Мозаика будней. Дядюшка

  Вчера ушёл мой дядя.
На днях звонила тётушка и сказала, что он внезапно ослаб. И хотя тревожно сжалось сердце, я беспечно думала - обойдётся.
  Наши близкие и любимые часто кажутся нам бессмертными. Мы не замечаем, как они стареют и слабеют, особенно, если видимся часто.
  Дядюшка был всегда, с того самого момента, когда я впервые поехала на мамину малую родину.
  Да-да, это он построил дом, насадил сад и вырастил сыновей, это он сажал и сажал деревья и цветы, это он беззаветно любил свои розы. Это он радовался каждой новой
грозовой туче. И каждому новому дню.
  Вот уж кто был горяч!
С малых лет мы слышали рассказы о его проделках в детстве, а в пятнадцать лет он и вовсе сбежал из дома  в торговый флот. Моя любимая фотография: дядюшка молодой, в рубашке с коротким рукавом, в умопомрачительных "клешах" и в гастуке такой ширины, что почти не видно живота, стоит на фоне каких-то тюков. Надпись на  обороте: "Сестре Гали от брата Володи. Я в Ливерпули" (с грамотностью у дяди отношения не складывались).
  Чтобы как-то уберечь сына, бабушка в очередной дядин приезд познакомила его с милой девушкой. Это была судьба. Нет, не так! Это была сама Любовь. Дядюшка навсегда сошёл на берег. С тётушкой они прожили душа в душу шестьдесят три года, пять месяцев  и четырнадцать дней. "Как ниточка с иголочкой" (не помню уже, кто о них так сказал).
  На суше дядюшкина деятельная натура требовала творчества, и он (помимо работы, помимо постройки дома и подсобных помещений) увлёкся садоводством. И всё у него росло и цвело. А уж какой красоты были розы! Они произрастали не только в палисаднике, но и в саду, в  довольно неожиданных местах. Сломать розу - это было самое злостное преступление нашего детства.
А ещё дядюшка сажал в саду острый горький перец. Не считая добропорядочных лука, чеснока и хрена.
Потому как любил всё острое. Уж не знаю, как его живот всё это выдерживал, но горький перец дядюшка ел вприкуску с хлебом. И не морщился, в то время как мы, глядя на него, и обладая живым воображением, проливали горькие слёзы. Специально для дяди тётушка делала фирменную аджику. Точный рецепт мне неизвестен, только состав: красный горький перец, чеснок, хрен и помидоры. У нас эта аджика была известна под кодовым названием "кобель облезет".
Много жизни было в этом человеке - никакой теплохладности! Ловил ли он рыбу, играл ли в шахматы, делал ли что-то по хозяйству, да просто шутил или смеялся - всё это было с задором.
 Последние годы болел, ноги не ходили, по дому двигался на ходунках, но не скисал и не сдавался. Все мы надеялись отпраздновать его девяностолетие. Но Господь решил иначе и забрал его в восемьдесят восемь. Сегодня его проводили. Туда, на небеса.
 А там, в небесах...

Вот и ушёл дядюшка мой
по первому снегу,
под белый его холодный конвой-
по санному следу.
А там, в небесах, встречают его
бабушка с дедом.
- Входи, - говорят, - дорогой, домой!
Тут и брат твой живой!
Здесь, - говорят,-кругом чудеса,
всего не опишешь.
На то, - говорят, - они - Небеса!
А помнишь ли вишни,
что ты на земле от души сажал
лет шестьдесят?
И глянет мой дядя,
а там, в небесах,
цветёт его сад!

P. S. Я написала эти воспоминания четыре года назад. Четыре года тётушка тосковала. Когда был жив дядя, ей для общения вполне хватало его одного. После его ухода она внезапно стала часто мне звонить. Это было трудное для неё время. Когда есть настоящая взаимная любовь,  бывает, что смерть одного из супругов означает душевную смерть второго. Он ходит, ест, спит, но всё это делает автоматически. Живёт прошлым. «Каждый раз захожу в комнату и зову его, - говорила мне тётушка. - Зову, а его нет!» И все эти четыре года были посвящены дядюшке. И вот, в нынешнем сентябре, в день памяти мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, тётушка умерла. Надеюсь, теперь они с дядюшкой вместе навсегда!