Конец света. Буллинг

 “Нет ничего слаще и восхитительней, чем унижение заведомо слабого существа в сам момент этого действа. Позже вам может быть стыдно. Это неважно. Важен только настоящий момент проявления и осознания своей силы, во время которого вы радостны так, как не были и не будете больше никогда, за исключением, опять же, моментов унижения кого-либо :)”
                Запись, появляющаяся на зеркалах женских и      
              мужских туалетов школы №8 каждый день на протяжении двадцати лет.
                Автор(-ы) неизвестен(-на)(-ны)

По пустоте глухих и равнодушных школьных коридоров стыдливо проскочило эхо сдавленного визга. Это визжал Руслан. Это визжала Любовь. Это визжали София, Аминат, Авшалом, Милана, Ханна, Карим, Готтфрид, Аксель, Гульмила и Гьорд, пойманные в холодных туалетах, на крутых лестницах и под грязными партами тесных аудиторий. Это визжали те, к которым относились по-особенному, в соответствии с их негласно утверждёнными ролями. Это были спасители.

Дьявол, что бы мы все делали без Них, которых время от времени можно безнаказанно доводить до стыда, слёз и искорёженных болью лиц?

Внутри рамок и сдержек современности гноится наше сдавленное желание творить Зло. Это насилие над первородной потребностью буквально сводит с ума, разрушает баланс внутреннего мира.

Боже, именно поэтому судьба накрывает определённых твоих детей тяжёлой, неблагодарной и грязной, но оттого ещё более благостной тенью вызывающей слабости. Это своеобразная метка во всё тело и поведение, говорящая окружающим: “вот здесь ваше спасение”. И окружающие идут на этот спасительный сигнал с естественностью кораблей, плывущих к горящей точке маяка. Сигналы от спасителей.

Они стоят перед тобой, беззащитные и доступные, будто выпавшие из мира недозволенного и запрещённого. В них твоя свобода. Ты дожидаешься своей очереди и отдаёшься потоку, делаешь всё, что хочешь, не сдерживая себя. Ты позволяешь произойти желанному в полном объёме. И всё возвращается на круги своя, комфортная бессмысленность существования продолжается.

Иван Андреев, индивид скучный и пустой, мало что знал об униженных спасителях. Сам он не принадлежал ни к их числу, ни к числу унижающих. Будучи полностью никаким, и, как я уже сказал, пустым, он не имел в себе желания творить зло, как не имел и привлекательной для зла энергии слабости и страха.

Конечно, буллинг не мог пройти полностью мимо него. Он всё видел. Видел вечно опущенную голову Руслана, своего одноклассника, его неуклюжую походку и нервные подёргивания, кривые, словно в отражении лужи, черты лица, мешковатую одежду не по размеру и унылые хлопья перхоти на плечах. Даже не учась с ним в одном классе, в одной школе, видя его первый в жизни раз, можно было сходу распознать в этом нелепом существе чистую жертву.

Учёба каждый день начиналась для Руслана приветственными подзатыльниками и затрещинами в раздевалке. С утра такой нужный тон задавали несколько главных парней и девушек в классе. Веселье они обязательно начинали только тогда, когда приходили почти все одноклассники: в унижении, как и в любом другом деле, крайне важны публичные действия пассионариев, тянущих массу за своей истиной, туда, где стираются эти глупые и чрезмерные, давящие нормы морали.

Весь день продолжался мелкими и сладкими укольчиками: от невербальной силы изощрённых шуток про “невостребованного даже у слепых педиков ”, “девственность, вечную, как поиск истины”, “дикие мускулы, мокрая мечта девушки, спрятанная под тканью отцовского пиджака” до пинков, порчи одежды и - бывает редко, но в особенно энергичные и яркие дни определённо бывает, - побоями.

Всё было видно. Всё было понятно.

Больше всего были понятны синие следы от ребра металлической монеты, горящие на его руках.

Это была игра в “Монетку”. На твёрдой поверхности – чаще всего парта или подоконник – резким движением пальцев раскручивали пятирублёвый металлический кружок. Монетка быстро вертелась, формируя иллюзию едва уловимых стенок призрачного шара, и медленно двигалась дугообразными тропинками. Запустив несколько таких монеток, ты увидел бы перед собой вальс планет в миниатюрной солнечной системе, прогулки круглых серебряных душ по невидимым путям судьбы на разрисованной и расписанной столешнице. Но никто в школе не предавался такому чрезмерному полёту фантазии, все использовали монетки исключительно для игры, вернее, для её результата.

В чём же суть? Монетка, как уже сказано, приводится в движение, крутится и движется. Бесконечно, понятное дело, это продолжаться не может, в какой-то момент она либо упадёт за край парты, либо, утратив полученную вначале энергию, упадёт на одну из своих сторон, выдав перед этим несколько нелепых предсмертных оборотов. Задача игроков – поочерёдно поддерживать движение монетки и не давать ей выпасть из арены. Это нужно делать точным и выверенными ударами - скорее даже толчками, - пальцев о металлическое ребро. При правильном толчке монета, наделённая новой силой, продолжает движение; при неправильном – будь-то слишком сильное, слабое, сделанное не в тот момент или не по той части круга, - пять рублей падают на основание, либо вообще вылетают на пол. Игрок, чьё действие (или бездействие), стали причиной конца жизни монетки – проигравший. Его оппонент на правах победителя совершает наказание, то, для чего игра и придумывалась: ребром этой самой монетки наносится обговорённое вначале количество ударов по кисти побеждённого. “Сбивать руку”. Сбивать ногти до посинения, сбивать запястье до пульсирующей боли, сбивать сухожилия и фаланги пальцев. Сбивать. Естественно, чем сильнее (больнее), тем лучше.

Руслан очень плохо играл в “Монетку”. Его трясущиеся пальцы всегда опрокидывали пять рублей с первой же попытки. При этом отказаться от игры он, конечно же, не мог. Его задирали на протяжении всех средних классов, и он твёрдо выучил: если пытаться бежать, сопротивляться, отнекиваться, будет ещё больнее. Принимать свою ношу, какой бы сложной она ни была. Так уж вышло. Ему просто не повезло стать именно тем аутсайдером. Он в этом не виноват, но и никто другой не виноват.

В сущности, в глубине мозга, там, где тоненькие иголочки незатейливо протыкают нашу адекватность, он часто задаётся вопросом, не виновата ли во всём мать, которая курила и пила во время беременности, заглушая свою депрессию? (Об этом ему рассказали одноклассники, которым рассказали их родители). Возможно, именно из-за этой родительской слабости Руслану ещё до рождения была проложена судьба быть таким безобразным, с бледной кожей, с асимметричным лицом, с телом, по мере возраста всё больше напоминающим мешок с костями. Разве что мать можно винить в том, что своего вечно болеющего сына она окружила такой чрезмерной гиперопекой, что ребёнок, позже впервые вышедший на улицу без родительского присмотра аж в подростковом возрасте, начал бояться каждой пылинки.

А можно ли было винить отца, отставного военного, в том, что после выхода на пенсию ничего, кроме занятия охотой и сборки макетов военных самолётов, его не интересовало. В воспитании сына он мог принять участие лишь строгой фразой: “Ты должен быть мужчиной” и редкой совместной поездкой на ненавистную мальчиком охоту.

Возможно, Руслан читал слишком много статей по психоанализу. Что ещё делать, когда ты один? Читай себе ****ые статьи по психоанализу.

Первый пришёлся по бугорку косточки, отдавшись импульсом боли по всему указательному пальцу. Один из пяти.

Кабинет химии был большим и - в контексте происходящего, - ироничным: нарисованные антропоморфные колбы и разноцветные пары большими весёлыми глазами наблюдали за ритуалом стыда, жертвоприношением достоинства.

Устремлённые глазки телефонов, маленьких линз в углу разноцветных коробочек. И за этими коробочками – одноклассники. И одноклассницы. Девушки с длинными волосами, исходящими приятным ароматом, с гибкими телами под модной и дорогой одеждой. Кто-то с ними гуляет. Кто-то целует их и держит за руку. Эти девушки сидят у кого-то на коленях и с улыбкой на лице слушают признания в любви. Руслану нельзя было плакать, нельзя было скулить. Кто знает, может быть, когда-нибудь, поборов свою никчёмность и возвысившись над своей сумасшедшей матерью, над тупым отцом, над самим собой, униженным и слабым, он тоже станет тем самым, к которому подойдёт она, красивая и желанная, подойдёт на очень близкое расстояние, настолько близкое, что стены, за которыми густится одиночество, рухнут, распавшись кирпичиками побеждённого прошлого.

Второй удар. Два из пяти. Кровь застыла большим сине-чёрным сгустком под ногтём мизинца.

Руслан сжимал губы. За стёклами очков дёргались напряжённые глаза. Своим колючим отблеском глубокого отчаяния они будто умоляли время ускориться. Мольбы как всегда были тщетны. Из шестнадцати загноившихся лет, двенадцать время явно издевалась над ним: в редкие счастливые моменты оно ускорялось до предела, будто на максимальной перемотке пропускала ненужную сцену из фильма, в тяжёлые моменты, каждый день, тянулось патологически медленно, давая возможность прочувствовать всё.

Сбоку послышалось:

- Быстрее, быстрее.

Замах. Глаза сжимаются. Внезапный укол иголочки в мозгу пробуждает воспоминание. Долго тянущееся воспоминание:

Ружьё Hatsan ESCORT неуместным чёрным мазком, похожем на продолговатую обугленную кость, разрезал визуальную магию заснеженного леса. Приклад твёрдо упирался в плечо Руслана, вдавливая кожу и мясо через толстую ткань куртки. Он повернул голову и увидел лицо отца, окаймлённое тёмным камуфляжем капюшона. Оба глаза, нижняя и верхняя губа, нос, брови, ресницы, колючая щетина – всё было заморожено выражением многолетней злобы. Щиплющие иголки снега моросили на их туши.

Послышался шум, и отец быстро повернул голову обратно. Тоже сделал и сын. По прямой, удивительно близко, метров в двадцати от них, между двух елей стояла косуля, устремившая чёрные бусинки глаз прямо на Руслана. Животное, будто шокированное чем-то, совершенно не двигалось.

Руслан судорожно начал прицеливаться, пытаясь управиться с дёргающейся мушкой. Руки не слушались.

- Быстрее, быстрее, – тихим и грубым голосом подгонял отец.

Косуля всё стояла, будто оглушённая смертельным любопытством, и смотрела прямо на юного охотника.

- Ну хера ты копошишься! – рявкнул Отец, выпустив из искорёженного рта зимний пар.

Палец рефлекторно сжался, нажав на курок. Раздался звук выстрела. В небо устремились испуганные вороны, сидевшие на елях. Между двух стволов была видна убегающая вдаль косуля.

Руслан прищурил испуганные глаза и стиснул зубы. С бока он услышал:

- Эх … додик ты херов … сы-нок.

Третий. Ребро прошло вскользь по подушке большого пальца. Три из пяти.

- Вот же же блять, сука! – гневно закричал Максим, рельефный парень с пробивающимися иголками щетины на лице. Недовольный собой, он злостно посмотрел на Руслана.

Ожидание стоящей вокруг толпы ещё более подогрелось, словно камни в парилке облили горячей водой. Крепко облепив сгрудившейся удавкой парту, на которой происходило демонстративное наказание, эти школьники напоминали чрезмерно любопытную свору, склонившуюся над бьющимся в приступе эпилепсии больным, и своей массой забирающей у него воздух.

Но Руслан больше не существовал в роли эпилептика. Никто этого не заметил, но в тот момент с ним что-то случилось. Он застыл и затих, будто мир перед бурей. Мёртвые бусинки его глаз уставились на Максима. Что такое? Иголочка вошла куда-то слишком глубоко?

Четвёртый удар. Прямо по центру кисти. Боль расходится по корням, заполняя всё внутри.

Руслан издаёт злой визг, вскакивает со стула, выламывается всем натянутым телом и слабым ударом скрюченной в хилый кулак руки бьёт Максима по левой скуле.

Несколько секунд шокированного молчания.

- Пидарасина – тихо и грубо проговорил Максим, наполняя ненавистью каждую букву.

Он встал и не спеша подошёл к Руслану, который прерывисто дышал всем телом и, кажется, уже не видел перед собой ничего.

Удар в живот, снизу, загоняющий всю тушу под рёбра.

Со звуками оборванного кашля он упал на колени, жадно всасывая воздух.

Левой рукой Максим сжал его щёки, твёрдыми пальцами нащупав сквозь кожу кривые зубы, и задрал голову.

Руслан вдруг показалось, что кожу на его лице щиплет снег. Правая рука с поблёскивающей монетой замахнулась.

Пять из пяти.

Ребро рассекло бровь вдоль линии. Кровь быстрым потоком покрыло половину лица. Всё, что можно было разглядеть, начало плыть. Голова, будто отброшенное сильной волной судёнышко, подалась вперёд и уткнулась носом во что-то мягкое. Нос колола маленькая иголочка. Это была металлическая собачка ширинки.

Сквозь пелену кишащих в голове неразборчивых внутренних шумов, смешанных с внешними потоками смущённого смеха, Руслан услышал:

- Ну давай, отсоси мне теперь для полноты картины.

И после недолгой паузы:

- Додик.

Максим стоял неподвижно и смотрел сверху вниз на макушку униженного.

Вокруг что-то происходило: веселье, смешанное с крайним удивлением и испугом.

С трудом, но Руслан всё-таки отклонил голову назад, встал, шатаясь на ватных ногах, слепо подвигал пустыми глазами, направляя зрачки из одной пустоты в другую, медленно развернулся и поплёлся к выходу. Опущенные руки болтались, глупо ударяясь о бёдра.

- Вот и съёбывай нахуй, - сказал Максим. - Не дай Бог ты кому расскажешь. Если что, ты, мразь, об дверь ударился. Сам во всём виноват. Сы-нок солдата, блять.

Руслан просто пошёл домой.

В коридоре не было никого, так как уже прозвонил звонок, и все сидели в аудиториях. Охранник, сидящий обычно у выхода, вышел за школу покурить. Никого не было и по пути домой: жил Руслан совсем рядом, плюс всегда ходил тропами, на которых редко кого увидишь. В общем, ни одного человека. Ни одного человека. Человека.

Больше жертвой он не являлся. Ни один миллиметр его тела больше не трясся. Подними же гордо голову, неудачный ребёнок. Ты должен быть сильным. Ты должен быть мужчиной.

Иван Андреев стоял за школой, возле брусьев на спортивной площадке, и смотрел на сигарету, зажатую между пальцами. Он не мог решить, выкурить её или нет: вроде бросил два месяца назад, что-то – что-то явно бессмысленное – снова привело его сюда, где раньше курил каждый день.

Совершенно не по времени года с неба падал снег.

Сзади послышались шаги. Иван Андреев обернулся. Это размеренным шагом шёл Руслан. Над тёмно-синим глазом был наклеен большой пластырь. На плече вертикально держалась длинная узкая сумка цвета хаки.

- О… привет, - сказал Иван Андреев.

- Привет, – сказал Руслан.

Спокойным движением пальцев он поправил очки и посмотрел на сигарету.

- Покурить вышел?

- Де хер знает, блин, - ответил Иван Андреев, рассматривая сигарету. – Я вроде как бросил. Не знаю даже, хочу или нет.

Руслан снял с плеча сумку. Теперь он держал её за длинную лямку в руке. Тот конец сумки, который был более широким, чем другой, дотрагивался до земли.

- Да уже похуй на всё, кури, - сказал Руслан. – Только ты как докуришь, сразу домой иди.

- Домой?

- Да, сразу домой. Ну или в парк какой-нибудь, не знаю. В школу только не возвращайся.

Иван Андреев задумался, чуть улыбнулся и сказал:

- Ну ладно.

Руслан пошёл к заднему входу школы.

Иван Андреев, достав из кармана зажигалку, лениво сказал вслед:

- Слушай, чел, в твою сумку только обугленные кости складывать.

Руслан, не останавливаясь, обернулся на мгновение, в котором улыбнулся, издал лёгкий и свободный смешок, и повернулся обратно.

- Как докуришь, уходи отсюда! – весело крикнул он, отойдя уже прилично далеко.

Иван Андреев зажал сигарету между зубов, поджёг зажигалкой и затянулся. Посмотрел в небо, с бесконечности которого нежданным гостем падал снег и тут же таял на земле, лице и руках. И на сигарете.

Самое время подумать о Конце Света.