остановиться и вымолвить слово. Потом немного чуть успокоилась и озвучила свой план:
— Ты скажешь, что хвосты моль откусила!!!
И ещё несколько минут подруги катались по полу, верещали и плакали от смеха, представляя, как злобная моль страшными острыми зубами откусывает лисам хвосты.
Прошли годы. У Любы умерли родители: отец по-гиб в аварии вместе с фурой, гружённой яблоками, рухнул с моста в реку, а вскорости, и матери не стало — скончалась от инфаркта. У Светы родители разо-шлись, мать выйдя замуж, переехала, к новому мужу. Отец тоже ушёл из дома. Она осталась с младшим братом.
Прошло несколько лет. Светлана вышла замуж, и у неё родился сын, у Любы — дочка. Подружки сте-пенно катали своих малышей в липовой аллее, де-лились женскими секретами. Потом водили за ручки, потом мальчик с девочкой играли в песочке под при-смотром мамаш, потом без присмотра. В один год, первого сентября, отвели подруги своих первоклашек с ранцами за спинами в школу. Через десять лет, по-сле выпускного бала их дети всю ночь танцевали, где-то бродили, а утром встретили восход солнца.
Подружки сидели у Любки и отмечали окончание школы и вступление во взрослую жизнь своих от-прысков.
— А представь, Светка: наши поженятся, и мы с тобой породнимся, говорила Любка, делая глоток шампанского из высокого бокала.
— Да ведь твоя дылда выше моего! — заметила Светлана, уплетая второй кусок торта.
Любка допила шампанское, посмотрела на часы и сказала:
— А может он ещё подрастёт: мужчины, говорят, до тридцати растут.
 Как в воду глядела Любка, а она с детства об-ладала даром предвидения: её дочь вышла-таки за-муж за сына Светланы и стали они родственницами — сватьями.
Правда, сын Светы так и остался среднего роста, вылитая копия своего деда — в плечах, как говорили встарь: косая сажень. Да разве дело в росте?
И никого роднее их детей у подруг не было.
Сейчас они уже бабушки и катают в коляске об-щего внука. Кем он вырастет?
Иногда, за бокальчиком красненького, подруги вспоминают лис, которым моль хвосты пооткусывала и хохочут. Хохочут до слёз. Как дуры.



Горечь сладкого вина
Протерев варежкой крошечное окошко замёрзшего трамвайного окна, оттаявшее от чьих-то горячих пальцев, Лиля увидела свой покрасневший нос, и глаза её затуманились снова. Как дальше жить, она не знала. Взгляд упёрся в одну точку и замер. Голоса людей в вагоне слились в монотонный ро-кот, как в момент выхода из наркоза. Она будто отгорожена от них прозрачным кол-паком и звуки через преграду почти не про-никают.
Вдруг глухой удар в окно. Она встрепе-нулась. По стеклу сползали ошметки бро-шенного мальчишками-подростками рыхлого снежка. Лиля обернулась. Вон они. Стоят и смеются. Трамвай, погромыхивая, катился дальше. А ей нужно менять маршрут. Вы-бирать новую дорогу и новых спутников.
— Следующая остановка улица Светлая, будто в самое ухо объявил вагоновожатый. Ей выходить. Протиснулась к двери. Прямо перед глазами жёлтым цветом надпись предупреждала: ВЫХОДА НЕТ. За два квартала, что трамвай, качаясь, пробегает от одной остановки до другой, молодая женщина прочла эту страшную надпись раз двадцать. Выхода нет! Выхода нет! А что же делать?
Окончив, в своё время дошколь-но-педагогическое училище, Лиля вышла замуж. Нет, не по большой любви. Просто устала от семейных скандалов из-за посто-янных пьянок отца, от слёз матери. В её семье такого никогда не будет. Соседка из дома напротив, тоже живя с пьяницей, не устраивала истерик, а, завидев шатающе-гося муженька, говорила малолетней дочке: папочка снова заболел, иди в свою комнат-ку, поиграй тихонечко, папе надо лечь по-спать, отдохнуть.
А как Лиля радовалась, когда родила сына! Она почему-то знала, что первенец будет мальчиком. И вот теперь сама пред-ложила мужу развод, сама обрекла сына на сиротство. Вправе ли она так поступать?! Нет, он не пил, в смысле, не злоупотреб-лял, но отличался занудством первосте-пенным: ревновал ко всему, что шевелится, придирался по поводу и без. Ну, в конце концов, это не самое страшное, обиднее то, что нежные чувства к сыну у мужа не проснулись. Даже ей — матери, строгий па-почка запрещал проявлять любовь к своей кровиночке. «Не обнимай его, вот когда бу-дет спать, можешь подойти поцеловать! Воспитывай мужчину!». Но не это стало по-следней каплей. Убило её то, что суженый, отнюдь не гигант в интимных делах, стал задерживаться, вести активную обществен-ную, партийную работу, а всё тайное, как известно, становится явным. Уехала раз Лиля на выходные погостить к родителям, зная, что муж будет работать, и, вернув-шись раньше времени, как это ни банально, обнаружила в квартире следы измены. Она тут же заявила, что предательства не по-терпит. Развод и точка. Муж ползал на ко-ленях, прося прощения, и от этого её ещё больше воротило. Она вспоминала, как ме-тодистка из их садика говорила: «Настоя-щий мужик землю жрать будет, но никогда не признается»! А этот?! Тряпка!!! И тут сгоряча Лиля подумала: «Уж лучше бы он пил».
Вернулась с сыном к родителям. С воз-растом они не изменились. Отец, подвыпив, приводил в дом дружков, глушили пиво, водкой запивая, селёдкой закусывая. Мать возмущалась и плакала — всё бестолку. Лиля часто работала в две смены. Благо, любила свою работу. Говорят же мудрецы: найдёшь дело по душе, вообще никогда ра-ботать не будешь. Сын рядом, в соседней группе. Вначале она взяла его в свою вто-рую младшую, но потом поняла, что папин сын не даст нормально работать. Стоило воспитательнице приласкать обиженного ребёнка, как сын бежал и ревностно стал-кивал с колен плачущего малыша.
Через год соседка пришла к ней на день рождения с молодым стройным мужчиной. Сергею тогда было двадцать семь, а Лиле тридцать один. Он развёлся с же-ной-гулёной и жил сам в маленьком домике в одной из близлежащих станиц. Дом его отца с мачехой находился через дорогу. После застолья новый знакомый пригласил её с сыном к нему с ответным визитом. По-скольку Лиля рада была вырваться из дома хоть куда-нибудь, она в ближайший же вы-ходной поехала к Сергею. Он тут же при-знался, что всю неделю только о ней и ду-мал и, не долго думая, предложил руку и сердце. Детей он любит и её сына никогда не обидит. То, что он на четыре года млад-ше, его не заботило, да он и не выглядел младше. В русых волосах уже появлялись седые нити, углы рта опущены, только в глазах оставалось что-то неуловимо милое, детское. Как потом выяснилось, жизнь у не-го с самого детства была не сахар: мать с отцом всё время то сходились, то расходи-лись, в конце концов, родительница, как ку-кушка, бросила сына и уехала на родину за пятьсот километров. Серёжа подрастал, скоро в школу, а отец водил разных тёток. Тогда родная сестра отца написала кукуш-ке, что, если она мать, пусть заберёт маль-чишку к себе. Та приехала, забрала и… определила в интернат. Мальчик заикался. То он хоть с отцом родным был, теперь же среди чужих людей. В основном, тупых и агрессивных детей с дефектами развития. Серёжа стал угрюмым забитым ребёнком. Учась в начальной школе, мать брала его домой лишь на каникулы. Среднюю он за-канчивал уже дома, правда, мать видел редко — её мало интересовала его персона, тут свою жизнь устроить надо. «Меня улица воспитала», — признавался Сергей. После школы армия — стройбат.
Вкус спиртного детям, выросшим в под-воротне, знаком «с младых ногтей», как го-ворится. В армии он пил уже по-взрослому. Отслужив, Сергей к матери не поехал, а вернулся к отцу. Тот поселил его непода-лёку — в домике своей умершей матери, поскорее женил и умыл руки: так спокойнее. Сергей излагал этапы своего жизненного пути и в глазах блестели слёзы. Лиля своим большим материнским сердцем пожалела парня и согласилась на брак. Это уже потом она услыхала расхожую фразу, что «хоро-шее дело браком не назовут».
Она, исконный городской житель, убе-жала в поисках тихой мирной жизни в глу-бинку. Сына определила в местную школу, сама устроилась в садик. Сергей оказался хорошим хозяином: собственноручно пере-капывал пятнадцать соток огорода, сажал картошку, любовно возился с виноградом: весной подвязывал, опрыскивал, удалял лишние побеги, на зиму прикапывал, делал домашнее вино. «Будешь понемногу пить перед обедом для аппетита, гемоглобин повышать». «Заботливый ты мой!» — уми-лялась Лиля.
В один год уродилась вишня. Ветки гну-лись под тяжестью тёмных, почти чёрных ягод. Как-то раз, вернувшись с работы, столкнулась с мужем, тащившим от соседа громадный пыльный десятилитровый бал-лон. 
— Зачем тебе такая тара? Что ты со-брался делать?
— Я тут подумал, — с искорками энту-зиазма в серых глазах сообщил Сергей, — не забабахать ли нам вишнёвую наливоч-ку!? Очень вкусно, да и полезно для здоро-вья.
— Ну, хорошо, сделай.
Жизнь шла своим чередом: после работы она заходила за сыном в школу, дома готовила, кормила кур, собак и двух котов, воевала с сор-няками, варила компоты, варенья, закручивала салаты на зиму. Муж работал в городе, куда ез-дил на своём стареньком «Урале». В выходной отправлялся на рыбалку, привозил лещей, ко-торых называл по-местному — густера, сазанов, толстолобиков и усатых сомов. Он даже на ра-боту брал снасти. Завод, где Сергей трудился крановщиком, располагался на берегу реки. Од-нажды зимой, работая в ночную смену, он пой-мал на самодельную закидушку  тридцатикило-граммового сома. Хорошо, что напарник помог вытащить, один не справился бы с таким мон-стром! Больше двух часов, на морозе возились они с тем сомом, пока вытащили из воды. Раз-делили пополам. Половину своей доли Сергей отнёс отцу, но и того, что осталось, оказалось слишком много. Что она только не готовила из этой рыбины: и котлеты, и тефтели, и жарила, и запекала.
Прошло несколько недель. Ёмкость с наливкой стояла в кухне на табуретке. Перчатка, натянутая на горлышко банки, уже давно салютовала начинающему вино-делу. Периодически Сергей проводил дегу-стацию, но литров восемь ещё радовали его сердце. К обеду он наливал и ей маленькую рюмочку с золотой каёмочкой. Лиле нра-вился вкусный сладкий напиток, а больше грела забота мужа о ней.
— Пей, пей, — часто уговаривал он Ли-лю, — женщине очень на пользу красное винцо.
Однажды, в выходной заявился двою-родный брат Сергея Пётр ещё тот субчик. В свои тридцать, пройдя огонь и воду, всяче-ски стремился к медным трубам. Несколько лет назад с друзьями, изрядно набравшись, украли и съели чужую бурёнку. За что и по-нёс наказание в виде года «химии». Женат по второму разу. Напившись, куролесил, так, что пыль столбом. Дрался со своей женой наравных — она ему не уступала ни в чём. После драки так же страстно мирились и продолжали любить друг друга дальше.
— О! Братуха! Привет, привет! — Братья обнялись, и Серёга потащил Петра за стол.
Лиля только что пожарила к обеду с де-сяток карасиков, помыла огурчи-ков-помидорчиков, нарезала перьев зелё-ного лука.
— Ладно, вы тут пообщайтесь, а я пойду к тёте Рае, она звала нарвать у неё груш. Сынок, поможешь мне? — И, прихватив ве-дёрко, Лиля с сыном пошла к соседке. Об-щительная тётка завела нудную канитель про соседку справа, про колорадского жука, про дедовы и свои болячки. Сын сидел на лавочке за воротами с полным ведром ян-тарных груш и от нетерпения болтал нога-ми.
Когда они вернулись к себе во двор, Сергей с Петром сидели под яблоней и травили анекдоты.
— Мама, можно я к Генке?
— Иди, только не долго, скоро обед.
Поставив груши в тени, Лиля направи-лась в кухню. Быстро собрала с тарелок рыбьи кости, пошла, бросила через ограж-дение курам, помыла посуду, вытерла стол, и только тогда заметила, что на дне деся-тилитрового сосуда остался лишь осадок почти чёрной мути. «Вот и вся моя «нали-вочка». Лиля опустилась на стул. Ей не жалко было этого вина, нет, обидно, что муж напрочь позабыл о ней, опростав бал-лон до самого донышка. С того дня она стала видеть то, чего раньше не замечала, а может не хотела видеть…
В сельской местности, где в каждом хо-зяйстве зреют в изобилии фрукты и ягоды, многие варят самогон. Даже одинокие жен-щины и старушки. А вдруг случится пригла-сить мужскую силу починить прибор какой, вскопать грядки, почистить дымоход…
И если сосед навещал соседа, без уго-щения никогда не обходилось. «Ты только попробуй, какая у меня самогоночка вышла. Закачаешься!». И сосед шёл домой, дей-ствительно заметно качаясь.
Особенно трудно приходилось в празд-ничные дни, когда гулянки продолжались по несколько дней. Тогда у Сергея просто срывало крышу. Он мог в три часа ночи со-бираться идти куда-то выяснять с кем-то какие-то отношения. Доказывая ей необхо-димость этой встречи, распаляясь всё больше и больше, бил кулаком по столу. Лиля стаскивала с него одежду до трусов, а он смотрел на неё, качал головой и, усме-хаясь, говорил:
— Глупенькая, я ведь и так могу пойти. — Это в холодную-то ноябрьскую ночь.
Лиля принималась уговаривать, он рас-палялся всё больше и тут, вдруг, со всего размаха ударил головой в стену, отделяв-шую кухню от ванной. Он сам соорудил её из фанеры и покрасил.
Лиля испугалась, вскрикнула от неожи-данности. Кинулась в комнату. Не проснул-ся ли от шума сын?
Не перепугался ли?
На неё муж, правда, руку никогда не поднимал, но она всё чаще и чаще плакала. Однажды вспомнила свои слова, так опро-метчиво, сгоряча сказанные про первого мужа: «Лучше бы он пил».
Нет! Не лучше. Это совсем не лучше. Зачем ей такое наказание? Какой урок она должна выне-сти из этого? Может быть, чтобы не осуждала мать, живущую с пьяницей?
После ссор Сергей просил прощения, клялся, что бросит пить, но… наступали праздники, и всё повторялось.
Десять лет боролась Лиля с зелёным змием, но это зло неистребимо. Последней страницей в этой истории стала находка в дальнем уголке кухонного шкафчика. В трёхлитровой банке — неизвестная ей высушеная трава. Она пыталась вспомнить, что за специя, когда насушила? Принюхивалась, но не могла понять. Вечером спросила мужа. «Поставь на место!» — приказал он чужим незнакомым голосом. Оказалось, это, как можно догадаться — конопля. Лиля возму-тилась: «Ты ещё и травкой балуешься?!». Он отнекивался: «Это просто ребята оставили на хранение». «А ты знаешь, что и за хранение да-ют срок?!» Пытался успокоить её, но Лиля с того дня потеряла покой вовсе. До неё дошли слухи, что старшеклассники в школе, где учится её сын, почти поголовно курят наркотическую дурь. Она вспомнила, как приехав к древней бабульке за орехами, увидела возле сараюшки куст конопли выше человеческого роста. Припомнила, как ещё в первый год её хозяйствования в деревне, бездумно насеяла мака под окнами. Любила эти цветы с необычно нежными лепестками. И как в одну летнюю ночь, когда муж уехал на работу, её разбудил дикий собачий лай. Услыхала во дворе топот чужих ног. Дрожала до самого утра. Оказалось, местные наркоманы повыдирали все её цветочки с корешками.
У неё подрастал мальчик. «А что, если ему подсунут эту гадость попробовать» — с ужасом представляла мать. Нет! Нет! Надо бежать. Мужа уже не исправить. Самое время подумать о будущем ребёнка.
В один прекрасный день, она собрала вещи, наняла машину и уехала с сыном в город. Родители с радостью их приняли. Лиля быстро нашла работу, сына устроила в ближайшую школу.
Как же она надеялась, что с годами отец изменился, но всё продолжалось по-старому. Ей так же больно делалось, глядя на слёзы матери, но она пыталась теперь найти оправдание и ей, и отцу, дет-ство которого пришлось на голодные воен-ные годы. Он с матерью, младшим братом и сестрёнкой жили в Абхазии. Мать работала прачкой в воинской части, потом в совхозе, специализировавшемся на выращивании герани. Прокормить троих детей без отца — ох, как трудно. И он, как самый старший, шёл ночью к рыбакам, помогал вытаскивать сети, за это те давали проворному маль-чонке немного рыбы. То монашки из сосед-него монастыря просили наколоть дров. К слову сказать, именно тогда он и попробо-вал впервые самогон. Монашки щедро от-благодарили ребёнка, налив ему с другом по гранёному стакану горючей жидкости. Позже Лиля, беседуя с одним наркологом, узнала, что есть люди, которые всю жизнь могут употреблять алкоголь и не стать пья-ницами. А есть другие. И таких большин-ство. У них начинается химический процесс в организме, требующий постоянного по-полнения спиртного.
Должно быть, её задача и состоит в том, чтобы уберечь сына от этой заразы? Ведь всё обычно начинается с безобидного, ка-залось бы, сладкого шампанского за празд-ничным столом, с прохладного пива в жар-кий летний день. А кончается горькими слезами и поломанными судьбами.



ЗАБАДАЛИ ВАШИ БАДЫ
В конце непростых для россиян девяностых Ирина Петровна попала под сокращение и потеряла работу. Изрядно побегав, с трудом устроилась в ком-панию по производству и распространению БАДов, предлагающую населению очередную панацею — селен. На работу обычно выходили по двое. В город-ском парке или скверике подсаживались в поле ви-димости к одиноким людям определённой возрастной категории. Заведя разговор, плавно подводили к теме всевозможных недугов. А кого из перешагнувших по-лувековую черту, не тревожит состояние здоровья? Да и есть ли сегодня не болеющие люди после пяти-десяти? Сейчас молодых-то абсолютно здоровых днём с фонарём не найти.
Дальше по инструкции, изобразив на лице уча-стие, как бы припоминали, что при точно таких же симптомах им рекомендовали препарат, содержащий селен. «И вы знаете, как он мне помог! Как помог! Можно сказать, на ноги поставил! Вот, кстати, тут у меня и адресок фирмы сохранился. Я настоятельно рекомендую и вам попробовать». Как правило, жерт-ва, цепляясь за спасительную руку помощи, не подозревая, что эта же рука намеревается значительно облегчить содержимое её кошелька. Поможет сред-ство или нет, бабушка надвое сказала. Скорее всего, самочувствие при этом отнюдь не улучшится. Дай Бог, чтоб не ухудшилось.
Стояли радужные весенние деньки. В природе, как водится, всё кипело и бурлило. Жизнь била клю-чом. Её жизнь тоже била, но не ключом, а всякими бытовыми неприятностями. С самого утра всё вали-лось из рук: разбила любимую чашку, рассыпала мелочь по кухне, повздорила с мужем. Бывают такие дни, сами знаете.
В тот день напарница Ирины Петровны Виктория подсела к молодой пенсионерке с отёкшими ногами — потенциальной клиентке, а сама она прошла чуть дальше, наметив издали понурую, одиноко сидящую мужскую фигуру в плаще и шляпе.
— Я не помешаю?
— Нет, садитесь.
Она обратила внимание на потухший взгляд, будто у старого городского мерина, катающего на себе детишек по выходным дням. Опустившись на ска-мейку, сразу пошла на штурм в предчувствии лёгкой добычи. Для начала, словно истинная леди, загово-рила о погоде.
— Какой сегодня ясный день. Хорошо!
Мужчина, как-то по-черепашьи повернул голову, поднял тяжёлые веки и проворчал:
— Ничего хорошего.
Этого от него и требовалось. Клюнул!
— Отчего же? Вы чем-то расстроены?
— Это, мягко сказать — расстроен! — мужчина хмыкнул и закачался, как маятник. – Ума не приложу как жить дальше.
— Понимаю, понимаю, — сочувствующе вздох-нула Ирина Петровна.
— Представляете, — всем корпусом повернулся к ней незнакомец и доверительно заговорил. — Пред-ставляете, я потерял работу. Меня просто сократили, а я только что женился. Хотел начать новую жизнь, хотя в моём возрасте это не так просто, но я вот ре-шился. А тут, на тебе...
«В который раз-то женился?», — вспыхнул и тут же погас ироничный вопрос в голове у новоиспечён-ной бизнес леди.
— К тому же ещё аритмия прицепилась, будь она неладна…
«Опаньки! Вот оно! Вот! — ликовала Ирина Пет-ровна, — теперь-то точно не сорвёшься».
— Вы не знаете, это очень серьёзно? — довери-тельным голосом произнёс страдалец.
— А вы не пробовали принимать селен?
Ещё не чувствуя подвоха, он покрутил головой, словно конь, отгоняющий назойливых мух.
«Бизнесменша» открыла рот и оттуда полилась хорошо заученная реклама «чудодейственного» пре-парата.
— Недостаток селена делает наш организм осо-бенно уязвимым для множества болезней. Хрониче-ский дефицит не просто снижает иммунитет и рабо-тоспособность, он может вызвать сахарный диабет, многие…(забобобо, бубубу, бабаба, дыдыды… и.т.д).
На протяжении пространного монолога глаза мужчины неуклонно расширялись, вместе с глазами приоткрывался и рот. Увлёкшаяся Ирина Петровна, вдохновенно продолжала, не замечая происходящих перемен в лице незнакомца:
— Особенно беззащитным становится организм перед онкологическими и сердечнососудистыми…
( и снова: забобобо, бабаба, дыдыды...) Селен же просто творит чудеса! — воскликнула она и, привыч-ным движением открыла сумочку. — Я дам вам адрес фирмы.
Вытащив визитку, Петровна глянула на клиента в тот момент, когда он, как большая птица, взмахнув-шая крыльями, хлопнул обеим руками себя по ляж-кам. Лицо его побагровело, глаза налились кровью. Раздался отчаянный вопль.
— Да что же это такое! Куда же от вас деться-то в конце-то концов?! А ну, прочь от меня, мошенница!
Ирина Петровна вмиг поняла, что лучше всего немедленно сматывать удочки. Подхватила сумку и, бормоча слова извинения, поднялась с лавочки. Мужчина, распаляясь всё больше, тоже встал. Она засеменила в сторону троллейбусной остановки, за-быв о напарнице, он же, ускоряя шаг и осыпая про-клятьями, следовал за ней, не церемонясь в выра-жениях. Кроме слов, встречающихся в известных словарях знатоков русского языка, в ход пошли не-цензурные выражения. Она почти бежала, он не от-ставал. На её счастье подкатил троллейбус. Какой маршрут уже не имело значения. Она запрыгнула внутрь с проворностью девчонки. Двери захлопну-лись. Преследователь остался в прошлом. Пока троллейбус не повернул, Петровна видела, как со-рвавшийся клиент размахивал руками, топал ногами и грозил кулаком. Она села, достала из сумочки кру-жевной платочек, вытерла вспотевший лоб, промок-нула под носом, глубоко вздохнула. «Да, сегодня яв-но не мой день,» — и откинулась на спинку сидения. Лишь проехав несколько остановок, спохватилась, что не знает, куда едет! И только дома, пока муж не вер-нулся с работы, разревелась, вспоминая обиды, при-чинённые ей за последние пятьдесят лет. За что ей такая судьба? Почему она не родилась в обеспечен-ной семье, почему вынуждена была работать с пят-надцати лет? И что она заработала своим честным трудом? Фигу с маслом. Выплакавшись, умылась, натёрла скипидаром гудящие коленки и поковыляла готовить ужин.
Позже, уже почти засыпая, она подумала о том мужчине. Почему он так разъярился? Видать, тоже не сладко в жизни пришлось. И приснился Ирине Пет-ровне сон. Пришла она на чью-то свадьбу с большим пакетом продукции их компании и уже представляла, какие слова будет говорить, вручая подарок. Вдруг раздались неизвестно откуда крики «Горько!», неве-ста откинула тюль фаты. Ирина ахнула. В подвенеч-ном платье стояла, подставив для поцелуя маковые губы — её напарница Виктория, а жених, заметя её среди гостей, заорал диким голосом: «Пошла вон от-сюдовааа! ЗаБАДенБАДала!»



КАК С БЕЛЫХ ЯБЛОНЬ ДЫМ…
В конце апреля в наш двор возвращаются стри-жи. К этому времени и детская площадка под моими окнами оживает. С рассветом стайка непоседливых стрижей кружит в поисках кормёжки. Их писк звенит в благоухающем весенними ароматами воздухе. Часам к десяти в утреннюю увертюру вливаются скрип ка-челей и колокольчики детских голосов. И этот «кари-льон», с помощью вечного двигателя жизни — Солн-ца, исполняющего гимн весне и молодости, радует меня больше любой другой музыки.
С приходом лета голосов на площадке прибавля-ется. Кроме мамочек с колясками, появляются школьники, с радостью забросившие свои ранцы, чтобы вспомнить о них только через три месяца. А сколько тут транспортной техники подрастающего по-коления! И велосипеды, и машинки, и самокаты, и каталки-махалки-звенелки для делающих свои пер-вые шаги карапузиков. Прогуливающие собак сторо-ной обходят площадку. Стоит какому-то неразумному псу заскочить сюда, как мамочки тут же пеняют вла-дельцу, что это место не для четверолапых. Попутно достаётся и кошкам, которые самым наглым образом справляют нужду в песочницу. На противоположной стороне, через двор - продовольственный магазин. Некоторые, правда, обходят детскую площадку и идут по тротуару вдоль дома, но не все.
Моё внимание привлекла троица замшелых ста-ричков. Один в шляпе, с коричневым лицом, будто вытесанным из камня. Кого-то мне напомнило его лицо… На нём серый летний костюмчик и банные шлёпанцы на босу ногу. Другой  помассивней, с мудрыми ушами Будды. Старичок так ссутулился, вроде на плечах у него невидимый мешок с тяже-ленным грузом. Спортивные брюки пузырятся на ко-ленках, рубаха с остро заглаженными рукавами. Вид-но, есть кому заботиться. Третий - с остатками пегих волос и такими же серо-бурыми бровями, похожими на хвостики горностая, украшающие королевскую мантию. Из пляжных шорт торчат ноги египетской мумии. Третий шёл бодрее остальных. Растянутая футболка с непонятной надписью: «Лас-медиа» до-полняла его костюм. Двигалась троица молча, пря-миком через детскую площадку.
Я пасла внука. Человек пять мамаш с детишками прогуливались до наступающей к полудню жуткой жарищи. Это лето выдалось нам, очевидно, для по-степенного привыкания к адову пеклу.
«Алкаши, — решила, почему-то, я сразу, — ски-нулись на троих и торопятся в магазин за пол-литрой. Когда же вы напьётесь?» — задала я мысленно ри-торический вопрос трём божьим одуванчикам. Ста-рички продефилировали через двор мимо моей ска-мейки и скрылись за поворотом. Вскоре мамочки, вы-строив как на параде, коляски со своими отпрысками, отправились по домам. Солнце, двигаясь к зениту, всё злее раскалялось.
Я дала задание внуку: обежать песочницу пять раз. Это стало нашей с ним традицией. Ведь только через порог, сразу усядется за компьютер. Спринтер поневоле припустил наматывать круги — только бы скорей домой. Раньше было детей с улицы не загнать, а теперь — из дому не выгонишь: оторвёшь от компь-ютера, включит телевизор, вырубишь ящик, схватится за телефон. Притом, что медики предупреждают: только полчаса в день можно сидеть детям за компь-ютерными играми. На четвёртом круге я вдруг обер-нулась и заметила знакомое трио, подходящее к площадке. Вскочив поспешно, как ужаленная, чтоб лишний раз не видеть пьянчужек, я пошла к своему бегуну. Взяла за руку и обернулась.
Обрадованные освободившейся лавочке, старич-ки уселись на скамью. У каждого в руке по мороже-ному. Не говоря ни слова, сосредоточенно поглощали они сладкий десерт. Один облизывал эскимо, подняв глаза в гору, другой ел мороженое палочкой из ва-фельного стаканчика, третий слизывал брусок плом-бира по периметру. Когда тот, что в шляпе, смакуя своё эскимо в очередной раз поднял глаза к небу ме-ня вдруг осенило, кого он мне напомнил! Вылитый каменный идол с острова Пасхи! Этакий местный Аку-Аку! Бывает же такое?! Но те что-то ожидали, глядя в небо, а этот? Чего ему ждать, как и его дру-зьям-товарищам от жизни? И такое щемящее чувство жалости вспыхнуло к этим уже немощным предста-вителям сильного пола, что увлажнились глаза. «Что прошло, уж того не вернуть…», и эти искорёженные временем пни уже даже не мечтают стать стройной берёзкой, как пелось в старинной песенке. Спиртное им противопоказано, с женщинами — увы и ах! А ведь когда-то они появились на свет, и мамы целовали им розовые пяточки и растопыренные хваталки. Их так же держали за рубашонку, когда они делали первые шаги. Потом был первый выпавший зуб, первый класс, первый друг, первая любовь,
первый поцелуй, первая женщина, первый сын или дочь, первые потери. А теперь в их жизни пошёл об-ратный отсчёт: последнее место работы, последний зуб, последняя женщина…
Мне всегда жаль одиноких старичков больше, чем старушек. Ведь они такие беспомощные в бытовых делах, этот сильный пол: ни поесть приготовить тол-ком, ни одеться. Особенно, если заботливая жена ко-нопатила до последнего их любовную лодку.
А недавно в трамвае увидела стариковскую руку с пятнышками и морщинами, так похожую на руку ушедшего недавно отца. Не удержалась и неожидан-ные слёзы покатились по щекам. Одно поколение уходит, завершив свою песню, другое заступает.  Маэстро СОЛНЦЕ продолжает дирижировать концер-том под названием ЖИЗНЬ. Представление продол-жается!



ЖИТЕЛИ МОРЯ
То утро не предвещало ничего необычного. Три дня назад Евгений с женой прилетели в город Монадо — столицу индонезийской провинции Северный Су-лавеси. Кристина ещё спала. Он собирал водолазное снаряжение: костюм, жилет — компенсатор плавуче-сти, ласты, перчатки... Всё самое лучшее. На амуни-цию не жалел никаких денег. Дайвинг — его неистре-бимая страсть, но до этого дня он погружался только на Чёрном море. Море Женька любил с детства. Ба-бушка, каждое лето оставляя деда на хозяйстве, от-правлялась с внуком на моря. Там она работала в медпункте санатория или дома отдыха, а он, быстро научившись плавать, чувствовал себя в воде, как ры-ба. Вся его жизнь связана с морем. Там же Евгений познакомился и с будущей женой. Такой же завзятой дайвершей. Но в то утро она, сославшись на «крас-ный день календаря», осталась в номере отеля.
В 90х годах прошлого века здесь выловили счи-тавшуюся вымершей, древнюю рыбу. Целакант или латимерия — доисторическая кистепёрая рыба — живое ископаемое — манила Евгения, как иных ма-нит, например, Париж. «Увидеть Париж и умереть» — элегически произнёс в своё время Илья Эренбург. Женя сам не понимал, откуда взялся у него этот бзик — латимерия, как впрочем и Париж, но когда прочёл в газете, что местные рыбаки продают ископаемую ры-бу на рынке, душа его не стерпела и увлекла в неве-домые дали, на край света. К тому же, ему не давала покоя слава подводного фотографа и биолога Лорана Баллеста, первым запечатлевшего ископаемое чу-до-юдо. Увидеть это создание всё равно, что ока-заться в далёком прошлом. За миллионы лет релик-товое существо словно застыло во времени. Что ин-тересно: латимерия населяет прибрежные воды на глубине около ста метров, а человек, до недавнего времени, не опускался так глубоко. Евгений спал и видел, как сам добудет снимки этой глубоководной рыбины. Для этого он недавно приобрёл высоко-классную подводную камеру.
Восход солнца Женька встретил на месте наме-ченного с вечера погружения. Гладь океана слегка морщилась длинными волнами. Над кобальтовой кромкой появился краешек раскалённого светила, и тут же жарким пламенем залило полнеба. С помощью хозяина катера он приторочил кислородные баллоны, взял видеокамеру и вперёд! То есть вниз, в морские пучины. Перекувыркнувшись через борт, Евгений ока-зался в любимой стихии. Только здесь он забывал обо всех неприятностях и утратах, обидах и разоча-рованиях. Его внимание сразу привлёк, мигом по-бледневший пятнистый осьминожек, видимо, спугну-тый свалившимся на голову человеком. Подобрав спиралями шесть ног, головоногий моллюск шустро сматывался на оставшихся двух. Каждый раз, погру-жаясь, Женька удивлялся разнообразию кораллов. Неожиданно вспомнилось: коралл — от греческого coralion — дочь моря. Какой же многодетный папаша Посейдон! Коралловые гребни, ветки, веера, цветы
и деревья, и среди всего этого великолепия бурлит своя тайная подводная жизнь. где-то тут и моя лати-мерия...
Дыхательной смеси полные баллоны, поэтому Женька неспешно наслаждался посещением чуждого человеку таинственного подводного мира. Внезапно откуда-то вынырнул синий дельфин и заглянул прямо ему в маску. Это произошло настолько неожиданно, что сердце громко застучало шамановой колотушкой в бубен грудины. Впрочем, при этом он не испытывал страха.
Память приоткрыла ячейку с детскими воспоми-наниями, вдруг промелькнувшими в мозгу скорым по-ездом. Ему тогда только исполнилось 10. В день отъ-езда они с бабушкой пришли на их любимое место — отдалённый пляж. Там легче было наблюдать за внуком, нежели в толчее среди барахтающейся мас-сы отдыхающих. Он плыл, пока не устал. Потом, пе-ревернувшись на спину, лёг, раскинув руки и ноги, взглядом вбирая в себя бездонную небесную синеву. Над ним, с тревожным пронзительным криком, про-неслась острокрылая чайка. И в ту же секунду рядом Женька услыхал тяжёлое сопение. что-то огромное проплыло под ним. Сердечко мальчишки вздрогнуло. Внезапно рядом выглянула дельфинья голова. Она улыбалась, кивая ему. Женька, ринувшийся было к берегу, расслабился. Это ведь дельфин! Бабушка ча-сто ему читала о них и рассказывала. Он не раз видел их издали, но так близко — впервые. Дельфин сделал сальто. Мальчик повторил его кульбит. Дельфин за-вертелся веретеном вокруг своей оси. Мальчик рас-смеялся. Морской обитатель, подплыв совсем близко, дал себя погладить, ткнулся рыльцем, заверещал, защёлкал, тряся улыбающейся мордой! Похоже, что он говорил: «Не бойся меня, не бойся!». А Женька и не боялся. Он ухватился за спинной плавник и дель-фин повлёк его к суше. Ему хотелось ещё поплавать с дельфином, чтобы потом рассказать об этом ребятам в классе и во дворе, но морской обитатель почти вы-толкнул его из воды. Мальчик вышел на берег. Обер-нулся. Стоя на хвосте, дельфин уплывал в море.
Когда Женька вернулся к бабушке, она почему-то расплакалась. И только повторяла: «Всё хорошо, родной, всё хорошо!» С тех пор, каждое лето дельфин приплывал к нему, а неподалёку обычно резвилась небольшая стайка черноморских афалин. Однажды, проходя берегом, фотокорреспондент увидел, как ребёнок запросто плавает с диким животным, в местной газете появилась заметка о нём. Она так и называлась: «Мальчик и дельфины».
Дельфин уплывал, потом возвращался. Так ведёт себя его домашний пёс, когда просит прогуляться с ним. «Может, и дельфин зовёт меня? Хочет что-то показать?» Эта мысль не удивила его, ведь всем из-вестны умственные способности этих существ. «Сим-вол любви и удовольствия, — вспомнил Женька, — к тому же свободы, спасения тонущих и благородства». Ещё он где-то читал, что дельфины — единственные млекопитающие, занимающиеся сексом не только для продолжения рода, но и для удовольствия. «А что если это самочка и я ей приглянулся?».  Женька да-же затрясся в беззвучном смехе.
Он кивнул, дельфин повторил это движение и поплыл, оглядываясь на Женьку. Да, животное при-глашает следовать за ним! Сомнений не оставалось. Показалась тёмная воронка глубокой впадины, и дельфин, юркнув туда, через минуту вынырнул, по-смотрев, плывёт ли человек следом или нет. Женьке казалось, что он смотрит красочный фантастический фильм с эффектом присутствия. откуда-то появились и окружили его невиданные подводные создания. Они напоминали медуз и в то же время… что-то совер-шенно нереальное — ангельское что ли, было в этих переливающихся тёплыми цветами существах с раз-вевающимися крыльями. Словно доверчивые котята, они норовили потереться о его руку или ногу. Дель-фин тем временем нетерпеливо тряс башкой и настойчиво звал вниз.
Женька последовал за ним. Ангелы, как он назвал эти создания, собравшись гуськом, юркнули в до-вольно широкое отверстие. Освещая собою путь в неведомое. «Что там? Чего доброго, я и останусь тут навсегда. Прощай, любимая!» — мелькнул образ же-ны, их уютный дом, почему-то сад осенью и, что его самого удивило: тарелка с пельменями в сметане. Он даже как будто уловил их аромат. Своды вертикаль-ной пещеры не сужались, а, наоборот, расступались по мере погружения. Свет, идущий от беспозвоночных существ, освещал стены тоннеля. Да, если вход сюда пестрел от кораллов и прочих обитателей водного мира, то теперь Евгений видел, что это рукотворный колодец огромного диаметра. Сказать, что он очень удивился, мало. Он не поверил своим глазам.
Но, когда впереди внизу показался свет, Женька офонарел, как выражал наивысшую степень удивле-ния его школьный друг Вовка. То же, что разглядел он при ярком свете, вообще взорвало мозг. Его прово-жатый стал совершать странные движения вверх-вниз, и Женька сообразил, что впереди про-зрачная преграда, а за стеклом… Нет… он, наверное, сегодня вообще ещё не просыпался!
За стеклом он разглядел обычное человеческое жильё. Многоэтажное. Ему это напомнило зоомагазин, где аквариумы стоят один на другом и в каждом свои обитатели. Дельфин кивал головой, будто читал его мысли. Чуть не вывихнув руку о невидимую в воде стену, Женька припал лицом к гладкой поверхности. Прямо перед ним японка, сидя на пятках, наливала мужчине, расположившемуся напротив, чай из кро-шечного, будто игрушечного чайничка с бамбуковой ручкой. В нише токонома — эстетическом центре каждого японского дома, он различил даже свиток, испещрённый японскими иероглифами и низенькую вазу с причудливой икебаной. Мужчина и женщина его, припавшего лицом в маске к стеклу, совершенно не видели, будто стена не из прозрачного материала, а из деревянных пластин, как во всех японских домах. Оттолкнувшись руками, Женька припал к другой ячейке. Тут светловолосая женщина, склонившись над детской кроваткой, казалось, что-то напевала младенцу. И также, несмотря на ползающего по стеклянной преграде человека, не встрепенулась, как следовало ожидать, не испугалась, будто стена не-прозрачна или он невидимка, в чём Женька вроде бы ещё сомневался. Следующая ячейка представляла собой шатёр, разделённый на две половины, словно у кочевников. Мужчина сидел на корточках и что-то вертел в руках, женщина на своей половине кормила грудью ребёнка, на вид примерно трёх-четырёх лет. «Что это? Чудовищный эксперимент? Кто это всё придумал, построил? Зачем?» Эти вопросы вспыхи-вали, как искры у него в голове. Извилины мозга, ка-залось, переплетались, расплетались и снова скру-чивались. Ответов он не находил. Метнулся по глад-кой поверхности вверх-вниз — в каждой ячейке люди разных рас и народов — чёрные и желтокожие, блед-нолицые и краснокожие. «Наверное, все земные народы собраны в этой чудовищной коллекции», — ужаснулся Женька. Стена уходила вниз, сколько ви-дел глаз. И настолько же растворялась в вышине!
Дельфин, про которого он совсем позабыл, ле-гонько тронув носом, снова приглашал вниз, вдоль сот ячеек с «законсервированными» представителя-ми хомо сапиенс. И тут он поднырнул, вроде в про-зрачную трубу, и пошёл вверх. Евгений пристально следил за каждым его движением. Внезапно дельфин пропал. На месте его появился стройный мужчина лет пятидесяти. Обнажённый. Он смотрел на Женьку и призывал последовать его примеру. Дайвер оцепе-нел. Человек подошёл к серебристому шкафчику, снял с вешалки одежду и надел тёмно-серые брюки и белую рубашку с короткими рукавами. Из ящичка шкафа достал галстук, ловко, как не умеет до сих пор сам Женька, повязал его и… махнул рукой: мол, да-вай сюда! Он даже будто услыхал его мысль: «Не бойся!». Дельфин перевоплотился в обычного чело-века и ждёт его там! Зовёт его! Женька оцепенел. Что делать? Но любопытство пересилило страх и, под-нырнув в стеклянную трубу, он проплыв вверх не-сколько метров, выбрался в сухое помещение. Снял снаряжение, обнажил голову. Вода стекала с его об-легающего гидрокостюма.
— Переоденься, — приказным тоном сказал оче-ловеченный дельфин и указал на платяной шкаф. — Женька стянул комбинезон и бельё. Отвернувшись, надел предложенные брюки и белую рубашку.
— Привет, — выдавил Женька, невольно улыба-ясь, — Евгений, — и протянул руку. Незнакомец энергично потряс руку и предложил сесть. Тут только Женька заметил, что они находятся в прекрасно об-ставленном в чёрно-белых тонах кабинете. Стиль хайтек, дивиз которого, провозглашённый дизайне-рами и архитекторами немецкой школы Баухаус, зву-чал так: «Форма определяется функцией». Почему он сейчас, ни к селу ни к городу, об этом вдруг вспом-нил? Между тем человек, минуту назад бывший дельфином, улыбнулся: «Присаживайся!» Женька, повернув вращающееся кресло на колёсиках, уселся.
Кондиционированный воздух имел приятный аромат, но что это за запах, он не понял.
— Моё имя тебе ничего не скажет, — начал не-знакомец, — да и звучит оно непривычно вашему земному уху.
Женька во все глаза глядел на визави, пытаясь найти перепонки или какие-либо костяные наросты пришельца, которыми наделяют кинематографисты свои инопланетные персонажи. Ничего такого не наблюдалось. Перед ним сидел самый настоящий человек, с такой же, как и у него наружностью. Един-ственное, на что он обратил внимание, так это глад-кие, не по-мужски белые щёки, не знакомые с лезви-ем бритвы.
— Кто вы? Что делают здесь те люди? Кто они?
— Как много сразу вопросов! Но, я думаю, тебе необходимо отдохнуть, а потом мы поговорим. – Он посмотрел на дверь и в ту же секунду вошёл молодой человек с белыми волосами в такой же белой рубаш-ке, только без галстука. — Следуй за ним.
Женька почему-то не стал настаивать на разъяс-нении ситуации и безвольно поплёлся следом за бе-ловолосым. Они шли длинными коридорами, пока не остановились у знакомой двери. Где же он такую дверь видел? Что за чудеса? Перед ним дверь их гостиничного номера! Его слегка затрясло, задёргался какой-то лицевой нерв. Что за этой дверью? Сопро-вождавший распахнул её.
— Проходите. — Он пропустил Женьку вперёд. Дверь захлопнулась.
Евгений остолбенел. На кровати, свернувшись калачиком, спала его жена. Тёмно-русые волосы, со-бранные резинкой, торчали задорным султанчиком. Кристина обычно на ночь завязывала хвост та-ким образом, ссылаясь на то, что ей ночью жар-ко от волос. От щелчка дверного замка она проснулась. Потянулась.
— Ты уже вернулся?
Женька сел в кресло и смотрел на неё. Что всё это значит?! Как она тут оказалась.
— Чего ты на меня так смотришь? что-то случи-лось? Ты погружался?
— Да…
— Всё хорошо?
— Да, да.
— Иди ко мне.
Устоять перед зовом любви выше сил любого здорового тридцатилетнего мужчины. А если учесть, как он любил свою Кристиночку, то станет понятно, почему молодой дайвер забыл не только где он, что с ним произошло, но как его зовут и, вообще, на каком он свете. И лишь когда она, завернувшись в просты-ню, направилась в ванную, Женька сообразил, что тут что-то не так. Он вспомнил причину, по которой жена осталась в гостинице. В эти дни она никогда не под-пускала мужа к себе. Да, Кристина в городе! А он под водой! Но кто же там плещется?! Евгений вскочил, кинулся в ванную. Рванул дверь. Никого. Вот только что он слышал звук льющейся воды… Никого. Он сполз по стене на пол. Обхватил голову. Эти дель-фины морочат его! Он резко поднялся и выскочил в коридор, но это был уже другой коридор. Белая труба с мягким неизвестно откуда идущим светом. Из-за поворота вышел беловолосый: «Пройдёмте за мной». Он провёл Евгения в кабинет дельфина-человека. Дверь ещё не открылась, а тот уже шёл ему навстре-чу.
— Как отдохнул, сынок?
У Женьки глаза округлились: «Ничего себе — па-почка!».
— Почему вы назвали меня сыном? У вас так принято? Люди и дельфины одна семья?
— Всё гораздо проще, но об этом мы поговорим чуть позже. Я так рад, что нашёл тебя.
— И с какой это стати вам меня разыскивать?
Дельфин смотрел на него и загадочно улыбался.
Женька криво усмехнулся, почесал затылок. Ну и дела!
— Кто та женщина в моём номере?
— Просто фантом, — развёл тот руками.
— Зачем?
— Чтобы сделать тебе приятое, ты же всё время о ней думал. Или я не прав?
Евгений промолчал.
— Но довольно об этом. Я хочу открыть тебе тай-ну, над которой люди тысячелетиями ломают головы.
— Это интересно!
— Для начала мы немного поплаваем. А когда вернёмся, поболтаем.
— Поболтаем? О великой загадке человечества — мы поболтаем?
— Да, — он снисходительно улыбнулся, — ты думаешь, ваши мифы и легенды о дельфинах — вы-думки?
Женька пожал плечами.
— Вспомни шумеро-семитские мифы, египетские; мифы минойской культуры, этрусков и римлян… Не зря многие народы говорят о дельфинах, как о боже-ственных существах. Ты думаешь, просто так в древ-ней Греции за убийство дельфина преступник рас-плачивался собственной жизнью? Не-ет! Не просто так. Ладно. Пошли.
Гость поднялся, и они прошли к уже известному Женьке входу, где висел его костюм и баллоны с ды-хательной смесью.
— Надень лучше вот этот костюм и эти очки, — и протянул странной формы очки.
— Ладно, надену, а дыхательная смесь?
— Она тебе не понадобится. На, подыши вот этим, — предложил морской человек и протянул ему нечто похожее на кислородную маску. Женька бес-прекословно подчинился.
— А теперь вот эту маленькую шапочку, чтобы я смог тебе что-то рассказывать, как экскурсовод в му-зее. Это устройство для обучения телепатии.
— Здорово! — удивился Женька.
Вочеловеченный дельфин, скинув одежду, тоже облачился в обтягивающий комбинезон: — «Это для тебя. Обычно мы, попадая в воду, сразу принимаем облик дельфина, я думаю, так тебе легче будет со мной общаться». Женька невольно по-дельфиньи, затряс головой.
Выбравшись через прозрачный лаз, они поплыли. «Вот он — наш дом!», — почему-то подумал Евгений. Он чувствовал себя в родной стихии и, казалось, был счастлив. Теперь ему абсолютно всё по барабану — вперёд!
Послушно плывя за человеком-дельфином, он с интересом озирался вокруг. Кораллы невероятных форм, размеров и расцветок — то, как гигантская овощная грядка, то клумбы (ему пришло на ум слово) фантазийных феерических подводных цветов. Далее — целый коралловый сад с «цветущими деревьями». Глаза Женьки, распахнувшись до предела, ненасытно вбирали, впитывали эти дивные неземные красоты.
И тут в голову ему пошла информация: «Суще-ствует более 5000 видов кораллов и лучше всего они чувствуют себя на глубине около 50 метров, а рыб, млекопитающих, кальмаров, креветок – свыше 1 миллиарда видов. Вообще Земля — планета воды! Ты же помнишь из школьной программы, что 71% по-верхности Земли занимают моря и океаны?» «Помню, помню, — ответил мысленно Женька, — голубая планета!» «Здоровье всей планеты зависит от здоро-вья океанов, а коралловые рифы погибнут к 2030 го-ду, если температура воды поднимется до 28 граду-сов, если люди не перестанут разрушать свою пла-нету, — продолжал его подводный гид. — Рифы — это самая густонаселённая экосистема Мирового океана. Рифы — это родительский дом для неисчис-лимого множества водных обитателей».
Вдруг снизу взметнулось нечто очень большое и чёрное, подняв целое облако песка. От неожиданно-сти Женька шарахнулся в сторону, но тут же услышал: «Спокойно, не дёргайся, это всего лишь манта, хоть вы и зовёте её морским дьяволом — совершенно безобидна и питается планктоном». Манта, взмахнув огромными черными крыльями, показала белое брю-хо и грациозно полетела по своим делам. Постепенно сердце вернулось к прежнему ритму.
Они проплывали над синими, красными, зелёны-ми причудливыми кустами с разноцветными порхаю-щими вместо бабочек рыбками. Женька сделал рез-кое движение рукой и те шустро юркнули в гущу веток своего родного коралла. «Смотри, — услышал в го-лове Женька, — луцианы». Впереди, в чарующем гипнотическом танце, кружилась огромная стая жёл-то-зелёных рыбин, которые то вытягивались узкими рядами, то переплетались в подвижные жгуты, то сбивались в плотные шары. «Это они для тебя кон-церт устроили». Женька замер. Подобное зрелище можно было созерцать беспрерывно, но потанцевав какое-то время, луцианы, выстроившись в колонну, растворились в глубине океана.
Женька глазел по сторонам, не переставая восхищаться изобилием и колоссальным разно-образием подводного мира. Среди белых ане-монов, похожих на щётку для мытья машин, резвилось семейство оранжево-белых ры-бок-клоунов - он видел таких по телевизору. И тут же в мозгу возникла информация о том, что морские анемоны очень ядовитые создания, а эта рыбка научилась отлично ладить со смер-тельно опасным соседом и даже пользуется его покровительством. Их тела вырабатывают за-щитную плёнку. Тут неожиданно потемнело и Женька посмотрел вверх — огромная стая ска-тов с крыльями размахом больше двух метров. Женька распростёр руки: да, не меньше двух. «Это тоже манта — скат — орляк — самое гра-циозное животное, с размахом крыльев до двух с половиной метров, если тебе интересно». «Спасибо», — подумал Женька; «Пожалуйста!» — тут же вспыхнуло в мозгу.
Внизу показались обломки затонувшего само-лёта. Они сплошь обросли ракушками, полипа-ми, водорослями... И тут из развороченной взрывом пробоины выплыла метровая акула. Женька бросился к морскому человеку. «Ну-ну-ну — спокойно! Этот вид акул не опасен. Вообще, да будет тебе известно: здоровье оке-ана зависит от здоровья акул». Акула уплыла, и Женька разглядывал обломки, кишащие все-возможной разноцветной рыбьей мелюзгой. «Следы бессмысленного самоуничтожения че-ловечества. Смотри, вон целая армада покоится на дне морском». Из орудийного порта, лежа-щего на боку фрегата, выбрался длинноногий осьминог. Увидев непрошеных гостей, втянулся обратно. Рядом, став на голову, плясали длин-нотелые рыбы-трубачи. «Не отставай», — пото-ропил гид! Но Женька не мог наглядеться на чудеса водной стихии. «Ни фига себе! Что это за бочки?» Его заинтересовала одна громадная ёмкость размером с нефтяную бочку с волшеб-ной красоты цветком на краю. «Это что такое?» «А это самые древние существа на земле — бочкообразные губки. Этой около 2-х тысяч лет. Прикреплённая к краю воронки губки морская лилия, добавляет ярких красок к строгому обра-зу этих океанских гигантов из седой древности». Повернув голову, он прямо перед собой увидел раскрытые, как для поцелуя, красные губы ка-кой-то здоровущей рыбины, которая быстро втянула рыбёшку и, захлопнув рот, ушла вглубь. «Это губан Маори, кстати, очень умное созда-ние. При встрече узнаёт и ластится, как собака. Давай, сынок, за мной! Ещё насмотришься!» — и он направился вглубь. Женька поспешил сле-дом. Яркие цвета кораллов постепенно начали блекнуть. Прямо перед ними возник вход в пе-щеру. «Вперёд!» — услышал он команду своего гида. По мере продвижения вглубь пространство пещеры заметно расширялось и, как ни странно светлело.
И вот он заметил впереди сооружённые из белого, чёрного и красного камня стены с башнями, роскош-ные ворота, выложенные золотыми пластинами. По-одаль лежали на песчаном дне или стояли, накре-нившись, золотые, великолепной работы, статуи мужчин и женщин. «Это что?» — вопил мысленно Женька, обернувшись к спутнику и подняв брови в крайнем удивлении. «Атлантида, — уловил спокой-ный ответ Женька, — родина наших с тобой предков. Пойдём, пройдёмся по улицам». Сказать, что Женька удивился — ничего не сказать. Люди во всех мо-рях-океанах в поисках утраченной Атлантиды, гадают: был ли вообще этот остров-государство или Платон для красного словца вставил, излагая свои философ-ские концепции. А тут, перед ним как наяву, предста-вились страницы учебника философии: Атлантида идеально вписывалась в платоновскую схему посте-пенного перехода к более примитивным формам. По его мнению, сначала в мире правили цари, затем аристократы, затем демос и, наконец — охлос — толпа. Власть аристократов, народа и толпы Платон последовательно находил в истории греческих поли-сов. Но власть «богоподобных» царей, создавших могучие державы, он найти не мог. И в этом смысле Атлантида идеально вписывалась в логику социаль-но-философской теории Платона. Женька барражи-ровал среди восхитительный дворцов и храмов. На каждом углу он узнавал приметы, описанные Геродо-том, Диодором Сицилийским и Плинием Старшим. «Она существует! Она существует!» — ликовало его сознание.
Появилось пять-шесть дельфинов. Они, словно свита, сопровождали его в лабиринтах улиц. Каза-лось, дельфины чему-то безумно радовались. Они кувыркались через голову, вертелись веретеном, дружелюбно тёрлись носами. И улыбались!
«Пора домой!» — тронул Женьку за плечо чело-век-дельфин и поплыл назад. Женька, окинув взгля-дом затонувшее царство, последовал за ним. На об-ратном пути за стеклом маски проплывали уже другие действующие лица. То мурена, показав зубастую пасть, выглянула из норы, зыркнула малюсенькими глазками и спряталась. «Видимо, я показался ей не слишком аппетитным, — только подумал Женька, как мимо, с деловым видом, проплыли три акулы в со-провождении целой свиты полосатых лоцманов, — значит не время обедать». Морской человек грациоз-но плыл далеко впереди.
Женька даже не понял, откуда взялся этот ось-миножище. Перед лицом пронеслась змееподобная конечность с двумя рядами присосок, которые сразу же намертво впились в очки, другие зашарили по его телу. Женька попытался оторвать от себя агрессив-ную тварь, но тот обвивал его ещё крепче. Чем яростнее человек сопротивлялся, тем жёстче свива-лись кольца всех восьми конечностей. Извернувшись, Женька встретил взгляд гиганта. Все волоски на его коже поднялись и оттопырили эластичную ткань ко-стюма, так, по крайней мере, почувствовал Женька. Страшнее взгляда он не встречал за свои двадцать восемь лет. Этот взгляд огромных, жёлтых с продол-говатыми горизонтальными зрачками глаз, застудив-ший ему душу, казалось, принадлежал исчадию ада. Женька, потерявший волю лишь на долю секунды, ударил гигантского спрута кулаком в студенистый красный мешок. Осьминог выпустил чёрное облако. В довершение всего, сорвал-таки очки. «Всё! Амба! Главное, секрет Атлантиды погибнет вместе со мной», — вспыхнуло в мутнеющем сознании Женьки.
Вначале он, словно через толщу воды, услыхал голоса, затем сквозь сомкнутые веки просочился бе-лый свет. «Где я? Что со мной? Жив я или это тот свет, что в конце тоннеля?» — медленно набирали разгон мысли. Не сразу удалось поднять непослуш-ные веки. Вначале они подёргались, сопротивляясь, но всё же послушались команды нервной системы.
Женька открыл глаза. Рядом с ним сидела краси-вая женщина. Её черты показались знакомыми. Он молниеносно перелистал образы близких людей и, запнувшись на одном, закрыл глаза. «Да, я умер и нахожусь в мире мёртвых. Как с ними общаться?». что-то решив для себя, Женька открыл глаза и произ-нёс такое святое, но непривычное для него слово: «Мама».
Взгляд женщины утонул в слезах, и она крикнула: «Хелайос! Он очнулся!» Женька лежал на раздвиж-ном кресле в белом, приятном телу костюме, похо-жем на пижаму. К нему подходил морской человек.
— Прости, это я виноват. Я так спешил познако-мить тебя с матерью. Думал, ты не отстаёшь от меня, а ты замешкался. Тут-то и попался в лапы спрута.
— Я живой? Или я сплю, и мне всё это снится?
— Живой и жить будешь долго, сынок, — весело сообщил человек-дельфин.
— Почему ты снова назвал меня «сынок»?
Женька сел и уставился на мужчину, затем пере-вёл взгляд на женщину.
Мысли бешено завертелись. Так в детстве его хомячок вертелся в колесе. Его мать, когда ему ис-полнилось три года, утонула в море и тело не нашли. Фотография красивой женщины (по уверениям ба-бушки — его мамы) всегда лежит в его портмоне, а светлый образ надёжно спрятан в сердце. Об отце бабушка с дедом никогда ничего не рассказывали.
— А вы похожи, — сказала женщина, — не нахо-дишь, Хелайос? — Женька только смятенно улыбался и переводил взгляд с одного действующего лица на другое. — Он, в самом деле, твой отец. Не веришь?
Женька всё время крутил головой: «Этого не мо-жет быть! какой-то бразильский сериал! По сценарию он сейчас должен, протянув руки, воскликнуть: «Ма-ма! Папа!». Не бредит ли он ещё после того, как нахлебался воды?» В глазах у него на секунду по-темнело, и голос мужчины послышался в его воспа-лённом мозгу: «Бедный мальчик, столько сразу нава-лилось. Такой калейдоскоп впечатлений».
Женщина налила воды в высокий бокал: «Попей, сынок, тебе станет лучше».
Жека сделал глоток, вопрошающе глядя на обоих.
Мужчина заговорил.
Не сразу Евгений поверил, что давным-давно, ещё до его рождения дельфин Хелайос (что значит — Солнце) украл его мать, как в своё время Посейдон похитил земную женщину по имени Клейто. Как она, забеременев, упросила отца отпустить её (прямо, как в «Аленьком цветочке») к родителям и родить ребён-ка на земле, чтобы они не отчаивались, утратив единственное чадо.
— Чем вы докажите, что это всё правда?
Мать встала и принесла портрет ребёнка в золо-той рамочке. Свою конопатую рожицу не признать Евгений не мог.
— И ещё. Как зовут моих бабушку с дедом?
— Вера Семёновна и Владимир Иванович, — без запинки ответила женщина и улыбнулась, протягивая ему снимок деда с бабкой. С Женькой случилась ис-терика: он смеялся и плакал, плакал и смеялся, пока отец не посмотрел пристально в глаза сыну. И сразу всё стало на свои места. Он почувствовал себя дома, и в сердце его вспыхнула любовь к этим вновь обре-тённым родителям. Ему показалось, что он всю свою жизнь провёл с ними и ощутил полноту счастья. Пока отец не сказал, улыбаясь: «Вот и хорошо, теперь, са-мое время подкрепиться!»
— Думаю, я смогу есть. Я, кажется, всё-таки про-голодался. Но у меня очень много вопросов и от каж-дого можно с катушек съехать.
— Это как?
— Спятить, рехнуться, чокнуться, сдвинуться, ши-зануться – понятно?
— А! Сойти с ума?!
— Вот, вот.
— Обед нас уже ждёт. Сможешь сам идти? Пой-дёмте в столовую.
Женька поднялся. Лишь немного кружилась голо-ва, а в общем он чувствовал себя довольно бодро. Они прошли светлыми коридорами и оказались в круглой, как батискаф, комнате. За стеклом шла своя подводная жизнь. Прожектор снаружи, словно теат-ральный софит, освещал часть сцены. Парили меду-зы, мельтешила цветная рыбья мелюзга, иногда про-плывала неведомая рыбина.
Сели за длинный уже сервированный стол с ве-ликолепным столовым прибором из морских раковин, оправленных в золото, с золотыми же вилками и ложками и белоснежными, шитыми золотом, салфет-ками. Тут же разъехались двери и служащий выкатил столик с тремя подносами, уставленными морскими дарами. Лангусты вальяжно расположились среди зелени на горке нарезанного прозрачными кружками лимона, пересыпанного ледяным крошевом; раскры-тые створки мидий аппетитно поблескивали соком. Осьминоги, огромные тигровые креветки на шпажках, неизвестные рыбы на плоских перламутровых блю-дах-ракушках, украшенных с изумительным художе-ственным мастерством разноцветными соусами. «Да, такой подачи я не видел ни в одном из наших ресто-ранов», — мысленно восхитился Женька.
— Приятного аппетита, сынок, — ласково поже-лала мать.
— Приятного аппетита, — улыбнулся отец.
У Женьки заблестели глаза: впервые за всю свою жизнь он слышит эти, будничные для других людей слова, от своих родителей.
— Угощайся, угощайся, — предлагала мать.
Женька робко стал пробовать различные делика-тесы. «Спасибо», — он уже промычал, не прекращая жевать. О! Это же пища богов! Особенно ему понра-вилось блюдо из неизвестной рыбы. Показалось, что вкус его не с чем даже сравнить.
— Что это за рыба?
— Целакант или латимерия, как вы называете. Мы издревле разводим её на подводных фермах, как люди домашний скот.
Женька чуть не подавился, закашлялся. Мать по-дала воды.
— Ничего, ничего. Всё в порядке.
 Когда отец заметил, что гость насытился, повёл неспешный разговор.
— Мысли какие-то появились после всего уви-денного во время нашей прогулки? Или всё отшибло?
— Нет, нет! Я всё прекрасно помню. Неужели это и есть Атлантида?!
— Да. И мы все потомки Посейдона, поэтому нам не составило большой проблемы адаптироваться в водной среде после гибели острова.
— Так из-за чего же она затонула? Вулкан? Я чи-тал в одном научном издании, что, возможно, при сильном землетрясении обрушилась на земную твердь огромная стена океанской стихии и поглотила остров.
Родитель осушил златотканой салфеткой губы:
— … и стихию эту звали Зевс! — закивал он.
— ?
— Пока в атлантах сохранялась божественная природа, они пренебрегали материальными ценно-стями, ставя добродетель превыше всего; но, по мере удаления от божественного образа, они выродились. Смешавшись с людской расой, погрязли в роскоши, гордыне и алчности. Вот за это Олимпиец и погубил Остров. Так что, твой Платон знал, о чём говорил.
Женька только почесал затылок. Он снова не ве-рил в реальность происходящего.
— Кто те люди? В ячейках.
— Обычные земляне, проходящие адаптационный режим.
— Зачем? Почему? Вы воруете людей?
— Мы пристально наблюдаем за вами. И не хо-тим гибели цивилизации, а она сегодня, как никогда очевидна. Растают ледники, начнут извергаться сразу несколько вулканов и наша голубая планета станет синей. Вода покроет сушу и, если мы сейчас не со-храним человеческий генофонд — будет очень груст-но. Кстати, ты знаешь, что значит твоё имя?
— Читал где-то. Вроде — благородный.
— Так. Да не только. Оно значит ещё — с хоро-шими генами. И вот здесь мы улучшаем породу лю-дей, наделяя их генами атлантов — детей богов.
Отец встал и, взяв пульт, включил чернеющий экран, которого Женька не замечал до этого времени: «Смотри!»
Одна за другой возникали ужасающие картины апокалипсиса. Жерла вулканов выплёвывают в небо столбы огня и дыма, пепел серым саваном укрывает города, раскалённая лава пожирает всё живое, толпы людей мечутся в смертельной панике, над атомными реакторами восходят ядерные грибы, волны цунами заливают материки, люди тонут в реках среди плы-вущего мусора…
Женька подскочил: «Это что, уже происходит на Земле? Сколько я тут вообще нахожусь?», — в отча-янии произнёс он изменившимся голосом. Там Кри-стина, бабушка с дедом…
— Нет, нет! Это только будущее, но оно неизбеж-но, — успокоил сына отец. «Самое печальное в ны-нешнем обществе, — написал один ваш фантаст, — это то, что наука аккумулирует знания быстрее, чем общество обретает мудрость».
— Мы делаем доброе дело, сын. Именно отсюда, после гибели, цивилизация возродится вновь.
— Но это же злодейство! вы крадёте людей?! Разлучаете с любимыми… Разве это не жестоко?
— Мы думаем, что Боги простят нам это прегре-шение, ведь это совершается во благо будущих по-колений землян. Если после глобального катаклизма и останется какая-то часть населения, то их гены уже настолько мутировали от заражённой воды, земли и воздуха, загрязнённой электромагнитными излучени-ями и радиацией атмосферы, что будущего у них про-сто не будет. Человечеству грозит полная деградация и вымирание, если мы не вмешаемся. Улучшая геном человека, мы даём человечеству ещё один шанс. По-ка Земля восстановится, люди будут жить в океане. Его ресурсы позволяют воссоздать будущее челове-чества.
— Мне надо хорошенько обо всём этом подумать, — вздохнул Женька, и вспомнил, как мучается от кучи всевозможных аллергенов его Кристина: и то нельзя, и это — и на цветение, и на домовую пыль, и на шерсть животных. А всё от того, что ослаблен имму-нитет, а иммунитет ослабевает от плачевного состо-яния нашей экологии. «А может отец и прав? Да, это жестоко, но, когда гангрена поражает руку или ногу, больную конечность ампутируют».
— А теперь, сынок, пора тебе на сушу. Наверно, там уже заждались. Как, говоришь, зовут твою жен-щину?
— Кристина. И она красавица. И умница — доба-вил с гордостью Жека.
— Я не сомневалась, что мой сын сделает хоро-ший выбор, — похвалила мать и протянула ему ма-ленькую коробочку, изготовленную из двух позоло-ченных створок раковины.
— Что это?
— Открой. Наш подарок твоей избраннице.
Радужное сияние крупного жемчуга невиданной красоты заиграло на улыбающемся лице матери.
— О! Спасибо! Какое великолепное колье. Она будет в восторге.
Евгений оттаял душой. Всё выстроилось в цель-ную, хоть и невероятно фантастическую, картину.
— Мы будем ждать вас вместе. Поговорите. По-думай и возвращайся уже с женой. Нам тут нужны умелые руки и светлые головы. И пусть ваши дети уже родятся в нашей стихии.
Родители проводили сына… Когда он вернётся?..
И вернётся ли вообще?..



АНЯ ИЛИ МАША
фантастический рассказ

После третьей пары Аня уже ничего не сообра-жала. Голова гудела, как медный колокол — каза-лось, ещё немного и треснет. Лишь после второй таблетки немного отпустило. Хорошо, что в сумочке у неё всегда валяется флакончик с обезболивающим.
Иван Иванович — профессор искусствоведения, добросовестно отчитал лекцию своим студентам. Нет, нельзя сказать, что он плохой преподаватель. Просто тараторил так быстро, да ещё и картавил, что слуша-телям к концу его лекции прямой путь к травматологу с вывихом мозга. Аня приползла домой совершенно без сил. Отец в командировке, вернётся только зав-тра, в воскресенье. Значит, можно поспать до обеда — никто и ничто не побеспокоит. У неё нет ни сестёр, ни братьев, а мать умерла сразу после появления девочки на свет, не разродившись второй близняш-кой. Отец выходил её, поднял на ноги и любил само-отверженно. Иногда ей казалось, что его любви хва-тило бы на троих. Из Аннушки он сотворил себе ку-мира и принёс в жертву свою личную жизнь, остав-шись вдовцом.
Она приняла душ, завернулась в большое пуши-стое полотенце и прилегла на кровать в своей комна-те, включила телевизор. Переключая каналы, наткнулась на «Птиц» Хичкока. Немного посмотрела и, почувствовав, что засыпает, выключила ящик и уже через пять минут погрузилась в неизведанный, таин-ственный мир сновИдения.

Проснулась Аня от яркого света. Не открывая глаз, подумала: «Как быстро прошла ночь. Сейчас встану, зашторю окно и ещё посплю». По-кошачьи потянулась, села на постели, открыла глаза, и... Кро-ме света ничего не увидела. Чуть позже она поняла, что в комнате темно и только на неё, сквозь прозрач-ный шёлк оконной занавески, падает яркий луч белого света. В беспечном детстве на даче во время летних каникул, сквозь дырочку в ставне её также будил солнечный лучик, но это — что-то другое. На стуле рядом лежали её джинсы и майка. Она поднялась и стала машинально одеваться. Луч света последовал за ней. «Я, наверное, ещё сплю» — пронеслось у неё в голове. Аня подошла к окну, выходившему в сад. Луч ни на секунду не терял её из вида.
В саду, освещённая фонарём, на упругой газонной траве стояла... летающая тарелка. Да, да, да, самая обыкновенная летающая тарелка. «Ну, конечно же, я сплю!», — уверилась в своей догадке Аня. И тут она поняла, что ей надо идти туда, в сад, к этому объекту. «Вот это сон! — подумала девушка. — Никогда ничего такого не снилось. Здорово! А зелёные человечки бу-дут? Интересно!?» Никакого страха она не испытыва-ла. Вышла в сад. Луч вёл её к тарелке. Вдруг жёлтым и зелёным замигали бортовые огоньки. Она остано-вилась, потом луч света поднял её над землёй, как на лифте, и опустил уже внутрь аппарата в ярко осве-щённом белом коридоре. Она пошла, а свет, лив-шийся непонятно откуда, по мере продвижения впе-рёд, гас у неё за спиной. Так она шла, пока не очути-лась в круглой комнате с несколькими тёмными дверными проёмами. Куда идти дальше? Но луч пришёл ей на помощь. Осветив один из входов, сде-лал за неё выбор: куда идти дальше. Аня пошла по такому же коридору. Шла, шла и упёрлась в белую дверь, которая в ту же секунду распахнулась и внутри зажегся свет. Здесь она увидела свою кровать и, по-чему-то, ничуть не удивилась, её сразу же потянуло в сон. Сбросив одежду, девушка забралась под одеяло и мгновенно уснула.
Свет бесцеремонно бил в глаза, Аня чувствовала его сквозь сомкнутые веки. Прохладно. Она пошарила рукой одеяло и открыла глаза. Вот это да! Она сидит в сквере на скамейке прямо под фонарём. Голова запрокинута назад. Под фонарём кружат, разного размера и вида ночные мотыльки и мошки. Мимо, обнявшись, прошла парочка влюблённых. Кавалер обнял свою спутницу чуть пониже спины и повёл к дальней скамейке. Как я здесь оказалась? Что со мной? Аня стала восстанавливать события дня. Сильно болела голова, пила таблетки, еле высидела лекцию. Наверное, вышла из университета и присела в парке отдохнуть. Тогда она вспомнила сон про та-релку. «А, это продолжение сна!» — так решила для себя Аня и пошла домой. Парк находился как раз между университетом и её домом. Всего три с не-большим квартала. А вот и их с отцом дом. Свет го-рит. Отец приехал раньше? Чудесно!
Дверь оказалась незапертой. Навстречу торопли-во вышел отец. Его серьёзное лицо было озабочено. Но не успела она спросить, что случилось, как услы-шала от него слова, поразившие её до такой степени, что она подумала, что ещё спит и видит сон, а то, что произошло дальше, вообще не укладывалось в голо-ве.
— Дочка, ну, слава Богу! Где ты была? Мы с ма-терью уже не знаем, что и думать. Всех подруг об-звонили.
С какой матерью? О чём это он? Аня смотрела, широко открыв глаза, и не знала, как реагировать на слова отца. Тут послышались шаги и из кухни вышла, вытирая руки о фартук с синим рисунком под гжель-скую роспись, полная миловидная женщина с корот-кой стрижкой седых с голубизной волос.
— Анечка, ну что случилось? Маша уже давно дома, а тебя всё нет и нет. Маша сказала: вы с ней вдвоём вышли из университета.
Аня стояла в недоумении, переводя взгляд с отца на незнакомую женщину.
А та, подошла к двери Аниной спальни и крикну-ла:
— Маша, Аннушка пришла.
На пороге появилась девица, похожая на неё, как две вишенки на одном черешке, и кинулась обни-маться, восклицая:
— Анка, ночь уже, где ты шлялась? У тебя всё в порядке? Я так волновалась!
Аня стояла неподвижно, как мраморное изваяние. «Так, надо скорее лечь спать, — перебить этот сон другим и потом проснуться в реальном мире» — оформился в мозгу план действий.
А женщина с голубыми волосами улыбнулась и сказала:
— Ну ладно, девчонки, ужин стынет, — и пошла в кухню. – Аня, мой руки и за стол. Потом расскажешь.
— Да, теперь можно и поесть. Как говорится: се-мья вместе, так и душа на месте! — Изрёк отец и по-шёл за женщиной.
«Бред несусветный». Аня не сводила глаз с де-вушки. Она будто видела себя со стороны. То же чи-стое без единого пятнышка лицо с чёрными прямыми бровями, те же тёмные чуть волнистые волосы, та же длинная чёлка, джинсы, майка. Одно отличало её от Аннушки — это белый ободок на голове. Аня никаких ободков не носила из-за нередких головных болей. Ни ободков, ни шпилек, ни других каких-либо заколок.
Спать, спать! Выспаться хорошенько и всё прой-дёт, всё станет на свои места.
— Пойдём же, — приглашала Маша девушку.
«Я сплю и мне снится сон», — в который раз по-думала про себя Аня и сказала Маше:
— Ты знаешь, я не хочу есть. Я просто валюсь с ног. Мне надо как следует выспаться.
— Ты не заболела?
— Да нет же, просто хочу спать.
— Хочешь, я намекну, что тебе нездоровится?
— Говори что хочешь. Я пойду спать.
Она открыла дверь своей спальни и увидела там две кровати, две прикроватные тумбочки, два ночных светильника, два платяных шкафа с зеркалами от пола до потолка, то есть все предметы, будто раз-множились в её отсутствие. Голова пошла кругом. Она не в состоянии была рассуждать о всём произо-шедшем с ней. Сняв одежду, нырнула под одеяло, выпростала руки поверх него и зажмурилась: «За-снуть, скорее заснуть!»
В закрытые веки стучался новый день. Она ощу-тила на своём лице приятное тепло солнечных лучей. Аннушка проснулась, но боялась открыть глаза. Что её ждёт по ту сторону сна? Зелёные человечки, ко-торых она, кстати, так и не видела или покойные сестра и мать? Она чуть приоткрыла один глаз. Всё на своих местах и без дубликатов. Все, ночь прошла, кончились кошмары. Сладко, потянулась, села. Ко-торый час? Взяла сотовый, лежащий на тумбочке: 11:30. Подошла к зеркалу шкафа. С удовольствием посмотрела на своё безупречное родное лицо. От вчерашней головной боли и следа не осталось. И тут она чуть не вскрикнула: на голове у неё ровно под-стриженную чёлку подчёркивал белый ободок.
 Что это? Откуда?
Заиграла мелодия мобильника. Это отец! Она подбежала и схватила телефон:
— Алло! Папа!
— Доченька, как ты там? Жива-здорова?
Слышно было так, как будто отец рядом.
— У меня всё хорошо, папа! Ты когда приедешь?
— В девять вечера, думаю, буду.
— Я жду тебя, папа!
— Ну, до встречи. Целую Машенька! — отчётливо сказал отец.
— Папа, папа! Я Аня! — Закричала она не своим голосом, но связь уже прервалась.



ПРЕДГОРЬЕ
Последние две недели Сергей Арсеньев — пи-сатель, приближающийся к полувековому юбилею, в прямом и переносном смысле задыхался в расплав-ленном городе. Смог по вечерам вызывал мысли о муках ада. Желание вырваться из дома осуществи-лось, когда друзья пригласили его с женой на выход-ные к себе. Жили они в живописном предгорье, ды-шали деревенским воздухом, ели выращенные свои-ми руками овощи и фрукты, радовались жизни.
Пару месяцев назад Сергей усадил себя за напи-сание второго романа. Однако, кроме биографий не-скольких персонажей ничего не придумал. Проплутал по сюжетному лабиринту, потыкался до одурения в разных направлениях и, чуть было не засомневался в собственной профпригодности. Ему и говорили, что второй роман даётся потом и кровью, но он самоуве-ренно, засучив рукава, взялся за этот каторжный труд.
Захватив друзьям гостинцы, прекрасная половина четы Арсеньевых — Алина умостилась на переднем сидении, перекрестилась: «Поехали». Сергей думал о жене. Религиозным фанатизмом его Лина не страда-ла, поклоны лбом не била, ручек батюшкам не лобы-зала, да и в церковь стала ходить, только когда тя-жело заболела тёща. После смерти матери соблюла все полагающиеся христианину ритуалы.
На выезде из города образовалась километ-ровая пробка. Смрад нефтезавода на окраине чуть не выворачивал наизнанку. Как назло, кон-диционер в машине вырубился напрочь. Отрыть окна — задохнёшься в пыли и выхлопных газах, не открыть — сваришься. Самые нетерпеливые водители съезжали на обочину, пытаясь хоть немного прорваться вперёд. Поднятая пыль за-стила обзор, проникала в салоны машин.
— Олег соорудил вертикальную шашлычни-цу. У азиатских народов такая печь-жаровня называется — тандыр — сегодня будет испы-тывать, — сообщил Сергей жене, поливая голо-ву и затылок тёплой водой из пластиковой бу-тылки.
— Я думала, в тандыре только лепёшки пе-кут, — поддержала разговор, обмахиваясь жур-налом, Алина.
— Лаваш, да, пекут, но оказывается не только…
— Он умолк, глядя вдаль на появившиеся на горизонте синие холмы.
Лето разыгрывало уже третий акт своей ежегодной феерии и, выжженные палящим солнцем пыльные декорации представляли со-бой печальное зрелище. Кое-где на обочине стояли банки с букетами или жестяные пира-мидки, веночки, прикрученные к столбам, есте-ственно, не прибавлявшие своим скорбным напоминанием радости в душе Сергея. Пробка понемногу рассосалась. За окнами проносились опустошённые сады с краснеющими кое-где на верхушках деревьев яблочками; скошенные по-ля с туго скатанными рулонами соломы, похо-жими на жёлтые вагончики там и сям раскидан-ного состава; водоёмы, затянутые тиной, буйно заросшие камышом и рогозом. Взлетела одино-кая цапля, рассекая острым клином груди душ-ное марево воздуха. На асфальте разливались блестящие лужицы миража. Как же земля со-скучилась по дождю!
— Ты взял свой аэрозоль? — прервала молчание Алина.
— Беродуал всегда у меня в сумке, другой на столе, поэтому я теперь не забываю. Я и диктофон захватил – вдруг, какие мысли появятся.
Алина глубоко вздохнула, вспомнив последний астматический приступ мужа. В тот день, стойкая пе-ред всеми невзгодами жизни, она впала в безудерж-ное отчаяние, представив, что его вдруг не станет рядом. Для чего тогда жить? Хорошо, что неотложка приехала, на удивление быстро.
Через полчаса они очутились в компании госте-приимных Олега и Ларисы, пили чай на уютной тер-расе. Любовались пейзажами не хуже деревни Бар-бизон, в которой французские художники основали школу пейзажной живописи. Освежающий ветерок иг-рал желтеющими кронами деревьев. Слышалось ку-дахтанье кур. Где-то далеко мычала корова; посви-стывали суетливые синицы, гомозили воробьи; тянуло уютным дымком костра. Вздымавшаяся гора, порос-шая кудрявым лесом, манила воображение.
— А что там, на этой горе? Вы не поднимались?
— Конечно, ездили. Поцеловали шлагбаум и вер-нулись.
— Вот как… — протянул Сергей.
— Можете сами проехать.
— А что, давай рванём! Представляю, какой ши-карный вид оттуда! Какая панорама откроется! —воодушевилась Алина, — поехали, Серёжа, поеха-ли.
Сергея не надо было долго упрашивать, его творческая душа настойчиво требовала новых впе-чатлений.
— Поезжайте, вернётесь, пожарим шашлычок, — пообещал Олег.
— А мы пока в теплице порядок наведём, — ска-зала Лара, обувая лёгкие резиновые тапочки в розо-вый цветочек.
Заправившись под завязку, горожане двинулись к подножию горы. Но они и представить не могли, что их ждёт.
Асфальт скоро кончился и начался подъём по грунтовке. Смешанный лес с преобладанием дуба, густой подлесок. Вдоль дороги заросли дикой ежевики и шиповника, из которых вылетали потревоженные шумом птицы. Мотор работает на пределе. Но вот грунтовка оборвалась — колея стала такой узенькой, что на машине не проехать. К вершине решили идти пешком.
— Посмотри, Серёжа, какой вид на посёлок уже с этого места, а представь — сверху! Вот наснимаю! – обрадовалась жена, доставая свой фотоаппарат.
— Да, чуть не забыл. Возьму-ка я свой диктофон. Вдруг, какая мыслишка явится.
— А я воду…
Идти в гору тяжело — кто поднимался — знает. Алина с беспокойством поглядывала на мужа: «Мо-жет, зря мы это затеяли?»
— Пойдём, пойдём! Не скрипи, моя «старушка».
Вот пропала и тропинка. Они взбирались на гору по шуршавшим под ногами листьям, обходя цепляв-шиеся за ноги кустарники, которые словно пытались остановить путников, предостеречь от чего-то. Спо-тыкаясь о змеящиеся корни, перелезая через упавшие замшелые стволы и сухие ветки, Сергей и Алина упорно шли к вершине. И вдруг: «Серёжа, стой! ты чувствуешь этот воздух?».
— Да, да, да! Так легко дышится! Как после грозы. Устроим здесь короткий привал и пойдём дальше.
— Может, тут родничок поблизости. Я поищу, — сказала Лина, расстилая пляжную сумку-коврик, без которой на природу никогда не выезжала, — садись, отдохни тут. Действительно: таким воздухом, навер-но, ещё Адам с Евой дышали — чистый озон.
Сергей устало опустился, достал клетчатый пла-ток, вытер лицо и глянул окрест. И тут ему показа-лось, что дубы, буйная растительность подлеска и трава на удивление зелёные, будто и не печальный август на календаре, а весёлый май. «До чего же тут классно!». Он бухнулся наземь, потонув взглядом в синеве небес, где кружилась стайка стрижей. Тут он спохватился: стрижи улетели ещё в начале августа! Ветерок принёс знакомый сладкий аромат, Сергей быстро перевернулся на живот: да, да перед ним во всей красе благоухали ландыши. Он достал из сумки свой диктофон и стал описывать аномальную при-родную метаморфозу. Только у недавно оттаявшей земли, обогретой ласковым солнцем, может быть та-кой, пробуждающий воображение аромат.
Алина вернулась: — Нет, родника я не нашла, но тут вроде бы… весна.
— Я заметил! И это удивительно и очень странно! Поднимемся ещё выше.
— Мне отсюда уходить не хочется, но интересно, что там дальше. Пойдём. — И они стали подниматься
в гору. — Ты слышишь, Лина, — это же скворец сви-стит, как хулиган.
— Не может быть! Скворцы давно в тёплых краях.
— Да, да — это скворец, я его ни с какой другой птицей не спутаю. А посмотри, какие тут папоротники! Прямо «затерянный мир!» Ты обратила внимание, что я совсем не запыхался.
— Да. Я тоже. Мне так хочется скорее добраться до вершины и посмотреть на окрестности, — и Лина, как в детстве, чуть не вприпрыжку устремилась в гору, он поспешил за ней, забыв о возрасте, о хронической астме и обо всём на свете — были только они и вол-шебная гора.
А вот и вершина с небольшой лысой полянкой, но панораму, к сожалению, закрывали плотные облака. Вокруг цвела земляника. И дружное тутти хора ис-полнителей весеннего оркестра, и ароматы разно-травья, и сочные весенние краски — всё это удивляло их и поражало одновременно. Внизу конец лета, здесь же…
Усевшись спина к спине, они, абсолютно ошара-шенные, упивались дарованной им вне очереди вес-ной. Сергей взял диктофон и вдруг… ясно увидел ос-новную сюжетную линию нового романа. Будто про-рвало плотину сознания: он стал почти скороговоркой наговаривать текст, говорил, говорил… без остановки. Эмоциональные диалоги главных героев, оригиналь-ные метафоры, кружевные переплетения фабулы, волнительные ситуации… Алина слушала, затаив дыхание. Она понимала, как важен для мужа этот его роман.
Чтобы ненароком не прервать творческий про-цесс, Лина тихонько встала, взяла фотоаппарат и пошла за чудесной редкой бабочкой. Вот они где вы-жили! Лина недавно писала такую красавицу акваре-лью. И тут вживую увидела её. Ну не чудо ли! Совсем рядом — вдруг: ку-ку, ку-ку. Но кукушка тоже перелётная птица и уже должна была направить свои крыла в далёкую Африку. Поменяв объек-тив на телевик, Лина принялась искать в кронах пернатых певцов. Многих она не знала, но фо-тографировала всех подряд. Вот жёл-то-золотистая иволга, вот поползень, скачущий вниз головой вокруг ствола сочно зеленеющей ольхи. Громадный майский жук, угодив прямо в объектив, свалился на землю, но тут же под-нялся и полетел дальше с громким жужжанием. Кузнечики залпами дружно выпрыгивали из цве-тущих трав. Вокруг, словно свежие краски на палитре — яркие брызги цветов. Снимая, меняя объективы, фотограф приседала, ложилась на живот в поисках лучшего ракурса. «Вот это кад-ры! Все просто ахнут, увидев такое!» От азарта, охватившего её, Лина потеряла счёт времени. Теперь ей захотелось снять лес на фоне тумана, застилавшего дали. Взгляд упёрся в белоснеж-ную субстанцию и вдруг… молоко стало редеть, как оттаивает под горячими пальцами окошечко в замороженном окне. Лина пристально вгля-дывается, забывая дышать. Что это? Этого не может быть! Её взору открылся вид… Нет!
Да! Она хорошо знала это место. Уже несколько лет они с мужем собираются туда поехать, но всё что-то мешает. Да, это греческие Метеоры – «парящие монастыри». Лина сразу узнала этот православный монастырский комплекс на вершинах причудливых скал. Место, где люди, отрёкшиеся от мирской жизни, молятся о судьбах христианского мира. Высота вер-шин там более 600 метров, но она-то в России! На горке не более 200 метров! Как такое возможно!? Взгляд уходил к горизонту через нереальное леонар-довское сфумато — волшебную дымку, которой так искусно владел этот в веках прославленный мастер. Вернувшись к первому плану, она разглядела крас-ные черепичные крыши главного храма. Вкрутив длиннофокусный объектив, Лина принялась снимать уникальное явление. «Сергей просто обалдеет!» Бо-же, она слышит звуки похожие на удары колокола! Но там нет колоколов! В мозгу всплыла информация, что в годы османского присутствия, турками был введён запретна колокольный звон. Тогда монахи для созыва братьев на молитву, прикрепили к стене доску и ко-лотили в неё металлическим билом. По коже побе-жали целой толпой крупные мурашки. Положив фо-тоаппарат на землю, она стала на колени, закрыла глаза: «Ослаби, остави, прости, Господи, прегрешения мои…» — стала читать покаянную молитву Алина. Она знала их всего две: эту, да Христову молитву: «Отче наш, иже еси на небеси…» — шептала она в каком-то экстатическом порыве, никогда прежде не испытанном ею. Закончив молитву, открыла глаза. Внизу на много километров простираются цветные квадраты кубанских полей, поселки и ближайшие станицы. Что это было? Что?
Лина просмотрела отснятые кадры – всё на ме-сте: вот они Метеоры – «парящие в воздухе»! Она поднялась и побежала к мужу. «Как он там?» Издали заметила его. Он лежал на спине, раскинув руки. «Боже! Ему плохо!?»
— Серёжа, Серёженька! – кинулась Лина к мужу, - что с тобой?
Счастливая улыбка украшала его, такое родное, с чеховской бородкой, лицо. Он открыл сияющие глаза.
— Алиночка, теперь я уверен, что закончу роман! — и потряс диктофоном, — вот тут весь костяк! Оста-лось добавить мышц и навести румянец, прописать второстепенные сюжетные ветви, — его взгляд увлажнился слезами радости. Все творческие мета-ния и муки позади, второй роман почти готов.
Лина присела рядом и обняла мужа.
— Ты молодец, дорогой, - твердила она. — Я ве-рила в тебя. — Сергей отрешённо улыбался. — Слу-шай, ты не представляешь, что я тут наснимала! — спешила она удивить мужа, — смотри.
— Подожди, очки надену, — он достал окуляры из кожаного очечника и стал рассматривать кадры.
— Да это же Метеора! Ты из журнала переснима-ла? Зачем ты мне их сейчас показываешь?
— Нет же, не из журнала? Я снимала сейчас, с натуры!
— Ты меня разыгрываешь, — он, похоже, оби-делся, — зачем?
— Да нет же, нет, я только что видела это своими глазами!
— Этого не может быть! Наверно, мираж ка-кой-нибудь! — предположил он, — пойдём уже вниз. Хотя тут так здорово, что и уходить не хочется.
Порхали с цветка на цветок яркие бабочки и про-зрачнокрылые стрекозы, птицы проносились над го-ловой. Воздух, напоённый звуками весеннего леса, ароматами дикой природы, заполнял лёгкие и питал каждую клеточку несказанным восторгом.
— Да, нам пора, — Сергей посмотрел на дисплей телефона, — уже вечереет. Мы провели на этой горке почти целый день и не заметили.
Спуск к машине занял не более получаса. Лес постепенно из весеннего превратился в привычно осенний. Исчезли насекомые, смолкли птичьи трели, выгорела трава и только иной раз хрустнет под ногой сухая ветка или прошуршит опавший лист. Они шли, молча, раздумывая о том, что с ними произошло.
— Алиночка, — неожиданно нарушил молчание Сергей, — а давай никому ничего не будем рассказы-вать, нам всё равно не поверят, примут за ненор-мальных, галлюцинирующих на пару.
— Да, наверно, и правда не стоит, — подумав, согласилась Лина с мужем.
В сумерках, сидя на террасе, запивая шашлык ароматным домашним вином, они переглядывались, загадочно улыбаясь, на что Олег заметил: — Вот я смотрю на вас и радуюсь, что вы не растеряли чувств, соединивших вас однажды. Вам как будто вечно семнадцать! Давайте выпьем за трепетную моло-дость наших чувств.
— За любовь!
Спали в ту ночь Лина и Сергей, как в далё-ком-далёком детстве, видели лёгкие сны. Утром, проснувшись на рассвете бодрыми и весёлыми, ни-чего не могли вспомнить. Пили кофе, кутаясь в шер-стяные пледы, и улыбались друг другу. Вскоре засо-бирались домой.
Распрощались с гостеприимными друзьями, по-обещали чаще навещать их и направились в город. Понеслись назад опустевшие поля, запылённые вдоль трассы лесополосы. Снова пробки, созданные вереницами большегрузов. Хорошо, что кондиционер успели отремонтировать.
Подъехав к городу, полчаса ползли черепахой в колонне таких же возвращающихся с выходных горо-жан. Поставили машину в гараж и вошли в своё уют-ное трёхкомнатное жилище — душное и до одури жаркое. Алина спешила скинуть фотографии на ком-пьютер, чтобы порадовать роскошными видами дру-зей и друзей её друзей в соц. сети.
Сергей растянулся на диване.
— Алиночка, подай страждущему глоток воды из холодильника. — Он надел наушники, приготовился прослушать намётки своего гениального, как он счи-тал, романа.
Вернувшись с запотевшим стаканом, Алина за-стала мужа с остановившимся взглядом в странном оцепенении.
— Что с тобой? Серёжа, что случилось, — тормо-шила она мужа за плечо, — что?
— Здесь ничего нет. Мой роман исчез. Пусто…
— Подожди, подожди, ты же можешь всё восста-новить в памяти?! Пусть не сразу, но вспомнишь.
— Не знаю! Не знаю я, — как в прострации отве-чал Сергей.
— Сможешь, сможешь, я уверена. На, попей. — Он пил, как ребёнок, держа стакан двумя, чуть дро-жащими руками.
— Тебе нужно отдохнуть с дороги. Ложись.
Уложив мужа, она метнулась к своему компьюте-ру, скорее посмотреть фото Метеоров. Но… ничего похожего не сохранилось. Ни бабочек, ни птиц, ни те-бе весенних цветов. Кубанские просторы — да, окрестные станицы — вот они и никаких намёков на какую-либо аномалию! Теперь она погрузилась в глу-бокий ступор. «Господи, да что же это? Что за мо-рок-то такой?» — вертелось в голове Алины. Она по-дошла и села рядом с Сергеем. Он понимающе по-смотрел ей в лицо: «Что? Пусто?». Она молча кивну-ла.
— Знаешь, что мы сделаем? — Алина вопроси-тельно смотрела на мужа. – Мы в пятницу снова туда поедем и во всём разберёмся.
— Да, — вымолвила Лина.
Утром, выпив дежурный кофе и покормив мужа, она отправилась на работу. Алина трудилась в худо-жественном салоне, торгуя материалами для творче-ства. Всю неделю мысли о необычном восхождении не покидали её. Она строила разные догадки и гипо-тезы, одну бредовее другой. Приходя домой, заста-вала мужа печатающим всплывающие в памяти рас-сыпавшиеся фрагменты, так гармонично скомпоно-ванные там, на той горе. К концу недели ему с боль-шим трудом удалось закончить только одну главу.
— У тебя получится, обязательно получится, — уверяла Лина мужа.
Супруги еле дождались пятницы. Выбравшись из города, покатили по горячему асфальту. С кондицио-нером путь показался лёгкой прогулкой. К Анохиным заезжать не стали, а сразу поехали в сторону маня-щей своей загадкой горы. Решили перед подъёмом заправиться, так как впопыхах проехали заправку. На АЗС Лина вышла размять ноги. В небе нарастал ро-кот. Над ними пролетел в камуфляжной раскраске вертолёт, рассыпая белые лепестки листовок. Лина давно такого не видела. Подняла одну бумажку.
В ней предупреждали местных жителей о том, что в здешних горах проходят военные учения и их просят не подниматься высоко за грибами или ягодами. По-дошёл муж с такой же листовкой, спросил: «Что ду-маешь по этому поводу?». Она пожала плечами. «Едем!» — решительно скомандовал Сергей. Про-ехав до конца гравийки, машина упёрлась в полоса-тый шлагбаум. Возле него стояли люди в форме, ко-торую Сергей не смог идентифицировать ни с одним известным родом войск. И тут Алина с мужем почти одновременно вспомнили, что никакого шлагбаума в тот раз тут не было.
— Давай выйдем, спросим, что тут происходит, — предложил, было, Сергей, но не успел он закончить фразу, как в стекло требовательно постучали и отры-висто предложили уезжать отсюда. Законопослушные граждане с трудом развернулись и молча, поехали вниз.
Уже на полпути к городу вспомнили, что не за-ехали к друзьям, но возвращаться не стали. Весь об-ратный путь чета провела в молчании.
И жили они дальше долго и счастливо. Время от времени, мысленно возвращаясь туда, на ту гору, в то райское царство буйной весны посреди уходящего, изживающего свой век удушливого лета.
               


РОДНИКИ ДЕТСТВА
Это было очень давно, когда мир вокруг казался невообразимо огромным, а время тянулось беско-нечно долго. Тогда, когда человек еще не задумыва-ется о будущем и не несет на себе груз воспоминаний о былых разочарованиях. Маленький человечек чув-ствует себя первооткрывателем, когда кажется, что мир только и ждет совершенных им открытий. И он действительно, на каждом шагу познает явления окружающей природы. Учится дружить, любить, жа-леть, сочувствовать, сопереживать — учится жить в этом огромном, непонятном мире. Это потом мы узнаём, что Земля — маленький голубой шарик, не-сущийся по отведенной ему орбите в ряду других планет солнечной системы.
Иногда я вспоминаю события из моего радужного, светлого детства. На душе становится тепло и одно-временно грустно.
На пустыре перед домом, где когда-то начинали что-то строить, а потом бросили, дети нашего двора, бегая по лужам, обратили внимание на одну из них. Лужица не пересыхала даже в самую-самую силь-ную-сильную засуху, хотя была такая небольшая — меньше самого маленького блюдца. В середине этой лужицы булькала, словно кипела, прозрачная вода. Нам, родившимся в городе, далеким от живой при-роды, очень хотелось, чтобы это был родник. Живой ключ. Наш родник, настоящий, который мы открыли! И никто из нас даже не сомневался в этом. Мы взахлеб о нем рассказывали и водили новеньких показывать его, как чудо.
Правда, позже, взрослые, умудренные житейским опытом, говорили, что это, скорее всего, водопро-водная труба проржавела от времени и продыряви-лась, а никакой не родник. Но нам не хотелось в это верить.
Очень дорогие воспоминания о детстве связаны с моей, давно уже покинувшей этот свет, любимой ба-бушкой. Когда меня привозили к ней на лето в село, она брала меня с собой за околицу собирать лечеб-ные травы. Я чувствовала себя там настоящим пер-вопроходцем. Отбежав от бабушки на большое, как мне тогда казалось, расстояние или свернув с тро-пинки, я попадала в совершенно дикую (в том не бы-ло никаких сомнений), нетронутую цивилизацией природу. «Тут до меня ещё не ступала нога челове-ка», — думала я. Сердце ликовало, я с упоением слушала звуки этой живой природы и восхищалась разнообразием трав и цветов.
Многие растения, с которыми знакомила меня бабушка Варя, запомнились на всю жизнь. «Вот, смотри, — говорила она, — это зверобой. Он лечит от кашля и от болей в желудке. А вот валериана. Из нее делают сердечные капли, её очень любят кошки и они даже могут помочь человеку находить эту траву в ле-су. А это мелисса, — показывала любимая бабуля, — она пахнет лимоном, помогает при бессоннице и успокаивает нервы, а мята - от головной боли. Жел-тый одуванчик излечивает желтуху, он своим цветом даёт людям подсказку». «И откуда она все знает?» — думала я тогда. Мне представлялось, что она вообще знает обо всем на свете. И отчего дует ветер, и отчего зимой идет снег, и почему птицы летают, а люди нет.
Последний вопрос меня в то время особенно за-нимал. «Как так, получается, - допытывалась мало-летка: во сне я летаю, а когда просыпаюсь, не ле-таю?» И моя дорогая старушка пересказывала, как могла, мифы и легенды о том, что очень-очень давно в доисторические времена, люди умели летать, по-тому что их души были светлыми и лёгкими, а потом разучились». В конце она всегда добавляла: «Ложись пораньше спать и тогда полетаешь».
Долго я летала во сне, лет до тридцати, а потом все реже и реже, пока совсем не разучилась. Жизнь, порой, жестоко может обрубить ангельские крылья. Сердце с годами, зачастую, черствеет, глаза пере-стают замечать красоты окружающего мира. Человек перестаёт удивляться. В небе он уже не видит бело-гривых лошадок, а лишь скопление паров воды, го-товых пролиться на землю, к тому же в самое непод-ходящее время.
Но как важно, несмотря на безжалостные удары судьбы, продолжать любить эту удивительную жизнь, не переставать восторгаться чудесами, творящимися вокруг, радоваться каждому прожитому дню. И тогда природа будет всегда подпитывать своей животво-рящей энергией человека, вернет утраченные силы, и мы не потеряем равновесие на очередном вираже нашего жизненного пути. Выдержим любые испытания и преодолеем любые препятствия.



Лепешка из тандыра
— Айда играть в футбо-о-ол! — позвал Ка-рим, и двоих русских братьев, словно, подбросила невидимая пружина. Дружной ватажкой мальчики по-мчались наперегонки к футбольному полю. Правда, никакого футбольного поля не наблюдалось — была просто бескрайняя степь. Вбитые в землю палки обо-значали ворота. Мячом своим дети гордились. Настоящий кожаный! Паша и Саша привезли его с собой из дома.
В обязанности всех детей и русских и казахских, входило: два раза в день, рано утром и вечером, накачивать ручным насосом из глубокой скважины воду для бессчётной отары серых овечек с чёрными мордочками. Вы спросите: «А как русские дети вооб-ще здесь оказались? и почему?». Да очень просто. В те годы пятнадцать республик, пятнадцать сестёр, (как величали поэты дружную семью народов) со-ставляли единую огромную и могучую страну СССР — Союз Советских Социалистических Республик. И люди жили бок о бок, как братья.
Паша и Саша со своими родителями проживали в Кустанае. Рядом с ними жили и учились в школе и казахи, и татары, и башкиры, украинцы, евреи...
Бывало, привезёт сосед полный воз арбузов к воротам, ребятня со всей улицы сбегается по-могать: встают цепочкой, передавая арбузы от одного к другому. Так и лежат потом они горой, никем не охраняемые. Дети могли выбрать себе арбуз, разрезать перочинным ножичком, съесть сладкую мякоть, а корки аккуратно сложить тут же. Хозяйка выйдет и не заругает, а молча от-несёт и скормит какой-либо скотинке.
С Пашей учился казахский мальчик Карим, а в классе Саши - его младший брат Мурат. Дома по соседству. Ребята вместе рыбачили, играли в войнушку, в индейцев, купались в речке. Ходили на колхозную бахчу за арбузами. А выбирать самые спелые их научила лошадь Звёздочка, которая обычно паслась неподалёку. Только ко-няга зайдёт на бахчу, как мальчишки начинают следить за ней. Вот она подошла к одному ар-бузу, понюхала, пошла дальше. Другой прове-рила. Тоже не понравился. У третьего задержа-лась, стукнула копытом. Арбуз раскололся. Мальчишки с криками вскакивали и прогоняли Звёздочку подальше. И вот этот арбуз всегда оказывался самым сочным и сладким. Причем Звёздочка выедала сладкую мякоть, а овцы и козы доедали корки.
 Карим и Мурат смуглые и черноволосые от рождения, за лето становились ещё темнее. Только зубы белели на широкоскулых лицах. Паша и Саша, наоборот — белокожие и бело-брысые. Белобрысые — это когда не только го-ловы белые, но даже брови и ресницы. Несмот-ря на непохожесть, мальчики дружили. В школе стояли друг за друга горой.
Неделя, как начались летние каникулы. Ка-кую радость испытывали дети в эти дни. Впере-ди три месяца — это целых девяносто два дня! Бесконечно долгое счастливое время. ЛЕТО! Это так здорово! Как-то вечером семья Паши и Саши сидела за ужином и мать принесла к столу в большой миске горячие, вкусно пахнущие манты. Отец, прижав к груди хлеб, отрезал первый ломоть. Распахнулась дверь и вошёл отец Карима и Мурата — дядя Азат. Он был невысокого роста, смуглый, с узкими глазами. Поздоровался. Отец пригласил соседа к столу.
— Спасибо, некогда, собираться надо, — начал дядя Азат, — я вот завтра своих отправ-ляю к деду с бабкой на всё лето. Вместо пио-нерского лагеря. Пионеры же должны помогать старикам. Вот и пусть посильную помощь при-носят. Не хотите ли отпустить Пашку с Сашкой? Вместе носились бы по степи. Там ещё дети моих братьев. Скучно не будет.
Мальчишки сидели, забыв дышать. Они и мечтать не могли о такой великолепной пер-спективе. Всё лето без книжек, таблицы умно-жения и заданий на каникулы! Потом они спохватились и разом загалдели: «Отпустите, отпустите, мы будем помогать! Мы всё сделаем, что скажут! Мы будем слушаться старших! Ну, пожалуйста, пожалуйста!». Родители перегля-нулись.
— Ну, ладно, поезжайте. Только книжки возьмите, что задали прочесть.
— Конечно, возьмём! Обязательно!
— Рано утром заедет мой брат на грузовике и всех нас заберёт. Будьте готовы, — преду-предил Азат.
Пашка и Сашка чуть не крикнули по-пионерски: «Всегда готовы!» — и рванулись в свою комнату собираться.
— Стоп, стоп, стоп! — остановил мальчишек отцовский окрик. — А ну-ка, за стол! Поешьте, а потом будете собираться.
 Тарелки опустели в два счёта. Пашка вы-скочил из-за стола и нырнул под кровать. Лишь босые ноги с грязными пятками остались снару-жи на самотканом полосатом половике.
— Папа, а можно мы возьмём с собой фут-больный мяч? — спросил Пашка, выбравшись с мячом из-под кровати.
— Можно, только не пробейте.
Что ещё собирать, они не знали. Мама при-несла чемоданчик, с которым отец ездил в ко-мандировку, и положила в него брюки, рубашки, носки, по двое трусов и по две майки и два ва-фельных полотенца.
Отец поставил в центре комнаты табуретку, достал машинку и сказал: «Приступим к сдаче шерсти государству. Давайте! Первый пошёл!» Отец часто подшучивал над мальчишками, называя так процесс подстригания сыновей.
Через полчаса, оболваненные, с головами круглыми, как мячики, они искупались, почисти-ли зубы. Лёжа под одной простынёй, мечтали о лете в степи. Их мечта незаметно перебралась в сны. Пашке снились пустынные прерии, стада бизонов, индейцы с боевой раскраской и их вождь, очень напоминавший папу Карима и Му-рата. Такой же смуглокожий, только с перьями на голове. Сашке привиделись бесстрашные ковбои и несчётные табуны мустангов. Он на красном коне в широкополой шляпе, в куртке с бахромой охотился на огромного бизона. На всём скаку Санька перепрыгнул на его спину, тот подкинул его и он полетел, раскинув руки, прямо в небо... и…превратился в орла.
По первому же сигналу будильника мальчики вскочили, будто солдатики, заслышавшие звуки походной трубы. Вообще-то они были большие любители поспать — «сдавать экзамены на по-жарника», — как говорил отец. Только, когда им предстояло какое-то важное дело, например, рыбалка, они могли хоть совсем не ложиться. В маечках и одинаковых синих сатиновых труси-ках, мальчишки помчались к умывальнику.
— Дети! Быстрее! Сейчас машина подъедет! — торопила хлопотавшая у плиты мать. Вкусно пахло. Через пять минут уже одетые братья, уплетали за обе щеки мамины оладьи, запивая топлёным молоком с румяной запечённой аппе-титной корочкой - каймаком. В тряпичную сумоч-ку мать сложила оставшиеся оладьи, варёные яйца, пучок зелёного лука. Ещё буханку хлеба, бутылку молока и кулёчек конфет, называемых детьми «собачья радость». «Вот, возьмёте с со-бой в дорогу. Ехать долго. Успеете три раза проголодаться», — предупреждала мать сыно-вей. «Держитесь крепко, чтобы вас не вытрях-нуло, как картошку — поедете в кузове». «Бе-регите себя! два ноль», — сказал напоследок отец, намекая на их голые круглые головешки.
И вот у калитки зарычала, фыркнула и оста-новилась бортовая машина ГАЗ-51. В ней уже сидели Мурат и Карим и в два голоса орали, тревожа соседских собак: «Пашка! Сашка! Вы-ходите!» — и ребята, дожёвывая на бегу зав-трак, схватив чемоданчик и сумку с продуктами, рванули на улицу.
— Щётки-то зубные взяли? — крикнула вслед, вытирая руки о цветастый фартук мать. Она посмотрела на умывальник. Конечно, за-были. Круглую коробочку с зубным порошком и щётки она завернула в «Пионерскую правду» и побежала к машине.
— А книжки положили? — напомнил отец.
— Ой, забыли!
Какие книжки? Скорее вырваться на волю!
Мать снова метнулась в дом.
В это время Карим и Мурат, свесившись че-рез борт, протягивали руки своим друзьям, что-бы помочь им забраться в кузов. С ловкостью шустрых мартышек дети запрыгнули в машину. Отец подал чемодан. Мать протянула свёрток с зубными щетками и книгами.
Тайком перекрестила. Отец Карима и Мурата забрался в кабину. Грузовик загромыхал и тро-нулся.
— До свидания!
Дети смеялись от радости и махали родите-лям.
Ехали они действительно долго. К вечеру небо окрасилось оранжевыми и малиновыми красками. Вокруг, сколько хватало глаз, бес-крайняя степь. Показалась отара овец и одино-кие, будто игрушечные, юрты посреди степи с редкими небольшими кустиками. Машина сбро-сила ход и тихо подкатила к жилищу кочевников. Приехали.
Из большой юрты, откинув войлочный полог, вышла бабушка в длинном желтом платье и ко-ричневой безрукавке, расшитой узором, напо-минающим бараньи рога. На голове у неё в виде чалмы был намотан белый платок. За ней пока-зался дед, с коричневым лицом в мелких мор-щинах. В тёмном халате и сапогах, с большой сучковатой палкой. Голова у деда лысая и только над верхней губой двумя сосульками, желтоватые усы. Из другой юрты выбежали разных возрастов дети в трусах и тюбетейках. Девочки постарше в длинных платьицах. Братья не сразу сосчитали, сколько всего детей здесь было. Они спрыгнули с машины. Ноги дрожали, в ушах всё еще гудел мотор. Им стало даже немного страшно от первозданного простора и тишины. Крошечными муравьями почувствовали они себя под этим огромным небом. Стояли, взявшись за руки. Карим и Мурат побежали приветствовать братьев и сестёр. Дядя Азат с братом выбрались из кабины, поздоровались со старухой и стариком. Подозвав всех детей, что-то сказали по-казахски, показывая рукой в нашу сторону. Затем Дядя Азат по-русски при-нялся знакомить Пашу и Сашу с местными. Но братья только через неделю выучили непри-вычные для них имена казахских мальчиков и девочек.
Самой старшей здесь была девочка лет семнадцати, две другие, наверно, по десять и восемь, а младшей лет шесть. Мальчишек трое, плюс четверо приехавших — настоящий пио-нерский отряд. Дядя Азат и его брат обняли де-да и долго с ним разговаривали, старик кивал тёмной лысой головой. Потом они, попив чаю под навесом, простились и поехали обратно. Мальчики остались посреди степи у чужих лю-дей.
Огромный раскалённый шар опустился за синими холмами, наступала ночь. Дед с бабкой ушли в большую юрту. Аборигены окружили двух белокожих. Старшая девочка объяснила брать-ям, что спать они будут в юрте для мальчиков, пожелала спокойной ночи и, увела сестёр в девчачью юрту. Карим и Мурат повели их в дру-гую. Братья закинули в угол свой чемодан, сумку с книгами, зубными щётками, порошком. И вспомнили об этих вещах только в день отъезда домой.
Присутствие друзей успокоило их. Скинув сандалии, дети улеглись на толстом войлоке, прямо на полу юрты. После долгой дороги гуде-ло в головах и, казалось, что они всё ещё кача-ются и подпрыгивают в кузове. Но очень скоро все мальчики спали, как ангелы — пятеро смуг-лых и двое белых. В ту ночь Сашке и Пашке ни-чего не снилось.
Утром братьев разбудило чьё-то ворчливое бор-мотание и громкое блеяние. Они поднялись, протирая заспанные глаза. Старый дед, тыкая клюкой в ступни спящих детей, что-то говорил по-казахски. Карим тоже проснулся и, ответив деду, начал тормошить Мурата. Братья вопросительно смотрели на него.
— Пора вставать, овцам воду накачивать, — напомнил мальчик обязанности гостей.
— Ах, да! Мы совсем забыли.
Малышня осталась досматривать свои дет-ские сны, а друзья принялись за трудную для них работу. Они по очереди качали воду ручным насосом. Вода текла в поилки, сооружённые из разрезанных вдоль железных труб большого диаметра. Воду набирали утром и вечером. Че-рез неделю ребята привыкли и не так сильно уставали, как в первые дни. Отара пришла на водопой. Овечки, опустив чёрные мордочки, долго пили холодную воду. После утреннего водопоя дед угонял их на пастбище.
 Бабушка Фариза вышла из своей большой юрты и хлопотала у тандыра, устроенного тут же под открытым небом. Старшие девочки помога-ли ставить посуду на длинный стол из струган-ных досок с лавками по бокам. Мальчиков по-звали за стол. Старушка говорила, обращаясь к Саше и Паше, на её коричневом лице вокруг глаз лучились морщинки.
— Что она говорит? Мы не понимаем.
— Да она удивляется, какие вы белые. Ред-ко таких людей видела.
И братья улыбались старой бабушке. Она налила им по чашке душистого чая и положила по куску горячей лепёшки. Мальчишки макали хлеб в мёд, запивали чаем и им казалось, что ничего вкуснее они ещё не пробовали. После завтрака их отпустили досыпать.
Солнце поднялось над горизонтом и пошло привычным маршрутом. Когда выспавшиеся мальчики проснулись, в юрту заглянула старшая девочка и попросила их наносить воды в боль-шущий казан. Бабушка разжигала очаг, старшие девочки раскатывали тесто. Дед сидел рядом. Карим подвёл братьев к деду, заговорил и, по-казав на них пальцем, назвал их имена. Дед повысил голос и хлопнул Карима по протянутой руке. Братья испугались: «Чего это он дерётся?»
— Да, это он ругается, что я указательным пальцем на вас показал. Нельзя, говорит.
— Саша и Паша, — повторял дед имена братьев. Он подозвал всех детей и стал назы-вать их по именам. Самую старшую девочку звали Айгуль. Тогда они только и запомнили одно это имя.
По-русски говорили лишь дети школьного возраста. Старики и малыши понимали, но не говорили. Айгуль позвала всех за стол. Она рассказала братьям, что уже окончила школу и поступила в институт в Алма-Ате. Хочет быть историком.
В глубокие глиняные миски бабушка Фариза клала варёное мясо и наливала бульон с кусоч-ками раскатанной сваренной в бульоне крупной лапши.
— Это наше национальное блюдо — бе-шпармак, — сказала Айгуль, — переводится как — пять пальцев, потому, что его едят руками. Миска — каса, а бульон называют — сорпа. Приятного аппетита, мальчики. — Перед каждым стояло ароматное кушанье, но братья не знали: правда ли можно есть руками или Айгуль пошу-тила. Мурат, сидящий рядом с дедом, накло-нился и подул в миску. И в ту же секунду схло-потал по губам. И снова дед недовольно забор-мотал, качая головой.
— Чего это он тебя треснул? — спросили, пере-пугавшись, братья.
— Сам не знаю.
— Дедушка говорит: следует подождать, пока блюдо само остынет, потому что охлаждённая дутьём пища становится плёвой и завязывается в желудке беспокойной язвой. Да вы его не бойтесь! — сказала Айгуль — он добрый, только хочет, чтобы мы не за-бывали вековую мудрость наших предков.
Не успела она это произнести, как дед отвесил хороший подзатыльник Уржану, за то, что тот взду-мал, зевая во весь рот, потягиваться за столом.
— Некультурно потягиваться за дастарханом. Воспитанный человек так себя не ведёт, — объясни-ла Айгуль.  Кушайте, уже не горячо.
Паша и Саша, глядя на других, принялись есть мясо, запивая вкусным бульоном. Потом бабушка за-варила в казане плиточный чай. Снова поставила мёд и лепёшки. Пашка и Сашка так наелись, что откусив их пару раз, положили на стол, собираясь встать, пере-хватили на себе суровый взгляд деда и сели на ме-сто, вопрошающе глядя на Айгуль.
— Прикоснувшись к куску хлеба, его нельзя оставлять недоеденным — не то долю свою недопо-лучишь.
Пришлось братьям доесть свои порции лепёшки. Тем более такой вкусный мёд они никогда не пробо-вали. Доев до крошки, мальчишки поднялись из-за стола, поблагодарили и пошли играть. Девочки оста-лись мыть посуду.
С утра до вечера дети играли в каза-ков-разбойников, войнушку, салочки...  Одним сло-вом — веселились.
Мальчишки пытались подглядывать за де-вочками. Сашка первый освободился от утрен-ней работы и хотел пойти поспать, но переду-мал. Он нашел небольшую щель в юрте дево-чек, ползком подобрался и прильнул одним глазом. Юрта — как на ладони. То, что он уви-дел, поразило его. Айгуль позвала бабушка и девушка стала раздеваться. Она сняла с себя ночнушку и предстала перед Сашкиным взором совсем голая. Он увидел маленькие груди с ро-зовыми сосками. И только перевёл взгляд в низ живота Айгуль, как получил весьма ощутимый удар по спине палкой. Дед стоял рядом, кричал, ударив мальчика опять. Третьего раза не было, потому, как Сашка уже удирал со всех ног. Пе-ред обедом он просил прощения у девушки и больше никогда не занимался таким постыдным делом.
Вечерами Айгуль рассказывала детям ле-генды и казахские сказки. О славных батырах, о мудрых правителях, об их жизни и подвигах. Сидеть у костра под бескрайним пологом звёздного неба и слушать сказки — это так здо-рово!
Рассветы сменялись закатами. Степь совсем выгорела на солнце. Дети потеряли счёт дням. Наступил август. Приближалась осень.
Однажды после обеда раздался приближа-ющийся рокот машины. Она казалась маленькой игрушкой, за которой клубился хвост жёлтой пыли. Подъезжая, машинка становилась больше и больше. Это дядя Азат приехал, чтоб забрать их домой. Скоро в школу. Дети долго проща-лись. Самая маленькая девочка, отозвав Сашку в сторону, протянула ему подарок, и что-то пролепетала. Это оказалось красивое пёрышко с разноцветными пятнышками. Сашка даже не мог предположить, какая птица его обронила. Айгуль положила в сумку две ещё горячие лепёшки.
Наконец обнимашки закончились, русские братья со своими казахскими однокашниками уселись в просторном кузове, держась за край борта, и… В путь!
К вечеру машина въехала на родную улицу. Сашка и Пашка ещё издали заметили мать у калитки. Они вскочили и замахали руками. Мама радостно отвечала сыновьям. Соскочив с ма-шины, мальчишки кинулись к матери. Она об-нимала детей и целовала: «Как вы загорели! А что у вас на головах?! Вороньи гнёзда, да и только! Сейчас я вас выкупаю и за стол, запы-лились, пока доехали, — приговаривала она.  Ну, пойдёмте же в дом!»
После того, как сыновья выкупались, мать решила постирать их майки и трусы. Но… к большому удивлению ткань просто разлезлась в её руках. Солнце выжгло не только волосы, но и их немудрёную одежду. Мама открыла чемо-данчик со сменным бельём и ахнула. Как сло-жила она детям сменку стопочкой, так она и пролежала всё лето! «Вы что, ни разу ни пере-оделись? А вы там вообще купались?», — до-пытывалась она.
— Конечно, купались! В поилке для овец. Знаешь, ма, как здорово! Лежишь в воде, смот-ришь на облака…Жуёшь вкусную лепёшку…».
И вот этот вкус лепёшки из тандыра, пыль-ный запах полыни, дымок костра под бездонным небом в степи, братья унесли в свои взрослые жизни, как самые бесценные сокровища из дет-ства.



МАРТА И АСТА
Помню, в детстве я не испытывала большой любви к кошкам, как многие мои подружки. Те вечно возились с блохастыми котятами. Сооружали из кар-тонок домики на лестничной площадке нашей трех-этажки, кормили молоком из блюдечка. Часами наблюдали за этими расползающимися мелкими пи-щалками. Нет, я этим не болела. Я мечтала о собаке. Но у меня вдруг появилась кошка. Мне в тот год, ле-том, исполнилось тринадцать лет. На Восьмое Марта мамина кума подарила нам красивую ангорской по-роды маленькую кошечку. Со словами: «Трёхцветная кошка приносит в дом счастье», достала пушистое чудо из сумки и вручила мне. Мурлыка оказалась со-вершенно ручной, немного посидела у меня на коле-нях, позволила себя погладить, спрыгнула и пошла обследовать новое место жительства.
С выбором клички я не парилась, как сейчас вы-ражаются подростки — Назвала Мартой. Кошка была — просто Афродита в своём царстве. Она быстро за-воевала сердца большинства обитателей нашего двора. Стоило вынести её на улицу, как тут же вокруг собиралась шумная девчачья ватажка - каждому хо-телось подержать на руках, потискать, прижать к себе эту милашку. И вот, как-то раз подходит ко мне де-вочка из соседнего двора. Она училась в нашей шко-ле, примерно моя ровесница, но имени её я не знала, хотя часто видела проходящей мимо с собакой на поводке и завидовала. Так вот, подходит ко мне эта девочка и говорит: «А давай с тобой поменяемся: я тебе Асту, а ты мне свою кошку». Я пожала плечами, а внутри уже кричала: «Да, да! Здорово!». «Ну, хоть на время», — канючила девочка. Как благоразумная дочь своих родителей, я пролепетала: «Надо спро-сить разрешения у мамы с папой».
В то время мы впятером жили в двухкомнатной распашонке — так в просторечии называлась плани-ровка нашей квартиры; с залом, перегороженным шифоньером, с маленькой кухонькой и совмещённым санузлом. Родители, я с братом и старенькая мамина мама. Она уже не вставала после инсульта. К ней приходила медсестра с банкой пиявок и сажала их на бабушку. Я не могла это выносить и выбегала из до-ма. Так было жалко бабулю! Часто приезжала скорая. Родителям приходилось нелегко. Но они, к моему удивлению, позволили произвести обмен питомцами. Так у меня появилась Аста!
Гордая, я выводила Асту на прогулку, но скоро от гордости не осталось и следа. Стоило собаке заме-тить кошку, она тянула так, что один раз, споткнув-шись, я пропахала коленками по асфальту. Кстати, Аста, была уже не молодая псина. Принадлежала она к породе «боксёр» с купированным по всем правилам того времени хвостом, с чёрной слюнявой пастью. Название-то какое боевое — боксёр. Однако, добрее и миролюбивей создания, наверное, не существовало среди мутировавших потомков древнего волка. Когда этот рыжий тюфячок неожиданно приваливался ко мне горячим боком, я не всегда удерживала равно-весие. Больше всего мне не нравилось то, что Аста, виляя обрубленной сарделькой, всегда лезла с по-целуями. Меня всю аж передёргивало, я бежала умываться, но терпела. На аппетит скотинка не жа-ловалась — сметала всё подряд за четверых и потом ещё, громыхая, долго вылизывала миску.
По вечерам, когда семья готовилась ко сну, соба-ка тяжко вздыхала. Эти вздохи, казалось, шли из са-мого нутра собачьей души, как из обременённого тя-жёлыми думами человека: «О-хо-хо! Жизнь моя, со-бачья!». «Может, она скучает по своей девоч-ке-хозяйке?», — думала я и жалела её. «Надо ме-няться обратно». И через три недели всё возврати-лось на «круги своя», то есть, Аста вернулась к своей хозяйке, а Марта — ко мне. Кстати, у девочки к моей ласковой кошечке почему-то не возникло большой привязанности. Она показала мне царапины на руках, будто даже сердито сунула Марту мне в руки, взяла поводок собаки и ушла. Обернулась только Аста.
Сначала Марта немного дичилась, но потом, обойдя квартиру, успокоилась и всё стало как прежде. Братишка очень обрадовался. Он придумал ей новое развлечение. Взяв пустой шуршащий пакет из краф-товой бумаги (тогда сахар продавали в таких серых пакетах), брат расправлял его на лакированном полу и пускал кошку. Разбежавшись, она ныряла в пакет головой и скользя по паркету, ехала до стены. Иногда мальчишка связывал ей попарно лапы: то передние с задними, или переднюю с передней, а заднюю с зад-ней. Марте понравились новые забавы. Казалось, кошка не воспринимала это как мучение, никогда особо не возмущалась. Лежала связанная, потом поднималась и, упав, укоризненно смотрела на ша-луна, а тот покатывался со смеху. Воистину: «Смешно дураку, что уши на боку». То, бывало, угостит ириской. Кошка брала ириску и пыталась жевать. Конфета прилипала к острым зубам, и Марта начинала отку-да-то из-за уха доставать предмет, создающий в па-сти непонятный дискомфорт. Я ругала его, на что брат отвечал: «Да, ладно! Мы же играем. Ей нравится». «Вынеси лучше на улицу, пусть травки пожуёт», — просила я.
Вот тогда-то и появилась эта пожилая женщина. Маленькая, сгорбленная с коричневым личиком, по-хожим на печёное яблоко. Бабуля жила в соседнем доме и, по слухам, была заядлой кошатницей. Когда она впервые увидела мою кошку, просияла смор-щенным личиком и расплылась в младенческой без-зубой улыбке. «Ой! Какая кошечка! Какая красивая кошечка! Трёхцветная!». На следующий день она по-просила подарить ей Марту. «У меня восемь котов разных мастей, но такой — ангорской красавицы ещё нету. Она будет у меня королевой: спать на шёлковой подушечке, есть самый лучший кусочек», — с пафо-сом в голосе произнесла старушка. Я отказалась. По-том она предлагала деньги. Я отказалась. Дальше — больше. «Всё равно она будет моя! Я у тебя её укра-ду!» — пообещала назойливая полоумная старуха, погрозив, как сказочная ведьма, скрюченным паль-цем.
«Марту свою теперь ни на что не променяю и ни-кому не отдам. Ведь она не только красивая, но ещё и умненькая», — думала я. Однажды кошка забралась на столб — опору для верёвок, на которых сушили бельё и выколачивали ковры. Сейчас только в част-ном домовладении можно увидеть площадку с бель-евыми верёвками. Сидит моя Марта на самой верхо-туре, а слезть боится. Жалобно мяучит, глаза перепу-ганные, как две луны в полнолуние. Я, надо при-знаться, сама растерялась, да и детвора вокруг вол-нуется. Все зовут наперебой: «Марта, Марточка, кис-кис-кис!» Ни в какую. На выручку пришёл мой младший братишка. Он метнулся в дом и притащил простыню. Дети тут же сообразили, что к чему: растя-нули простынку и, кошечка прыгнула вниз — поняла, что это её спасение.
Прошло время, старая вымогательница стала забываться. К тому же я получила ранение.
Прямо перед нашим домом зарастала сор-няками заброшенная стройка. Замороженное, как сказали бы сейчас, строительство на нуле-вом уровне. В вырытый котлован когда-то уло-жили монолитные бетонные блоки и забыли про них. Кое-где даже уже подрастали молоденькие деревца. Дети часто играли там. Особенно мальчишки. Антураж для игры в войнушку  лучше не придумаешь. Да, дети тогда ещё иг-рали в такие игры. Брат — отважный командир, обвешанный игрушечными пистолетами и дру-гим самодельным оружием. Мы бегали по пли-там, перепрыгивали, прятались за ними, сорев-нуясь в скорости и ловкости.
Одним жарким июльским днём поднялся ве-терок, нагнал мрачных тучек и те, как им и по-ложено, пролились быстрым дождичком. Дождь прошёл, будто куда-то торопился. Снова заиг-рало солнышко, заискрились зеркалами мутные лужицы. И, естественно, ребятня (современным детям этого не понять) отправилась мерить лу-жи. Какое это блаженство шлёпать босыми но-гами по тёплым, как парное молоко, лужам! Но меня в тот день поджидал «капкан». Бывало, на стройке по вечерам собирались местные пьян-чужки. Распивали то, на что хватало денег: пиво, портвейн, Солнцедар, настойку боярышника. Мальчишки, если бутылки нельзя было сдать, устраивали тир: ставили их в ряд на бетон и сбивали камнями. Вот осколок такой бутылки и поджидал меня в мутной луже. Все до одного пальцы ноги оказались подрезанными. Я заора-ла от боли и, опираясь на плечо подружки, по-скакала на одной ноге домой. Пока отлёжива-лась, моя Марта и сгинула. Брат вынес во двор погулять и забыл про неё. То ли старая ведьма действительно украла, то ли та девочка — хо-зяйка Асты, или случайный прохожий прихватил ручную ласковую, трёхцветную, приносящую счастье, кошечку.
Помню, я долго сидела на крылечке с за-бинтованной ногой — плохо заживали порезы. Соседка тётя Галя стала приносить мне книжки: то Грина, то Герберта Уэллса, то Беляева. С тех пор и на всю жизнь я полюбила чтение.
Во взрослой моей жизни были ещё коты и собаки, но почему-то чаще других, вспоминаются Марта и Аста.



УРОКИ ФИЗИКИ
Урок первый
В конце прошлого века... Как же непривычно это пи-сать: «В конце прошлого века». Будто речь пойдёт о каких-то исторических, судьбоносных для страны со-бытиях. Но нет. Всего-навсего речь идёт о двух школьниках и их родителях.
В микрорайоне Черёмушки жили-дружили два мальчика: Валёк и Жека. Валёк жил с роди-телями и старшей сестрой на первом этаже, а Жека с родителями и младшим братом — на пятом. Они учились в одной школе и, обычно, Жека заходил за Вальком и они вместе шагали вначале в первую смену, потом подросли и стали ходить во вторую. После школы или перед школой гоняли в футбол, бегали по заброшен-ной стройке с самодельными саблями, пистоле-тами. В то время полки магазинов игрушек ещё не ломились от китайского ширпотреба, как сейчас. В непогоду друзья играли дома то у од-ного, то у другого и, бывало, так увлекались, что совершенно забывали про уроки.
Их родители тоже дружили, особенно отцы. Их связывала любовь к шахматам и напиткам значительно крепче кваса. К седьмому классу и мальчики уже успели попробовать вкус пива.
Однажды вечером отец Жеки — Николай, спу-стился на первый этаж за сыном. Баскетбольного ро-ста, с огромными ручищами и явно обозначенным пивным животиком. Работал Николай шофёром. Отца Валька, как ни странно, тоже звали Валентин. То ли мать Валька так любила мужа, то ли это имя ей уж очень нравилось, но она и сына им нарекла. Отец Валька — коренастый крепыш, широченный как шкаф в плечах, трудился на стройке. И столяр, и плотник, и вообще — мастер на все руки. Успевал всюду.
В тот памятный день на стройке была получка и, естественно, Валентин заявился домой навеселе. От традиционного ворчания жены его спас звонок в дверь.
— О, сосед! Здорово, Николай!
— Привет, Валентин! У вас мой старший оболтус? — спросил Николай, дохнув перегаром.
— Да, вон солдатиками заставили всю комнату.
— Слушай, а может партию сыграем, пока моя Нинка ужин соображает. А пацаны пускай ещё поиг-рают.
— Ну, давай.
Жена Валентина сидела с ногами на диване и, будто молотилка, грызла семечки. Приятели сели  в кухне. Расставили фигуры. Белые начинают... И не-заметно, за игрой между ними зашёл спор о том, кто из них сильнее физически. Валентин стал хвастать, как однажды чуть не задушил на спор овчарку.
Само собой, трезвый на такой подвиг не отважит-ся.
— Я придумал, — вдруг воскликнул Валентин, — давай устроим соревнование!
Он мигом сгрёб фигуры в кучу, смёл их в коробку, и, закатав рукав, поставил локоть на стол.
— Кто кого?
— Идёт! Пацаны! — позвал Николай детей, — идите, будете судьями.
Мальчишки прибежали. Им стало интересно чей же отец сильнее?
Николай также освободил руку и они начали. Же-ка нисколечко не сомневался, что его отец победит, но, как ни странно, отец Валька раз за разом клал ру-ку Николая на стол. Как тот ни старался, как ни напрягался, побеждал Валентин. Николай уже по-краснел, как рак в кипятке, но не мог смириться, что какой-то коротышка сильнее его. Видно, махать топо-ром или молотком не то же самое, что крутить баран-ку, сидя на пятой точке. Обидно стало перед сыном Николаю, что этот недомерок его поборол, и надо же было достойно выйти из создавшегося положения.
— А давай по-другому, — предложил он.
— Да по-любому я сильней тебя, — усмехнулся Валентин.
— Давай сядем на полу спина к спине, и кто кого перетянет? Проигравший ставит бутылку.
— Замётано!
Тут надо сделать небольшое отступление и рассказать, что совсем недавно Валентин настелил в зале и спальне паркет. Вручную без машинки отциклевал, обливаясь потом и сам вскрыл несколько раз специальным лаком. Чуть не угорел. Детям очень понравился такой пол. Раньше Валёк со старшей сестрой натирали его оранжевой мастикой. Надевали на ноги щётки и, как водомерки по поверхности воды,
скользили по гладкому паркету. Теперь светлые паркетины, уложенные ёлочкой, блестели, словно накрытые стеклом.
Воодушевлённый скорой и окончательной побе-дой (а он в ней был уверен на все 100), и предвкушая вожделенную награду, Валентин не мог не согла-ситься. Сказано-сделано. В кухне места мало. Здесь ноги Николая не поместятся. Прошли мужики в зал, сели на пол. Мальчишки рядом отчаянно болеют за своих отцов. Мать глянула на них поверх очков и, по-жав плечами, вернулась к семечкам. Упёрлись два быка друг другу в спины, зацепившись локтями. Начали. Оба покраснели от натуги. Возились не долго. Не прошло и пары минут, как «дубина стоеросовая» скрипнула и повалилась на бок. Хрустнуло что-то в пояснице у Николая.
И всё. Не может встать на ноги. Чуть не кричит от боли. Еле-еле поставил Валентин колосса на глиня-ные ноги. Поставить-то поставил, а вот сдвинуться с места Николай не в состоянии. Одну ногу оторвёт от пола, а поставить не может, так и стоит... И пришлось победителю тащить на себе побеждённого на пятый этаж. Лифтов тогда в пятиэтажках не строили. Тянет коротышка великана, как муравей дохлую гусеницу, а сзади идут их сыновья, и говорит Валёк Жеке:
— А ты помнишь, физик нам рассказывал, что масса тела и вес тела — это не одно и то же?
— Да-а-а, — протянул Жека, — что-то припоминаю...


Урок второй
Однажды в январе, во время зимних каникул вышли друзья во двор. Снежку за ночь привалило! Изо рта пар! Натянули мальчишки варежки и взялись малышам снеговиков лепить. Смотрят, вышел Жекин отец с ворохом ковров, раскидал их на свежевыпав-ший снег ворсом вниз, повозил туда-сюда, туда-сюда и повесил на бельевые верёвки. А рядом стоял гараж, где обреталась его старенькая Победа. Распахнул Николай гараж, бросил в смотровую яму ватник, за-ткнул за пояс, как партизан гранаты, плоскогубцы и разводной ключ и залёг под любимой машиной, забыв про всё на свете... и про ковры, в частности.
Когда жена Нина прокричала с балкона, словно боцман, сложа руки рупором: «Коля, выбей ковры, а то уже темнеет!», Николай, словно медведь из бер-логи, медленно вышел из гаража, взял для какой-то ему одному известной цели хранящийся там дрын, и принялся колотить разнесчастные паласы, гордо именуемые коврами, видимо вымещая злобу на строптивую Победу, с которой провозился целый день. А морозец к вечеру, как это ни банально, — крепчал.
Синтетические паласы, промёрзнув, по закону физики, как потом поняли друзья, перешли из мягкого состояния в твёрдое и, естественно, в результате механического воздействия треснули и лопнули в не-скольких местах. Николай, здоровенной ручищей по-чесал затылок, что-то пробурчал, собрал ошмётки в кучу и попросил сына с другом помочь дотащить этот хлам на пятый этаж.
Валёк нес остатки паласа и думал: «Ну правиль-но: если тело находится в твёрдом состоянии, то мо-лекулы в нём располагаются на близком расстоянии. Вот, допустим, мы с Жекой молекулы. Твер-до-натвердо сцепились, а кто-то возьми, да и шанда-рахни по нам палкой, конечно, мы разлетимся в раз-ные стороны».
Как увидела мать Жеки, что её муж сотворил с коврами, возмущённо закричала: «Что ты наделал?! Да что же это такое?!» Но бушевала она не долго. Стоило Николаю раз гаркнуть, а голос у него был со-ответствующий, жена сразу стихла.
Со временем, как хорошая хозяйка, у которой ни-чего зря не пропадает, мама Жеки, наделала из остатков паласов кучу маленьких ковриков и коврич-ков: и в ванную, и в туалет, и к каждой кровати каж-дому члену семьи. Красота, да и только. Даже Валь-киной маме дала парочку.
А Валька тогда долго размышлял о законе сохра-нения материи.