Было. Думается

 БЫЛО.ДУМАЕТСЯ

Евгений Дмитриевич Щукин
2017 – 2020
Балтимор,США

     ВСТУПЛЕНИЕ. В этих очерках, заметках автора – размышления в наступившем
десятом десятке лет, - и возвращение к прошлому, с их истоками.
     Первым включаю «Нет и Да», стр.3. Это размышления, посвященные некоторым, заинтересовавшим меня, чертам в манерах и словосочетаниях в повседневном общении между людьми, обычном разговоре, в вопросе и отклике, обсуждении какого-либо предмета, споре… О соображениях, высказываемых одной из сторон, ответом могут быть как принятие сказанного, одобрение, так и неодобрение, несогласие. Я выделяю здесь эмоциональную сторону. В первом случае естественно ожидать удовлетворение, сближение в том, что представило взаимный интерес. Во втором – можно встретить в тонусе контакта отталкивающее раздражение. Отвлекаясь от существа обсуждаемого, я обращаюсь здесь к тому, как, какими словами формулируется отклик? Мне представляется, что такие слова, отвечая сути предмета, отражают, вместе с тем, и характер собеседников в их подходе, и взаимоотношений между ними. Они могут включать и собственную склонность человека к Да или к Нет (как бы априорную и отвечающую его характеру, складу нервной системы).   
     Я не открываю здесь и в следующих разделах чего-либо нового, неожиданного, не настаиваю, не вступаю в спор. Вот так я воспринимаю, ощущаю, думаю, формулирую… И можно поделиться этим с друзьями, слушающими и слышащими.

     Следующий очерк «О себе», стр.11 - о том, как складывалась жизнь, приводившая к таким размышлениям. О впечатлениях, от увиденного, услышанного, заимствованного, и прежде всего -  воспринятого от родителей. Отец Дмитрий Васильевич Щукин родился в 1892 в Туле в семье священника, погиб в 1942 в концлагере. Мать Мария Борисовна (дев. Искольдская) родилась в том же 1892 в  Мире, в черте оседлости, росла в Курске. Они оба – ровесники Телегина и Даши в «Хождении по мукам», свидетели Серебряного Века. Посвящаю им эти строки. Я родился в Москве в 1928, храню четкие воспоминания с 1930-х, и выступаю здесь тоже как свидетель - своего века. Нет нужды говорить, что восприятие окружающего и отвечающие ему эмоции по-разному зависели, в разные годы, от условий жизни, неустройства, напряжений, - как и от успехов… Продолжаю рассказ о себе в четвертом очерке.

     В третьем очерке я возвращаюсь к размышлениям – «О свободе думания», стр.24 (в исходной редакции «О духовном рабстве»). Конституционные свободы можно отменять и запрещать. Они по-разному приукрашиваются, оказываются практически недоступными или прямой профанацией. А вот свободу думания запретить не удается. Как бы это ни было нужно власти, её учреждениям и представителям. Зато – сколько возможностей, путей, методов, средств для её подавления. Это власть страха. За проявление своемыслия ждут тюрьма, пытки, костер, в гуманные времена – изгнание, отстранение, исключение из партии... Все же, такие воздействия - как бы индивидуальные. Самые же универсальные, массовые, эффективные  возможности открывает воспитание: октябрят, пионеров и комсомольцев, ложь, славословие и проклятия, чёрные конусы громкоговорителей, так прочно запомнившиеся моему поколению. Иллюстрацией я включаю заметку из Пионерской Правды. Август 1937-го, накануне открытия школы. «Он поступил как настоящий пионер»: Виталик Абратян много читал о гнусных проделках врагов народа. Он разоблачил отца за контрреволюционную агитацию, сообщил органам НКВД. Премирован ЦК ВЛКСМ Азербайджана, отправлен в пионерский лагерь.

      Продолжаю «О себе» в четвертом очерке: «Вместе со 110-й. Учился и учил. Всю жизнь»,               
с посвящением моим учителям. Стр.31
      Начало войны, эвакуация школьников, два года в интернате, с. Панино Горьковской. Школа работает, там и наши учительницы. Вечером коптилка посреди длинного стола, готовим уроки. Хлеба 300 грамм, в «приварке» - затируха с мукой. Директор Вера Акимовна, силой своего духа и необыкновенным даром педагога, сумела сделать детей своими верными помощниками в трудной жизни. Мы, старшие мальчики, за всех: лютой стужей таскать воду из-под горы, заготавливать дрова, гасить пожар, копать огород, а иногда и впрягаться в плуг, косить сено в колхозе по установленной норме соток на трудодень... По возвращении в Москву, год в техникуме. Исполнилось 16, мобилизован на трудовой фронт, на лесоповал. Хорошие школы. Вернулся в 110-ю, окончил в год Великой победы. Золотая медаль №1.
     Университет. Год - редактором в Гостехиздате. 5 лет в кадрах армии. Радиолокационная академия в Харькове, офицерская казарма. Назначен преподавателем на военную кафедру в Томском Политехническом институте. Жилье и другие проблемы. Переведен на военную кафедру в МГУ, ко дню открытия нового здания. Благодаря Петру Александровичу Ребиндеру, демобилизован в 1956. Научно-исследовательская и педагогическая работа в Институте Физической Химии и в МГУ (после выхода на пенсию – на общественных началах). Этому посвящен пятый очерк «С Петром Александровичем и без него», опубликованный в 1998 г. Стр.41
     В приведенных очерках, составленных в разные периоды и отражающих разные аспекты, есть повторения. Я не стал редактировать, стараясь не нарушать цельности независимых разделов. В последующих приложениях – несколько сохранившихся документов. Стр.82. Биографические данные о Щукине Евгении Дмитриевиче представлены в Википедии и др. каналах Интернета.

     Самое главное и счастливое в жизни. Летом 1953 в отпуске в Москве, еще в ожидании перевода из Томска, познакомился с Любой. Мое доверие к ней сразу стало необыкновенным. Полное взаимопонимание шло с нами все наши годы. С 1992 по 2003, мы проводили осенний семестр в Москве, весенний в Балтиморе. Потом Любе стало трудно ездить, потом и мне. Много радостного всех этих лет хорошо сохранилось в фотографиях, наших и наших путешествий по всему миру. 15 июня 2014 мы праздновали наши шестьдесят лет. Август – на озерах. А в сентябре диагноз лимфомы.


















                НЕТ и ДА   
   
                Е.Д. Щукин
                2117-2020      

     Сказали о ком-то: «не воспитан», «дурно воспитан»… «нескладен в общении».Откликом может быть «ну, нет», или же «…а вот…», «в некотором отношении» и мн. др.И вот, на десятом десятке я стал ощущать - и начал задумываться о некоторых особенностях нашей манеры, особенностях речи в общении –  обычном разговоре, в обращении, споре, обсуждении, выражении мнения, заключении… особенно характерно – в ответе, замечании, отклике на предложение, на совет.
     Это очень, очень часто - та или иная форма отрицания, отклонения. Такое «НЕТ» очень многообразно. На некоторое положительное соображение в ответе может звучать: «да нет же», «ну зачем», «почему вдруг», «такого нет», «так не бывает», «не стоит внимания», «неосуществимо», «не получится», «ну уж это никак нет»…  А на высказывание четко отрицательного мнения репликой может быть: «да, но вот же», «но вот ведь, – там, у них, у тебя же самого, тогда-то…было!».  // характерное противоречие логике Аристотеля //
     Между тем, «НЕТ», как и «ДА» - не абсолютны, - это полосы в спектре с их «с разных сторон», «при разных точках зрения», «при тех или иных обстоятельствах», «больше / меньше» (т.е. соотношение между «НЕТ» и «ДА»), …
     Ведь в таких же ситуациях, чтобы обойти «неочевидность», отклик может быть существенно иным: «а ведь может быть», «и в самом деле», «а почему бы и не так», и даже начиная с «да»: «а правда…ведь». А при своем ощущении явной несостоятельности услышанного, - «не могу сказать», «не знаю» (т.е. уйти от ответа), или хотя бы «можно подумать…».
     Я обращаюсь в этих размышлениях к оборотам речи, используемым в нашем повседневном общении. Упоминая иные взгляды, не говорю «нет же…», не спорю, не доказываю, что «только так…». Стараюсь избежать «поучительного наклонения». Надеюсь встретить доброе внимание и отклик   

     В чем же тут вопрос? В разной степени возможного благоприятного или раздражающего восприятия. Во втором случае – это возможность слышать, чувствовать в ответе: «хорошо», «правильно», «достойно» - как выражение взаимного одобрения, благосклонности, уважительности, признания, похвалы. Да, когда разговор не вызывает раздражения – это взаимно! Вероятно, из самых общих правил взаимоотношений (и особенно между невротиками) следует, что надо искренне одобрять, хвалить друг друга,– благо всегда есть, за что (см. ниже). Это может помогать гасить раздражение, отчуждение, неудовлетворенность. И, в тех же правилах: не бранить, не упрекать за поступки, тем более – за недостатки. (По-разному, обращаясь к детям и к старикам   //вернуться отдельно //)
     Напротив, в первом случае выступает инициирование взаимного раздражения, отчужденности. Мне представляется, - тут могут выступать: и думание, головой, нежелание обнаруживать неосведомленность, - и спрятанные ассоциации, комплексы, неврозы (подкорка).
     Много разных путей и добрых слов, чтобы обеим сторонам было искренне ясно, почему все же «что-то не следует делать», почему «то, что предлагается - не исправит дела».
     Вступая в такие рассуждения, я с беспокойством ощущаю дилетантство, слабость психологических начал, доступных мне, что предопределялось отсутствием их в нашем образовании. Это лишь обрывочные представления, которые приобретались в общении с коллегами по Академии Педагогических наук (теперь – РАО), работой в секции ВАК по педагогике и психологии, в чтении, с очень большим и сохраняющимся впечатлением, Зигмунда Фрёйда. В Википедии, среди имён творцов современной психологической науки (как много открывает Интернет!), мое особое внимание привлек австрийский психолог, психиатр и мыслитель Альфред Адлер, его роль в создании концепции индивидуальной теории личности, системы, школы индивидуальной психологии.            
     Адлер полагает, что жизнь человека определяется борьбой двух основных потребностей: потребности во власти и превосходстве и потребностью в привязанности и принадлежности к социальной группе. Маленький ребенок переживает свою неполноценность, ущербность по сравнению со старшими. Выступает фундаментальное понятие «комплекс неполноценности», важность ощущений этого фактора, играющего ключевую роль в развитии личности. Центральным для концепции Адлера стало понятие «компенсации». Адлер вводит представление о «стиле жизни». Стиль жизни – это уникальный способ, которым индивид преодолевает свой комплекс неполноценности и достигает общности с людьми. (Это звучит для меня близким к тому, о чем я говорю.)
    И необыкновенное слово педагога - Дейла Карнеги «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. Как вырабатывать уверенность в себе и влиять на людей, выступая публично. Как перестать беспокоиться и начать жить». Уже одно это название охватило самые фундаментальные проблемы общения. Я чувствую эхо, когда возвращаюсь к моей более чем полувековой практике чтения лекционных курсов по радиолокации и по физико-химической механике и коллоидной химии (это отдельно в очерках «Вместе со 110-й. Учился и учил. Всю жизнь» и «О себе»).
     При всем понимании собственной неполноценности, не могу все же отказать себе в возможности изложить свои рассуждения. Не как в споре, отнюдь не как открытие чего-либо необыкновенного, назидание и пр., - а просто как в разговоре с друзьями о том, что меня интересует, волнует. Вместе с тем, ведь манеры речи – это на только объект психологии. Они определены семейными условиями и традициями, ранними годами, общениями на улице и школой, всем окружением, в разных сторонах их восприятия, и можно сказать – воспитанностью данного лица (я обратился к этому серьёзному понятию с первых же строк).
     //Я наивно затрагиваю что-то из понятий, представлений наук о языке и речи, лексикологии, их философских, религиозных, биологических  аспектов. В упоминаемом здесь мною сборнике Philosophies и Википедии я встречал такие имена как Готтлоб Фреге, Пауль Грис, Людвиг Виттгенштейн (!), - и снова чувствовал, как обидна необразованность.//
      //Совершенно особая сторона обсуждаемых проблем. Роковое «Слово изреченное есть ложь». Так многосторонне, многозначно. В том числе, «просто», в разном употреблении и восприятии тех или иных слов (отвечающих различным понятиям и образам) разными людьми в различных условиях. Это для меня ассоциируется с идолами Бэкона. //

     Рассыпанные здесь мною «можно, нужно, нельзя, следует, не следует» не направлены к конкретным лицам в личных или деловых общениях. Они обнаруживались такими, в таких формулировках преимущественно в одиноких ночных рассуждениях. Они обращены прежде и более всего к себе самому, своим человеческим отношениям с окружающими.
     Возвращаюсь к моему новогоднему привету, с обращением к трем замечательным сказуемым (предикатам, каждый из которых русский язык позволяет использовать как одно слово!), и надежде следовать им.
     «Дорогие друзья и родичи, коллеги и ученики, по обе стороны от Гринвича,
старшие и младшие! По-прежнему, объединяю все самые лучшие, душевные приветы, поздравления, пожелания в одном слове (сказуемом, предикате): БУДЕМ!
     Мы храним так много доброй памятью, с радующими словами и чувствами. Спасибо! БЫЛО! Тоже чудесное слово. Мы – свидетели века. По-разному. И ведь самое важное и живое было то, огромное, что радовало, - нас с Любой шестьдесят лет, и всех нас.
     Так важно и нужно, чтобы каждый день мы могли сказать себе и окружающим: РАДУЙСЯ! - всему хорошему, доброму. Пусть и этот вечный призыв будет пожеланием нам всем!» (Эти три предиката выступают в разных аспектах. Здесь и психология, и философия, и молитва.)

     ДУМАТЬ О ХОРОШЕМ
     Да, неизменно слышишь: «Не погружайся в плохое». 100% верно! Плохое в голове – передается в спину и ноги. Так ведь (вот он – позитивный оборот высказывания!) думание о хорошем также может проходить из головы в спину и ноги //надо бы формулировать (для себя!) перенос сюда понятия обратной связи, как положительной, так и отрицательной //.
     И все же: а как это делать, думать о хорошем? Это «как» требует в ответе некоторого предиката. Интересно, как три выделенные выше сказуемые подсказывают, определяют путь.
     Будем! Было! Радуйся!      

     «Было» кажется мне проще для начала. Это то, что не отнимешь. Фотография на стене в спальне. Всегда вместе ее видели. И просыпаясь во сне. Ее, эту картину легко восстановить в голове (она сама приходит). Это было! Молодые, и не очень, под Москвой и в Дип Крик.
Ощущение скорости на воде, силы ветра, крена, своей свободы и возможности управления, когда надо свеситься за бортик байдарки (откренивание) при смене галса - повороте по ветру  и особенно против ветра, в зависимости именно от себя. Ощущение напряжения, своих мышц, когда удерживаешь наполненный ветром парус тоненькой веревкой (шкот). И все это – вдвоем, вместе, разделяя восторг, упоение, опасность перевернуться (было, таки), необыкновенную прочность нашего вместе.

    Вместе  с этим «было» - и моя мечта, и ее осуществление. Да, мечта детства. Море (в хорошие годы в начале 30-х, с родителями в Ялте //ох, тут можно и нечто совсем иное сказать //). Вода, ветер, Джек Лондон… Рисовал корабли, паруса. Делал модели шхуны и яхты (и до сих пор). Плоскодонка дяди Кости в Киеве, перегребал на Труханов остров. В руках оказалось руководство по управлению военно-морской шлюпкой шестеркой…
                *--------*

     21сент-21окт 2019
     НЕ  НАДО СПОРИТЬ
     ( И снова: как обособленный предикат в русской речи может так много означать!)
     Я имею в виду не игру - кто выиграет, - а повседневно, вести разговор, дискутировать. Прихожу к формуле (сам для себя формулирую что-либо абстрактное, общеизвестное или противоречивое, афоризм…;): “не надо спорить”, - разумеется, опять же: «как правило», «избегать» и т.п.
     Да, ведь спор – это утверждение своего превосходства – в понимании, знании, намерениях…; В таком случае, в обычных формах (манерах) высказываний и откликов, утверждающих и отрицающих, могут звучать и ощущаться  (…в той или иной мере…, в данном случае…;) отторжение, разноречивость. Очень существенно здесь, - что несколько раз могут возвращаться к тем же словам. Это означает, что здесь особенно надо уходить от формулировок, звучащих как «нет», снова и снова возвращаясь к таким (используя и начинающиеся с «да»!) выражениям как «да, в зависимости от условий… характера человека… », «с той или иной стороны…где…когда…», - не смешивая в доводах слов, звучащих как «может быть» и «всегда».
      А научная (не социально провоцируемая лысенками) дискуссия?. Это же – в основах прогресса в знании, развитии теории, совершенствования технологий! Да. Только без стремления переломить, заставить выразить согласие. Моя любимая шутка-заключение «все выступавшие были правы» - такая шутка – это не просто примирительность, а валерьянка, добродушный транквилизатор.


     НЕ НАДО СТАРАТЬСЯ ЗАГНАТЬ В УГОЛ И/ИЛИ ПОСАДИТЬ В ЛУЖУ
     Не надо, даже если очень хочешь вызвать ощущение досады поражения. Ведь если ценишь собеседника, - не выказывай превосходства даже по мелочам. И в любом случае эта «досада» оказывается взаимной, возвращаясь в той или иной форме и оттенке, в слове, выражении лица…
    Если собеседник слушает и слышит – м.б. привести иную формулировку, иной подход,
«вместе с тем…конечно же…почему бы нет?...», - и отнюдь не «всегда», а «может быть».
    Rpt! Чтобы звучали благожелательность и искренность.     //Дейл Карнеги. О мастерстве лектора. Привлекать внимание, заинтересованность. Спросить, показать что-либо…//


     НЕ НАДО ПОРИЦАТЬ, упрекать, - употребляя обычные «не так», «не нужно было», равно как и «…это же уже было… об этом уже говорили», и м.б. даже более мягкое «было бы лучше,… правильнее»,
     Здесь негативность предполагает превосходство, затруднение во взаимопонимании, и раздражение, и стремление к возражению также с негативным смыслом.
     Я ничего не открываю. Все это и думано, и сказано. Снова и снова: я лишь стараюсь сформулировать кратко и четко, о чем размышлял на ночь или под утро, - отстраняясь от ощущений немощи телесной и душевной, - как бы утверждая себя в противном, в действенности…, сформулировать для себя самого, -  имея возможность и поделиться.
     И неизменно: не навязывать в контакте, не уговаривать, а сказать «мне кажется, думается, представляется…».  И не всегда!!, а в конкретном случае, обстоятельствах, условиях, в зависимости от…  Когда разговор не вызывает раздражения – это взаимно.
     Сохраняя достоинство обоих //какая отдельная тема… Воспитывать взрослого??//


     ХВАЛИТЬ – такой хороший предикат! Не упускать возможности похвалить – ученика, доктора, друга, супруга (-гу), - уместно и искренне, - благо всегда есть у человека, с которым встречаешься, беседуешь, имеешь дело, - всегда есть такое, за что можно похвалить… И по-разному в обращении к детям и старикам   //вернуться отдельно //
     Я ощутил правильность и важность этого, наблюдая в офисе доктора контакт между его помощницей и уходящим пациентом. Несколько традиционных её слов: «будьте здоровы и не болейте», «и не забудьте…», и искренняя забота в интонации. Она провожает с желанием поддержать, встретить по-доброму в следующий раз. Я не удержался, и сказал ей – как чудесно она обращается с человеком, передавая ему благость. И здесь взаимность. Конечно же, я принес, подарил ей капельку радостного, ободряющего, благостного, - и ощущаю, что оно принято, и оно возвращается ко мне добрым чувством (недаром говорится, что подарок может быть более важным и для самого дарящего). Это цикл обратной связи (в данном случае, положительной в обоих смыслах – и во взаимном усилении, и по существу предмета). Нужно делиться хорошим, добрым.
     Волик снабдил меня книгой “Как жить с «невротиком» дома и на работе” Альберта Эллиса. Читать мне трудно, не просто английский, а профессиональный, психиатра, и шрифт мелок. Ищу где кратко суть. Заложил страницу, где очередной раз формулируется: «Если (А) расстаться невозможно (дети), и (В) лечение не представляется возможным (отвергается), - остается (С) – приспосабливаться, адаптироваться. Как?! И я вдруг не проглядел, прочитал: «Хвалить. Одобрять», - как совет, который психиатр дает пациенту, жалующемуся на супруга (-гу).
     Говорю об этом правиле хорошо знакомой Б. И сразу же реплика: «Так тут в Америке все время хвалят – ничего же не стоит». И – разные аспекты… с разных сторон. Реплика полностью негативна – не открывает места для дискуссии. Но ведь, с другой стороны, и здесь, в этом случае, имеем дело с разными подходами: цель, обстоятельства, обычаи, воспитание…

     ЖАЛЕТЬ СЕБЯ
     Абстрактное и многостороннее понятие… И главное здесь: как – чтобы было меньше?
     Как мог бы я определить, охарактеризовать, в своем подходе, такое состояние? Пусть, в немногих словах, это ощущения дурного в себе, в условиях быта, среде, - и в сознании этих ощущений. («Дурное» – опять же – абстрактное и бесконечно-стороннее понятие; это и физические немощи, боли, трудности самообслуживания, тревоги, огорчения…- и нехватка живых интересов, хороших впечатлений, радостей!…) 
     Очень сомневался включать ли эти сетования. Очень внутреннее, не для привлечения внимания, не для обсуждений… Но это - от себя самого, правда, и пишешь – искренне.
Всё же, пусть, как возможный вариант такого рода наивного «авто-психоанализа».
     Ведь оно – «жалеть себя» - есть в каждом! И опять – очень по-разному. В разных аспектах и степени проявления, и легкое огорчение, и тяжелая депрессия. А корни? Пусть мое, хотя и далекое от профессионального, представление о психике и ее закономерностях разрешит мне обратиться к тому, что с древних времен дискутировалось и написано (для меня – только Фрёйд).
     Жалеть себя – это невроз. Очевидно (?)– когда провоцируется постоянным ощущением боли, «дурного». А общие корни? Корни могут лежать глубоко в подсознании (употребляю это обычное слово). Здесь вся неудовлетворенность, которая накапливалась и в раннем детстве, в семье, отношениях с родителями, в школе и во дворе, и потом, в самых разных неудачах, промахах, обидах, когда заставляют, когда насилие против воли…, ощущениях неудовлетворенности собою, неспособности, недоступности // о зависти дальше //… Иными словами, в проявлениях сложившихся комплексов неполноценности. В самой многосторонней зависимости от свойств личности и, конечно же, от возраста. (? И даже в генах – иммунитете, в защите от опасности).
     Эти проявления не формулируются так просто словами. Ощущение и сознание дурного выступают в их взаимодействии. «Психосоматические факторы». Болит спина (видимо, повреждение было заложено в 16 лет, на лесоповале). Лет десять назад повредил коленную связку. Больно ступать. Мази. Не отступает. Нарушается походка. Отдает в спину. Лежу. А в бассейн еще можно бы и в начале октября; это было для нас с Любой главной отрадой. Не могу по крутой лестнице. Мало того. И охлаждаться боишься. Хватил герпес. Повсюду была реклама вакцинации от шинглиса, а я не знал этого названия (ой!! комплексы чужого языка) и не сделал. Антибиотики (против вируса, который сидит тоже в каждом из нас!). Четыре месяца не отстает… Утром вставать нет сил. И днем… А мозги-то не спят, крутятся.
     Ну как не пожалеть себя… Головой – понимаешь и повторяешь – на ногах-то стоишь! И помощь нежданная. И медицина, и при вирусе. В России не было бы. И деньги есть (не сглазить). Ну, правда же, чего ещё. Но из глуби вылезает все нажитое свидетелем века к его десятому десятку, все комплексы, страхи, неврозы. Боль инициирует проявление всего этого в разных ассоциациях, подстановках. Конечно же – отвлекаться, столько путей… Не идет.
     И как не пожаловаться близкому человеку! Нужно сочувствие… Но есть и бессознательное стремление поделить, перенести, отодвинуть от себя… Вдруг выплывает суровое понятие вурдалака. Да, образы «высасывания крови» могут восприниматься, в очень разной степени и форме ощущений и привлекать внимание к их анализу.
И очень разные стороны. В легенде, решение – ответить уничтожением вурдалака. А в нашей жизни? Понимание взаимности в обмене и дурными событиями, и ощущениями. И отход от дурного слова, обращение добрым словом к общему хорошему может служить разрядкой.

     УХОД ОТ СУТИ
     Вот что представляется мне большой самостоятельной проблемой общения, разговора, в логике его структуры //надо найти лучшую формулировку//
     На десятом десятке я стал задумываться, ощущая чрезвычайно распространенную в разговоре, особенно деловом разговоре манеру (прием) отклонения от сути затрагиваемого вопроса. Это может быть обращение к детали, ассоциация…
     Я выделяю здесь фактор возможного отклонения, в той или иной мере и в аспекте, и в самой этой сути. Бывает, например, так, что ты обращаешься с жалобой, просьбой, за сочувствием, с серьезным сообщением, упоминая, скажем, и число (год, время, возраст). И в ответе, вместо комментария по существу, тотчас же следует несущественная поправка этого числа.
     Для меня оказывается интересным, что подобный маневр может производиться и сознательно, и «подсознательно» (ср. выше). Мое обрывочное знакомство с элементами психологии не позволяет войти в проблему. Но я чувствую, что в анализе таких ситуаций оттеснения можно обратиться к Фрейду и его последователям
                *___________________*
      
     Проблемы контакта (пусть это слово объединяет его разные формы, условия, обстоятельства…) – они и языковые (в разных аспектах), и «грамматические», и этические (отражающие социальные факторы, общую культуру, воспитанность), и, в самом общем плане, предмет философии и психики и религии.
     Повторяюсь. По возможности, следует избегать слова НЕТ, даже в прикрытой форме высказываний. Вероятно, надо избегать, если удается, также ВСЕГДА и ВЕЗДЕ в их явной форме. Такие утверждения могут звучать навязыванием своего превосходства, - как вообще общеутвердительные и общеотрицательные суждения (кроме, разве, одного всем известного).

     14 мая 2020. НЕ СЛЕДУЕТ  ПОРИЦАТЬ. УКОРЯТЬ
     Возвращаюсь к примеру из самого повседневного, и в быту, и на работе. Пусть ты не принимаешь, считая ошибкой то, что собеседник сделал, думая или не думая, - или высказал неодобрение чему-либо вокруг или в мире, даже что-то подумал и поделился. И пусть ты считаешь правильным в данном случае возразить, а не умолчать. Обращаясь к обсуждаемым представлениям о различиях в характере реплик, можно полагать следующее. Вообще говоря, за сделанные, по нашему мнению, ошибки не следует порицать, укорять. Всегда можно откликнуться соображениями «нейтрального и/или положительного характера», звучащими уважительно, дружественно. Пусть это будут размышления об интересном для обоих предмете, а не назидание, не наставление как надо было сделать. Это относится к обращению и к старшим, и к младшим. Можно использовать формулировки, включающие «вместе с тем», «с той или иной стороны», «вероятно, в принципе, - либо в определенных условиях» и т.п. позитивные обороты.          
                *___________________*

     В Википедии я был представлен сыном репрессированного священника. Теперь исправлено: сын репрессированного, внук священника. Каюсь, - писание воспринимаю метафорически. Творение, Моисей, заповеди, Иисус из Назарета – в нашем знании. А вера? Я верю в Бога? Да. Но может быть как Шатов, под пронзительным  взглядом Ставрогина, ищет ответа и лепечет «…верю…я…хочу…я буду…». (У одного немецкого экспрессиониста меня поражает иллюстрация этого к Достоевскому.)
     В XXI – как? Где Он?! Я хочу верить в великий дар, который прежде, выше пяти очевидных и не вызывающих сомнения, –  дар данного нам различения Добра и Зла, и – что не очевидно и может быть лишь предметом веры – с первенством Добра, благости. Это дар, который во все века сопутствовал человеку, - иначе его не было бы. Если соберу клочки написанных мною набросков, пусть будет как исповедь (без претензий, установления известного, - лишь в радости откровения и формулирования). Это моя свобода думания.
     Обращение к Богу, священника к пастве, друг к другу, чтение, пение, музыка молитвы, текст в молитвослове, - они исполнены призывом к доброму. (Да, религия и идеология – это необходимые компоненты социальной устойчивости, - необходимые для власти, с залогами воздания и наказания… Абстрактное – так многосторонне) … Здесь речь – о важнейшем в них обращении к благости. Да, так надо делиться хорошим.
     Из разговора: Какое это имеет отношение к реальным заботам, нуждам, интересам, бедам присутствующих на службе? Вышел из церкви – и исправился, выздоровел, и тягости минуют? Хотелось бы. А современное образование  не оставляет места для такой веры. Но вместе с тем (многосторонность абстракций), добрые слова, обращенные к тебе, с их заботой, сочувствием, проповедь священника – несут благость, просветлённость, веру в существование и первичность хорошего. Ведь здесь (без противоречия логике Аристотеля!) – ab esse, ad posse – раз существует, значит возможно (но и не более того - не распространяй на себя как обещанное тебе и заведомо невыполнимое).
     (В продолжение) Если говорится «Не всё же дается в религиозности?!»… с противопоставлением «реальности обыденной жизни», - то именно это «всё» может затруднять обсуждение. Вероятно, как и вообще в дискуссии, здесь следует обращаться не к «Да и Нет, 1-0)», а к «И», - в самом широком круге факторов, взаимодополняющих - способствующих восприятию или же наоборот – затрудняющих его… Очевидно, сам уровень дискуссии определяется образованием участников, знакомством с предметом, самыми основами учения, с писанием, с текстом молитв, церковной средой. (И вместе с тем, проблема совместимости и роли Да и Нет не сводится, так сказать, к «соотношению в %»). В молитве тоже. Чтение Евангелия – это о добром, хорошем (но и против недостойного). И с разным восприятием – буквальным и/или метафорическим…
     //Не уходя здесь в понятия детерминированности и свободы воли//… Соотношение знания и веры – как одна, или самая первая проблема…   

 Св. Ансельм:
“For I do not seek
         To understand so that
                I may believe;
But I believe so that
          I may understand.”          
                Saint Anselm

(остановились в обсуждении с ИМ. 25окт19)

      Случайно – вычитал; распространяю:
      «Академическое образование Мартин Бубер продолжал в
университетах Лейпцига и Цюриха. Свою диссертацию он
посвятил немецкому мистицизму, наполненному
размышлениями о пространстве и времени, сиюминутном и
вечном, об отношениях между человеком и Всевышним,
а также - между самими людьми. «Слова того, кто желает
говорить с Богом, не общаясь с людьми, пропадают впустую››.
Утверждая это, Бубер начал проповедовать философию диалога.
В диалоге «Я - Ты››, и в этом суть созданного Бубером учения,
«Я» утрачивает свою идентичность и самодостаточность,
устремляясь всецело для самореализации навстречу подобному себе.
Иными словами, - утверждая себя, как личность, через «Ты››:
«Только участие в бытии других живых существ обнаруживает
смысл и служит основой собственного бытия»

     Будем!    
     Ваш Е.Д.







                О  СЕБЕ. I

     Образование – в рамках советской средней школы и физфака Московского университета.  Несомненным достоинством было то, что по сохранявшейся традиции приходилось думать, а не только заучивать.
     Чтение в детские годы – родительское доброе: «Животные герои» С. Томсона, «Остров в степи» Перовской, Андерсен, Бр. Гримм, также и грустные сказки Уайльда (мать любила рассказывать). Маугли – на всю жизнь!
     В разные школьные годы – особенно из библиотеки (Приложений к Ниве) в доме одноклассницы Наташи Никитиной: Шиллер, Гёте, Вересаев, Куприн. Знал много на память Лермонтова, Надсона, Апухтина. Леонид Андреев, весь; от матери сохранились фотография с его подписью и открытки с Качаловым - Анатемой и др. Вертинский.
     В 6-7 классах в интернате в эвакуации оказалась хрестоматия по литературе для 10 класса, еще хранившая Серебряный век, молодость родителей. Открылись Блок, Брюсов… И лирика Маяковского (книга к 13-летию; успех на экзамене в 10-м кл.). Конечно же, и приключения: Жюль Верн и Джек Лондон, Мушкетеры и Гиперболоид инженера Гарина (печатался в Пионерской Правде), но жгучей памятью сохранена лишь Аэлита. С девяти лет по сей день в душе Тиль Уленшпигель…
     Потом //Кнут Гамсун// весь Ибсен. После войны Глумов чудесно поставил сюиту Григ – Ибсен, с прекрасными актерами; Пер Гюнт всю жизнь со мной. Параллельно – античная мифология и поэзия; не расстаюсь с Горацием и Катуллом. Вместе с тем, очень близок мне Лукиан. Интерес распространился и на Старую Эдду… Относительно много - восточная поэзия…
     И кажется, что все это было как бы случайно, бессистемно. Без сложившихся семейных традиций образования. Но ведь родители – свидетели короткого серебряного века 1905-1915, и что-то конечно же до меня дошло
     Взросление просветление мозгов проявляются в университетские годы. Непередаваемое почитание Гейне (первоначально – Наташина библиотека) я обрел сам… А Анатоля Франса, как бы в обмен,  от младшего дяди – как старшего брата – Миши… Это стало основой в формировании интереса к человеческой истории, тщетности страстей, сущности власти, безумия революций… прелести мироздания и духовности…// Германия. Зимняя сказка.  Боги жаждут – и пингвины…// «Глупов» Щедрина привлек еще в школе. Отчасти А.К. Толстой. Своеобразным важным компонентом в оценке параноидальных идей переустройства и их воплощения оказалось чтение Материализма и Эмпириокритицизма  //и повезло на экзамене//
     Разумеется, в последующие десятилетия с их кумирами, с их постепенной доступностью, не прошли совсем мимо Хемингуэй и Чапек, Орвел, Кафка, Гессе, Набоков, Кундера…  Булгаков! … Солженицын…Фазиль Искандер,  Улицкая…    
    // Но: теперь уже самостоятельность выбора!//
      Не знаю, как получилось. Вероятнее всего, в детстве, неизменное // приучение// к чтению  вслух. И дефекты зрения, суженное поле. Я не научился читать глазами. Говорят, можно сразу охватить страницу. А я пословно, как бы «по слогам». Т.е. медленно. Кажется, это – алексия. Из-за этого, может быть, //вместе с яркостью запоминаемых образов// и «отчужденность от всего длинного», толстых романов и воспоминаний, описательности… от возвращения к сути и духу написанного в последующих книгах. Так или иначе, по сравнению с ровесниками, прочитано немного. Лишь в единичных из названных выше примерах, это могло быть, скажем, посчитать на руке, пять или больше книг, крупных произведений данного автора, а как правило одно-два. И при этом большей частью отрывками. Так с Тургеневым и Островским, …Мережковским и… тем более – с Мельниковым-Печерским или Лесковым…  Даже Чехов и Горький … Как ни стыдно, должен говорить правду, это в очень большой мере относится и ко Льву Толстому. А из всего Достоевского, по-настоящему, только Бесы мы с Любой прочитали друг другу вслух. Из Бальзака лишь Шагреневая кожа, из Гюго – детское переложение о Гавроше, Ромен Роллан – Кола Брюньон, Золя – Разгром… //Даже «20 лет спустя» - после Мушкетеров…//
     Это в какой-то мере распространялось (прежде!) на единственных, несравнимых Блока, Есенина, Ахматову, притом, что много знаю на память и не расстаюсь с ними, и когда с окружающими, и сам с собой. Только теперь обратился к Бунину (Темные аллеи…). И Бродский! Пилигримы – на память…

     Пометка 2019-го. Я перебарщиваю в самоуничижении. Я выделяю как самых близких мне, к кому я могу снова и снова обращаться. Это яркость и лаконичность рисунка, юмор, ирония, проникновение в психику - человека и социальную, комплексы неполноценности, - и лиричность, сентиментальность в их призыве к доброму, запоминаемость, рисунок, который я вижу…
     Это Гоголь, Щедрин, Чехов, Булгаков, Бунин…      … это Гораций (в частности, ода II,16 Помпею Гросфу, и конечно же Памятник в его оригинале), Гейне, Анатоль Франс.
     И тут же Рёрих, Врубель, Нестеров  ..... и Босх
               
                *______________________*

     Взрослым – не смог использовать физ-факовское образование  //…// Пришлось заниматься редактированием и (в армии) радиолокацией, и потом навсегда коллоидной химией, - без их базиса. Впрочем, и в учебе, по необходимости, времени, репетировании и др. заработках, да еще комсомол, - и по собственной природе, мог выстраивать что-то реальное из кусков. Еще в 5-7 классах, и тем более - потом, в университете учебников по математике не открывал. Невероятно, но за все время в МГУ прочитал с интересом лишь Термодинамику Планка; ведь и учили нас так, что требовалось только знание лекций.
     В школе, в 5 кл. благодаря учительнице русского, потом в 10-м и на немецком, полюбил грамматику (логику, системность?), крохи славянского… Здесь, прямо или косвенно, бабушка-попадья; очень меня любила, катала по Гоголевскому на санках, брала в церковь. Добыла для меня в епархии Библию – на славянском, а в 1956 – и первое советское издание, заверяя, что внук будет молельщиком за всех старших. //И правда//.
     //Будучи знаком с греческой и скандинавской мифологией, с классической живописью, наблюдая хранившиеся родителями, атеистами Серебряного века, церковные традиции // с большим интересом прочитал книги Бытия, Исхода, Второзаконие, Судей, Царей Израилевых, …Соломоновых...частично – Руфи, Юдифи, Эсфири,…  пророков Даниила, Иезекииля…  и – также и по-немецки, в очаровательной детской библии //fuer Uedischen Kindern// вывезенной Мишей (п.-полк. мед. службы из Германии, в одном рюкзаке, - когда было принято вывозить вагоны// Евангелие – позднее, и особенно всерьез – после 70 лет. //Деяния и Послания уже после 80//
     Ни элементы богословия (кроме Льва Толстого в его Евангелии), ни философия вообще и религиозная в частности, не вошли в мое образование; запомнились по преимуществу лишь имена… Отрывисто пытался читать Платона… Последние десять лет читаю единственный «систематический курс», случайно взятое английское издание: David Papineau “PHYLOSOPHY”, где по разделам, по 1-2 страницы (исключение – 3!) для каждого знаменитого.
     // Классическая живопись внесла, конечно же, огромный вклад в понимание евангельских сюжетов и чувств верующих. Нам повезло с Любой много увидеть не только в монографиях, но и в лучших музеях Запада и России, и мы могли различать Гогена и Ван Гога, Эль Греко и Феофана Грека, Босха и школу Брейгеля, Клода Моне и Тёрнера.

     Так что и здесь, как учеником и в работе, обрывочно «додумывался» уже совершенно не заглядывая в толстые книги. Подобные, неизмеримо более основательные (чуть не сказал – обоснованные) «додумывания» предлагались тысячелетиями, в учениях, проповедях, диссертациях, на камне, папирусе, пергаменте… компьютере… Ничего не цитируя, ни сравнивая, ни критикуя, - я ограничиваюсь в этом небольшом очерке лишь некоторыми собственными (наивными?) размышлениями. Окружающие обычно зевали или отмахивались; вежливые покорно выслушивали. Вот и пытаюсь изложить на компьютере. И если прочитавший скажет, что так и думает – это может быть для меня оправданием за «не-обще-принятые» еретические размышления.               

     Попытки описания формирования своего мировоззрения очень не просты. Для меня здесь особенная помеха – воспитанное с детства стремление «показаться» . Здесь вся жизнь. Ведь мое поколение – свидетели века! От родителей, непосредственно мы с детства знали, ощущали их детство. Отца - в богатом селе с поповым лугом, пасекой, Покровской и Якиманской кладбищенской церквями, где служили дед и прадед и пели отец и его младшие сестры и брат. Матери – в Курске (она еще помнила, как их прятали в погроме), где дед на лесном промысле зарабатывал, чтобы растить сына и шестерых дочерей //потом еще двоих, с мачехой// , отличниц в гимназии (Мариинской , бесплатно)… Их юность, молодость – (опять, с большой буквы) Серебряный век, мать крестилась чтобы поступить на Высшие женские курсы. Математика. Драматическое замужество, смерть дочери в 1917, прервали учебу. Отец в Московском университете, медицина. // Два ареста// После четвертого курса, в 1915 – полевая хирургия на бойне Румынского фронта. Они встретились и женились в 1918. Во многом, самом существенном, Телегин и Даша – это про них. Красная Армия (добровольно; на бронепоезде вместе против Колчака), Поволжье, голод, тиф… Они ведь несли гражданские, антимонархические мечты юности. Страна оживает, в Москве, мерещится благополучие. Как раз до 1928, моего рождения. Отец в Реввоенсовете, по мед. обеспечению, по заготовке продуктов для Красной Армии. 1933 я уже отчетливо помню, в мягком вагоне втроем в Ялту. На остановке толпа женщин осаждает площадку, несут вышивки за что-нибудь съестное. Прекрасный  дом отдыха, с черной икрой и с оградой. За металлическими прутьями старик с мальчиком. У соседки от поездки оказался заплесневевший кусок черного хлеба. Берет, полный благодарности…
     Дальше все больше мои собственные страницы памяти. Отец сильно пьет. В 1935 уволен из армии. Санитарный инспектор по консервам. В пионерах воспитывают дух борьбы с врагами. Вслед за Павликом Морозовым – в Пионерке на примере Виталика Абратяна прямой призыв разоблачать отцов. Я не разоблачил. Но летом 38-го отца увели, по разнарядке на отдел, с заказанным доносом от Каневского, сослуживца, который был у нас дома и увидел гранату для террористического покушения (деревянный макет для традиционного кружка ПВХО, где отец вел занятия). Через год, когда сменили расстрелянного Ежова, «во исправление перегиба», некоторых выпустили. Отца – по суду, оставив лишь хранение морфинов, с одним годом, который уже провел в бутырке. Я подслушивал его ночные разговоры с однокашником, подробности как избивали на допросах. В 40-м окончательно забрали по доносу Чебыкиной, соседки с надеждой на нашу комнату в коммуналке, если и мать заберут, а меня в детдом. Хорошо помню арест, с копанием у меня под матрасом и матерщиной. Мать не тронули (все же 40-й), а отцу 58-10 и всего пять лет в лагере, где умер в 1952, не дотянув до добавленных там еще восьми.
      Нужда. Страх. В 12 лет жуткая неврастения – не случилось что-нибудь с мамой. Война. Эвакуация со школой в Рязанскую, потом в Горьковскую, с. Панино Сосновского р-на. Позднее и мать смогла туда приехать. Мы, старшие мальчики 6-8 классов – заготовка дров в лесу (была лошадка) и разделка, для П-образного продувного здания интерната (прежде – больницы). Есть хочется. Ночью с лошадкой у костра. Заведующая выбегает с испугом. Завывают юнкерсы (биения от двух моторов). Обойдя Москву, идут бомбить Горьковский автозавод. Один раз и меня там застало, когда ездил к глазнику. По делам в райцентр, с кусочком хлеба и уже с махорочкой в кисете и огнивом. Летом косили сено. Много, по-мужицки, тяжело. Но добавка хлеба и молоко! За все время, только один из 200 умер, туберкулез. Только благодаря заведующей Вере Акимовне Гусевой. Моя любимая учительница, математика; большой друг мой, матери, Любы. Из тульской крестьянской семьи; на фото Лев Толстой с детьми. Крохотная, звали Молекулой. Как девочка пробиралась к младшему брату и в 1-е, и во 2-е Онежские лагеря; в Тобольский централ не смогла. О ней – отдельно. Сохранился мой рисунок – круги с поясами разного цвета – схема развития сознания…
    После 7-го класса в августе 43-го как бы «с разрешением сбежал», вместе с другом Юрием, тоже Димитричем. Через кордоны добрались до Москвы. Поступили в архитектурно-строительный техникум. Рабочая карточка и бронируют. В сентябре сторожем на картошке Минзема. Надо зарабатывать. За год научился хорошо чертить, а рисования лишь чуть-чуть и только тогда; это было потерей (через двадцать лет пытался самоучкой наверстывать). После первого курса, летом 44-го, только исполнилось 16, на трудовом фронте, мобилизован на лесоповал. Нормы сытых довоенных работяг и 600 г. хлеба. Я комсорг. И хоть иногда хитрили, но как могли старались выполнить. //в это время уже по Москве проводят колонны пленных// Осенью 44-го тоже на картошке.
     Выходит постановление об аттестатах зрелости. Убегаю из техникума. //райком комсомола не отпускает. Все же удалось// Знаменитый директор моей 110-й, где перед войной кончил 5 класс, Иван Кузьмич Новиков берет (по просьбе Веры Акимовны) во вторую четверть 10-го класса. Все до-сдал. В начале мая, за несколько дней до Победы, получил на Московской математической олимпиаде первую премию (их было несколько).
В июне окончил школу с Аттестатом № 000001 и первой в стране Золотой медалью. Поступаю на физфак МГУ
     Живем с матерью на запасенной картошке и моих заработках – репетиторством (тоже вероятно одним из самых первых), в том числе, по рекомендации Ивана Кузьмича, детей очень высоко поставленных родителей; принимали хорошо, подкармливали (и об этом надо бы отдельно). Учился хорошо, поспевал. Лекций было достаточно. С 3-го курса – Сталинский стипендиат… Однако постепенно и все сильнее ощущаю неполноценность сына репрессированного (раньше не было необходимости заполнять анкеты, но страх жил). Вероятно, непрестанная комсомольская и общественная активность, поглощающая силы и время, была (подсознательно?) стремлением к реабилитации. Все же не получалось.

     Зато – горы. Именно физфаковцев, студентов и профессуру особенно тянуло на Кавказ (Памир ещё был недостуен). Без сомнения, неосознанное или осознанное желание свободы. Я стал это чувствовать, когда просыпаешься и вылезаешь из полудатки, а вокруг – ничего давящего, искрится очень белый снег и краски вершин и неба – совсем как у Рёриха! Два раза я участвовал с друзьями-однокурсниками в серьезных туристских перехода, а третий и последний раз, в 1951, два сезона в альплагере на Баксане, за драгоценный значок с Эльбрусом и третий разряд. «Самое» трудно оценивать, но это – из самых ярких и благодарных дней жизни.

     От оценки постановки обучения и начальства, особенно главного антисемита зам. декана и зав. кафедрой оптики Королева //(это после того как разогнали лучших профессоров …// я конечно же остерегался, и все же иногда не воздерживался. Я не мог еще понимать, как быстро успевали донести. На оптику не пустили по анкете. Пригрелся на рентгеноструктурном анализе. Пытались снять со Сталинской стипендии – поскольку в автобиографии при представлении не сообщал об отце… Пошел к ректору! Оглядываюсь, не понимаю, как это мог, когда Инну Гайстер могли увести с защиты диплома… Немолодая прежде-режимная секретарь пропустила меня. В огромном кабинете старого здания (справа от Моховой), сам крупный, неподвижно-спокойный Александр Николаевич Несмеянов произвел на меня впечатление человеческой монументальности и достоинства, возможности услышать. И услышал, не перебивая «… до каких же пор эта антисемитская и малограмотная сволочь будет терзать и профессоров, и студентов?» Не помню ответа. И от меня отстали. Может быть, и трусили, зная о моем репетиторстве…
     Но на распределении в июне 1950-го мне (которого называли одним из лучших) сообщают, что места в аспирантуре для меня нет, и посылают преподавать физику в железнодорожной школе в поселке под Читой. И тут, как это было послано мне несколько раз в драматические моменты, явилось нежданное //спасение// благо//. Буквально прибегает Борис Иванович Спасский, преподававший историю физики, влиятельный член партии, главный редактор Гостехиздата – и берет меня к себе, редактором физики. Хотя и в отрыве от какой-либо исследовательской работы, тот год был очень полезен в науке подготовки рукописи и особенно в восполнении образовании. Я уже «почти» (тоже неоднократно) надеялся на заочную аспирантуру у Александра Исааковича Китайгородского в Институте Кристаллографии, и тут…
     В один из последних дней сентября 1951-го вызывают в военкомат, берут и бросают в корзину паспорт (обложку возвращают) и предписывают через день отбыть в в/ч 74369К, г. Харьков. Я был офицером запаса, хотя освобождался от военного дела в университете по зрению. Вот где неполноценность сына врага народа и подсознательное стремление к компенсации комплекса. Я сам попросился в нестроевую группу связи. В то время это были телефонные коммутаторы (и даже собаки связи), телеграф (ключ!) и самые примитивные радиостанции с солдат-мотором. И через день я был в офицерском общежитии на площади Руднева, среди 24 оторванных от семей собратьев, в большой зале, где когда-то в штабе юго-западного фронта працював тов. Сталин. Снова встретились. Взяли несмотря на анкету.
     Год в Радиолокационной академии, как она потом открыто называлась, был небесполезен. Мл. лейтенант приобрел таки специальность, и новые жизненные навыки и впечатления. А по окончании, анкета не позволила назначить меня на предполагавшуюся должность; тут и возникло подозрение, что в военкомате кто-то откупился. Послали, даже без права заехать к матери в Москву (что я однако сделал; // начинает расти желание нарушать подчиненность//), преподавать радиолокацию на военной кафедре в Томском Политехническом институте. Добавили звездочку, и всю последующую службу на полковничьей должности оставался лейтенантом.
     Жилья не было. Сумел захватить пустующую комнатку в общежитии преподавателей (барачного типа; за бутылку с хозяйкой и с таким засильем клопов, что высыпал ДДТ килограммами). Потом, таким же образом, перебрался в маленькую не использовавшуюся кухоньку в настоящем доме женского студ. общежития. Опять же необходимость адаптации, новые впечатления и ,навыки… Шинель на рыбьем меху из Харькова, а здесь бывает минус 50 и даже 55; спасала ватная куртка из отцовского армейского одеяла, в которой провел университет.
За неприкосновенность жилища я взял на себя лекции для радиофизиков инстиута и. надо сказать, с увлечением учил тому, чего сам толком не знал, скажем, антенны СВЧ и устойчивость следящих систем. В целом доходило до 52 часов (суббота была рабочей), в том числе в среду 12 часов. Повезло в среду 5 марта 1953; занятия отменили после двух уроков. Хлеб, сахар были; ещё – «лосось в собственной моче» и спирт по 49 пятьдесят бутылка (водку не завозили, холодно). Нас было таких одиноких, по разным причинам выброшенных из обычного быта, двое мужчин и три женщины. По воскресеньям готовились на неделю, а по субботам вечером упивались, и говорили не боясь. Вера Александровна, ленинградка, проведшая блокаду, рассказывала как там было, не-по-книжному. Здесь я был зимой 1952-53-го. Через Сибирь хлынули потоки ворошиловской амнистии уголовников (не путать с бериевской весной). Я с восторгом видел как томские студенты, особенно горняки, справились со шпаной, когда милиция пряталась.
     А 53-ий нежданно и вовремя принес спасительное чудо и мне, и стране. В январе-феврале развивалось чудовищное дело врачей-убийц (не для этого ли в центральных районах нужна была шпана), - но 5 марта сообщили, что великий вождь и корифей отдал дьяволу душу. В том же январе я проходил сборы преподавателей военных кафедр в Пушкине под Ленинградом и «приглянулся» подполковнику Льву Моисеевичу Регельсону, преподававшему радиотехнику на военной кафедре МГУ и готовящемуся к организации преподавания на его цикле в новом здании на Воробьевых. По-современному, с реальными станциями орудийной наводки SCR-584, несекретными, полученными по лендлизу во время войны, которым я обучал (лишь по схемам) ребят в Томске. Регельсон сумел сочетать ощущение необходимости радикального обновления – и неограниченных возможностей, которыми университет располагал в это время. Он смог добиться моего отзыва из Томска и назначения на кафедру, на 8 этаже главного здания, в день открытия 1 сентября 1953. Со студентами-четверокурсниками физфака, всего на 4-5 лет моложе меня, всегда складывались добрые, доверительные, взаимно-требовательные и уважительные отношения, в том числе, когда сопровождал их на летние сборы под Петушками.

От Гинзбурга из его биографии, см. дальше.


Работал я хорошо. Однажды высокого уровня комиссия инспектировала кафедру. Начальник кафедры вносит в протокол меня как лучшего преподавателя. На заключительном заседании, председатель комиссии, оглашая протокол, не исправляет явную опечатку и поздравляет генерал-лейтенанта Щукина (единственного среди полковников).               
С начальником цикла полковником М.Ф. Захаревичем отношения не сложились (как и с зав. кафедрой в ТПИ), и я там оставался лейтенантом до конца работы. И опять же не без выгоды: мне удавалось избежать партии поскольку он не давал мне рекомендации.
     Главным событием этих лет была встреча с Любой, ровесницей-подругой моих одноклассниц по Гнесинке. Летом 53-го я короткое время был в Москве в отпуске.
Мы с ней были на даче у её друзей под Москвой. На бережку крохотной речушки радовались солнцу. Только что узнали об аресте Берии. Я впервые, не думая о риске, сформулировал в четырех словах определение власти: террористическая клика узурпаторов и демагогов. А через год, 15 июня 1954, Люба приехала ко мне на турбазу в Гагре. И в чудесный день 15 июня 2014 года, на пароходике по заливу Чезапик-бэй, мы праздновали LX нашей необыкновенной дружбы, доверия и взаимопонимания. В августе Люба почувствовала плохо, в сентябре – лимфома…
      Возвращаясь к 1953-56 на военной кафедре МГУ. Я ещё не устал хотеть в науку. Открывалась новая эра радиоэлектроники, вычислительной техники и всей цивилизации, полупроводники. В бывшем физфаке – новый институт радиотехники и электроники. Тогда это было бы самое-самое для меня. Директор, Александр Львович Минц, очень светлый человек не смог меня взять – отец не был ещё реабилитирован.
     В это же время мой однокурсник Володя Рожанский предложил применить мою СВЧ технику к его работе с деформацией кристаллов на кафедре коллоидной химии химфака МГУ, куда он был распределен. Моя встреча с заведующим кафедрой Петром Александровичем Ребиндером определила ещё один перелом в моей судьбе и всю последующую жизнь. Он заменил мне отца.
     Опыты в свободное от преподавания (28 часов) время шли успешно. Оформили мою заочную аспирантуру (благо зав. военной кафедры генерал Артемьев, интеллигент старого склада, был очень доброжелательным человеком). В 1956 я наконец получил третью звездочку, – накануне того как Петру Александровичу, благодаря хорошим отношениям с Акселем Ивановичем Бергом удалось меня демобилизовать. С 1 сентября 1956 г. я работаю в Институте физической химии (ныне и электрохимии) Академии наук, теперь – «советником на общественных началах». Все последующее – без драматических поворотов и накопления новых комплексов, весьма успешно в соответствии с социальным строем и средой (хотя и не без какой-то загнанности). Даты – в CV; некоторые обстоятельства и события наиболее плотных десятилетий опубликованы к 100-летию со дня рождения Петра Александровича (1998, и тем самым к моему 70-летию) в моем очерке «С Петром Александровичем и без него», с моей бесконечной благодарностью старшему другу и учителю.

     Академическая жизнь богата наблюдениями круга интересов и понятий избранной части интеллигенции. Теперь там шпана, а мне повезло увидеть личности полные достоинства, как Фрумкин, Семенов, Несмеянов, Чмутов, Кишкин, Лаврентьев, Боресков… и мн. др. Ведь П.А. сумел, ни разу не подписал поганок против вейсманистов-морганистов, против Сахарова и т.п. Да, были в России профессора, и не только до революции, но и во второй половине века…
     Но теперь – страх или настороженность, атрофия откровенности и с окружающими, и с самим собой? Закрепленное со времени революции для тех кто успел увидеть, и для всех свидетелей 30-х и 40-х. Ведь после «оттепели 30-х» в психушки сажали, но только публично активных, для острастки остальных. Чего же боялись? Ведь не Беломор строили, а лишь БАМ, или кукурузу внедряли? Но в одном, единственном ощущение (преимущественно подкорковое) подавленности свободы находило проявление – в выборах в Академию Наук! В отличие от голосования за тов. такого-то, единственного в списке, здесь выбирали между несколькими, от тех или иных кланов (т.е. партий!). Это же действительно демократия… или пародия? И я участвовал, и насмотрелся на эту ожесточенно-деловую торговлю. Поскольку Ребиндер не умел сконцентрироваться, меня не пустили. Уже тогда, я мог (по сути, следуя Жерому Куаньяру) сопоставить виденное. Младший офицер может сам дослужиться до подполковника и даже полковника, а чтобы генерал-майором… должен уметь вытаскивать из болота и приносить зубами утку, подстреленную старшим. Младший научный сотрудник может, почти сам, дорасти до кандидата и доктора, если умеет и любит работать, тогда как для прохождения в член-коры важнее иные отличия, особенно не быть особенным, никого не задеть, и - систематически приносить (посылать) розы супругам избирателей. Не могу не заметить, что мое избрание и в Российскую Академию педагогических наук (ныне – образования), и в Национальную Американскую и Королевскую Шведскую инженерные академии не только проходило без моего участия, но и полностью без моего ведома. Это правда. Простите. Так сложился, что люблю порисоваться. Фрёйд все объяснит, и здесь во мне говорит, видимо, вытесненное самоуважение.
     Ассоциации велят возвращаться. В студенческий годы я зарабатывал, по рекомендациям Ивана Кузьмича, репетированием старшеклассников (даже студента), учившихся в нашей знаменитой 110-й детей правителей. В заплатанных и на булавках штанах я, как-то по обычному, проходил в Кремль, или на улицу Грановского, или привозили на дачу в Горки-10. Встречали радушно, подкармливали. Я видел скромную, ровную жизнь (ничего подобного тому, что творится в России теперь) и никакой газетной надчеловечности. И вместе с тем ощущал то, что назвал бы глубокой неуверенностью. Впрочем, иногда – и милую пролетарскую примитивность…
     Некоторые итоги. Жизнь сложилась благополучно, даже «зажиточно» (слово, вернувшееся в 90-х). У нас с Любой хорошая квартира на Ленинском, две дачи - летняя (с родственниками) и зимняя (в академическом пансионате), Жигули, ещё шестерка и потом Нива!! Люба приезжала на этой золотистой шестерке в Гнесинский институт на Поварской, куда после десятилетий непреодолимого барьера ее приняли благодаря моим связям, - после многих-многих лет в Ипполитовке. Я не слышал, чтобы когда-нибудь учитель встречал такую как Люба восторженно-преданную любовь. В 2000 ее ученица, из самых ранних, Верочка Никитина (Медведева) сделала Любе небывалый подарок, книгу «Мне в жизни повезло», посвященную Любе, об Институте им. Ипподитова-Иванова и его преподавателях, где основная часть – потрясающие искренностью очерки и письма о Любе ее учащихся разных лет (теперь – профессоров, кандидатов, докторов)… С ее портретом, как открываешь книгу, сделанном одной из учениц,
вложенным в конце диском «LDG I canoni sopra il nome della Signore Liubov Davydovna Gingold» её ученика Александра Павлова, дирижора Высшей школы искусств в Амстердаме. В конце: Сборник посвящен Любови Давыдовне Гингольд (Щукиной), одному из наиболее талантливых педагогов в истории отечественного музыкального образования.
     А сам мечусь: лаборатория в ИФХ, коллоидная кафедра в университете, Пед-академия, Советы, комиссии, ВАК, редколлегии… Хорошая дружба с научными школами и коллегами во всех союзных республиках (и в Грозном, и в Прибалтике…). Поздравления с «летиями»… Теперь, ища занятия, собрался сделать список публикаций, моих или большей частью вместе с моими дорогими сотрудниками и учениками, с 1952 по 2016 г. Всего, статей и тезисов конференций, оказалось более 700. Все самое важное суммировано в 7 русских изданиях Коллоидной Химии (с учениками, слушателями этого курса, покойными Сашей и Леночкой - А.В. Перцовым и Е.А. Амелиной), переведенной на испанский, чешский и английский. Особенно же – в Физико-Химической Механике, по-русски (с самым близким мне в лаборатории в ИФХ Славой - В.И. Савенко и с преемником в заведовании лабораторией А.И. Малкиным, 2015 г.) и по-английски (с выпускником МГУ Андреем - А.С. Зеленевым, 2016 г.), - наконец, обнаружилось время, после более чем полувека чтения этих курсов.
     Постепенно разрешили заграницу, на конференции, по их приглашению (см. «С ПА и без него»). И один, и с Любой мы смогли увидеть много, все самое притягивающее в Европе, и в Америке, с турами на Кариббы и Аляску, и даже Буэнос-Айрес и Рио-де-Жанейро, и водопады Игиазу, а я также Великую китайскую стену, цветущую акуру в Киото и кенгуру в Аделаиде…
     Благодаря развитию работ по поверхностно-активным веществам и в нашей, Ребиндеровской физико-химической механике, развивались и международные контакты в этих областях, с приглашениями профессором, для чтения курсов, в Китай, Болгарию, на Кубу, в Финляндию, Швецию, США. Контракты по совместным работам с американскими научно-исследовательскими центрами позволили получить значительные деньги для МГУ и ИФХ //не без яда зависти и нечестности//. С 1992 по 2003 мы проводили осенний семестр в Москве, весенний – в Балтиморе, с лекциями в Унив. Джонса Гопкинса и мн. др. центрах. Это стало возможно, поскольку избрание (1984) в Американскую инженерную академию (по секции материаловедения и по секции химии) способствовали получению грин-кард и в дальнейшем американского (совместного) гражданства. Гражданский статус остался: зарегистрированы и проживаем в Москве (с семьей племянника),а в Америке – «временно» - в небольшом собственном доме с очаровательным участком //райский уголок, гости из России, по договорам// и бассейном. Американская медицина не раз спасала. У Любы сердце, у меня глаза и дважды рак, у обоих операции на позвоночных дисках. Все же, для Любы с 2004, а для меня с 2011 (из-за её сильной потери зрения) выезжать стало невозможным.
     Читал старшекурсникам и аспирантам (graduates) наши курсы коллоидной химии и физикохимической механики, с взаимным интересом и признанием.
Люба несколько лет преподавала историю музыки русской группе в Балтиморском Еврейском университете, с неизменным восторгом слушателей, как это было и дома. Я тоже один раз прочитал: «Физика, химия, механика – все в одном», и все мечтаю написать популярную книгу. Отсюда, из Балтимора и наши особенно яркие путешествия, музеи Флоренции и Венеции, Тангейзер в Венской опере, Прадо, Толедо, Святая Земля…
     Особенной отрадой стали наши домашние концерты: наш друг Дэвид Маттсон – баритон, Люба – рояль (Каваи). Удалось записать, на плохоньком пленочном кассетнике, и потом частично воспроизвести на СД Шумана (Гейне!), итальянское барокко, Форэ, Воан Вильямса… на языке авторов, даже Чайковского! Я перевертывал страницы нот.
     Так что «Ведь у нас все хорошо!» как Люба неизменно повторяла при всяких трудностях. Еще весной 2014-го мы были на Багамах, в июне отпраздновали наше LX-летие, а в августе – в Дип-Крик (правда, без байдарки). Это стало прощанием. В сентябре установлена лимфома, 3 марта 2015 Любы не стало //после достойной, очень теплой встречи с раввином в больнице и затем с приглашенным им православным священником, совершившим (по-английски) соборование. Мы успели услышать друга от друга, что все друг другу прощаем. На похоронах было много друзей, сотрудники по отделу в Гопкинсе. Хорошо служил панихиду о. Иоанн, настоятель нашей Балтиморской (патриаршей) Троицкой церкви. Теперь мой последний долг, завершение перевода на английский первого тома ее (совместно с Ириной Гивенталь) уникального учебника «Музыкальная литература. Выпуск 1. Г.Ф. Гендель. И.С. Бах».

     Возвращаясь к прочитанному в сопоставлении с увиденным, могу с уверенностью сказать, что ирония Гейне и Анатоля Франса, и Вольтера, неотделимая от их ощущения добра и зла … мудрости и безумия… составили очень сильный фактор в формировании моего мироощущения. Вместе с этим, постепенно росшее неприятие откровений Краткого курса и целиком прочитанного Материализма и Эмпириокритицизма //плюс/минус: помогло мне отстоять пятерку на госэкзамене//, и тошнотворных лозунгов и обязанностей – вело к внутренней эмиграции, к моей собственной оценке окружающего, и не как плохо/хорошо – а в чём суть, почему и зачем. Скажем, я достаточно рано принял, что октябрьская революция – это политическая авантюра на почве комплекса отомстить за казненного брата.

     Мой отец мог неосторожно повторять ходячую присказку о том, что в Правде и Известиях нет ни правды, ни известий. Понимание этого усиливалось и закреплялось как глубокая подсознательная привычка не верить и бояться.
Всеохватывающие наблюдения Гулливера (наслаждаюсь поныне) снова и снова воспроизводили суть человеческих черт и стремлений. Гоголь и Чехов дали скорбный анализ русского духа, - и неизменно с радостью простору и всему доброму. Любимого Щедрина я бы выделил с его полной цинизма живописью и вместе с тем – горькой искренней болью за свой народ.

     Вероятно, самые первые впечатления не прошли без следа… Бабушка, мать отца, Мария Дмитриевна Щукина (Сахарова – дочь о. Дмитрия Григорьевича Сахрова, настоятеля XII Апостолов в Туле, супруга о. Василия Александровича Щукина, настоятеля Покровской церкви в Корсакове Тульской губ.) играла в винт с Фигнерами, участвовала в дискуссиях с митрополитом Введенским и уже в детстве выделялась свободомыслием. Меня 3-5-тилетнего катала на санках по Гоголевскому бульвару, может быть брала в церковь (не помню), но хорошо помню рассказы о Корсакове, жизни поповской семьи, поповском луге, пасеке, пленном немце Венте. Этот дух сохранялся и в быте в Москве в коммуналке в Гагаринском, с двумя дочерьми, старыми девами лишенцами Александрой и Лидией, образованными поповнами. Характерно, что по сути эти свидетели серебряного века были – не скажу атеистами – но вне религиозности, церковности. Тем более старший, мой отец Дмитрий //     …   // и младший Вениамин, инженер, погибший уже в самом начале войны, в Прибалтике, оставивши моих двоюродных Женю, Валю и Юру их надрывающейся матери.
     Запрещенная елка дома (в коммуналке на Поварской) у нас была, с 5-конечной звездой моего изготовления и бумажными цепями (из «восьмерочек»). Разрешили, и сразу – игрушки, кажется, с 35-го на 36-й.
     Для школьника Бог – как у Оськи Кассиля, у Аннушки на кухне // ?? …// Но постепенно – интерес к тому что было (внешкольной) историей культуры (и религии). Тут складывались вместе искусство, альбомы матери, картины Третьяковки и Эрмитажа с растущим интересом к их содержанию. И доступное печатанное. Хотя в школьном Лермонтове вместо «… когда б на то не Божья воля…» значилось «…злая воля…», я мог на экзамене на аттестат зрелости, по счастливому билету «Лирика Маяковского» проникновенно читать: Тысячу раз опляшет Иродиадою солнце землю, голову Крестителя, и когда оно свои дни выпляшет до конца, миллионами кровинок устелется след к дому моего Отца» //Так случилось, что именно этот билет дал мне первую золотую медаль.// Младший дядя Миша, военный врач привез из Германии несколько книг (другие везли вагоны скарба), среди них очаровательные Geschichten der Bibel (Fuer judischen Kinder); мои успехи в немецком (благодаря Шиллеру, Гейне и учительнице) сочетались с первым последовательным и навсегда отложившимся знакомством с Ветхим заветом. Евангелие пришло несколько позднее, от соседки по дому. С большим интересом, уже и педагогическим и книгоиздательским, перечитывал учебник Закона Божьего для сельской школы («одноклассной» - на четыре года), сохранившийся от деда. А благодаря мелкому шрифту у Бархударова и учительнице русского еще в 5-м Раисе Николаевне Соковой, меня привлекала эволюция грамматики и орфографии с ее «славянизмами». Бабушка достала в епархии потрепанную библию по-славянски. Читал, привыкал, переводил Песнь Песней… В 1956 – первое в СССР издание (по-русски, толстая, со всем Новым Заветом), только для священников. М.Д. выпросила в епархии для внука: он за нас молельщиком будет. Правда, хоть и от случая к случаю, я старался поддерживать традицию, всенощную по праздникам, икону, а позднее и молитвы.
     //На след. день после взрыва Христа Спасителя отец взял меня туда. Помню только клубы дыма/пыли… Год за годом, повсюду разрушенные церкви… И в этом лишь постепенно созревало ощущение всей чудовищности этих деяний, истребления тех кто нес добро (и все же это делали сами? без настоящего сопротивления?)… Дед моей первой любви (первый класс) Натуси Модестовой закопан в Бутове. Возле места где стояла церковь в Корсакове и где в ее ограде лежали дед и прадед – пивной ларек//
     Художественные и литературные образы Ветхого и Нового завета становились неотделимыми в сознательном (и под-, а по Фрёйду бес-) от общекультурных ценностей // + небольшое знакомство с религиозной музыкой//
     И все же, все вне церковности, - хотя уже в 60-х г.г. прихожу к о. Николаю в древней Успенской церкви на Горке в Звенигороде. Он же потом крестил Любу и венчал нас. И много лет потом – на Благовещенской всенощной (день рождения матери и ее чудесного возвращения к жизни при тифе в 1933). На Пасху – в крестном ходе (доносили, и декан выспрашивал у П.А.). И в Балтиморе мы с Любой в Троицкой (русской Патриаршей) церкви, в хорошем контакте с чудесным о. Марком, потом и с о. Иоанном (к сожалению, за двадцать лет приход сменился – мы прежде еще были дружны с Валентиной – племянницей Каппеля ; служба перешла на английский).
     И все же, если это и церковность, - то как традиция, дань предкам. Отдельно от растущего интереса, проникновения духом в Новый завет. После прекращения работы, в 80 лет, пришло время читать и повторять на ночь Евангелия (потом и Апостол). И снова и по-новому возвращаться к классической живописи в лучших музеях мира, в том числе с особой привязанностью к таким полюсам как Рёрих и Босх //каждый в своем христианстве и язычестве//
     В последние годы с Любой, и теперь без нее, работа, оказавшаяся очень сложной, над переводом на английский ее истории европейской музыки «Музыкальная Литература. Выпуск 1. Гендель и Бах». При непосредственном сравнении слов перевода по партитурам Самсона, Матфея, Мессы (и улучшением моего ощущения единства текста и музыки)…
     И все же! Да, если не поддаваться искушениям обобщений XX – XXI века, а только для себя: Кто Он есть, и почему и как был спутником всей истории человечества?

     Вот так, и не на двух-трех страницах, как предполагал, а в длинном и все же обрывочном очерке, что было в жизни, формирующего психику, и приводило, в свою очередь, к размышлениям о Боге. Думал о коротком вступлении и о главном, последовательном рассказе о том, что стало важным для меня, - и боюсь, что получается наоборот, лишь выжимка, формулировки (при сокращении числителя и знаменателя, - как ввел в употребление).

     Так вот, с приближением к девяноста, позади «в общем, ничего особенного».
//К сожалению, с потерями в элементах образования. Вместо 8-го и 9-го классов – год в техникуме. Учил технологию металлов, хорошо и не зря – черчение. А вся  литература и история пропущены, и что особенно занятно – вся неорганическая химия (а на физфаке химии практически не было). Конечно, как-то наверстывал и даже читал по-новому, современному, самим подготовленный курс коллоидной химии. Но комплексы должны были затаиться. //
     Ничего особенного. Если не считать особенным, что размышления об истории, в том числе России, человечества и человека (может быть – даже в меньшей мере об их сегодня) вели к росту, созреванию свободы думания, - вопреки соц-реализму окружающего. Свободы думания (в компьютерном словаре – думанья) в стремлении отделить правду. И вместе с тем, самый простой (т.е. очевидный) и самый сложный социально-религиозный вопрос: а что это? относительность соотношения «правда-неправда»? А может, все лишь кажется, и на каждом шагу.
     Вот формулировка (наивный афоризм): Ведь вся правда не может быть правдой, - как правда не может быть не всей правдой.

     А ведь это понятие свободы думания (конечно же, даже и буквально, не мною введенное) зовет меня к размышлениям. Здесь могу повторить все что было выше об относительности, многосторонности понятий и моих представлений. «Да-нет», «есть-нет», «1-0» реально, материально существуют в современном, самом полупроводниковом умудренном компьютере. Триод – это «проводит- не проводит» = «1-0». Он позволил немыслимые количества памяти и скорости ее восприятия и использования – по сравнению //с хорошо знакомыми моему поколению// ламповыми устройствами, громоздкими и медленными, но тождественными в «способе думания». Заставляют напомнить о себе использованные много раньше аналоговые устройства (телефон, кинопроектор, пленочный магнитофон… радиоприемник с 4- и 5-электродными лампами), а также, совмещаемые (в моей радиолокационной практике), вместе с ламповыми схемами, аналоговые устройства (!коноиды в ПУАЗО, воспроизводящие функцию двух переменных…). Как я понимаю (не только я!), наш мозг не может быть ограничен двоичностью «возбужден – не возбужден». Число нейронов ~ 10 млрд = 1010 ,т.е. всего лишь 10 гигабайт, а у нас в кармане лежат терабайты, играющие в шахматы, но не обладающие свободой думания. Да, приходится вспомнить о многосторонности существующего, и, в том же простом понимании аналоговых устройств (моделей, схем, принципов…), поставить вопрос: как возбуждены, как происходит и распространяется сигнал – калий/натриевый обмен (медленно - всего10 метров в секунду) в нейроне, как соединены и взаимодействуют 10 ГБ клеток… И приходится полагать (а не «знать-верить»), разум – чудо нашего бытия – не может быть ограничен (как и чудо творения вселенной) двумя цифрами.
     Свобода воли, свобода думания – не игра ли словами? //отложим//

               
               









                О СВОБОДЕ ДУМАНИЯ
                Наброски  2017 (MW/рзмгл)

     Эти несколько страничек  с таким претенциозно-обобщающим заголовком не представляют каких-либо откровений. Обо всём этом написано в томах стольких голов – «… голов в чалмах и черных беретах, потеющих, жалких голов человечьих… Гейне». Это просто о чем думается иногда, в занимательных попытках оформить какие-то абстракции в своих формулировках, на своем языке, - оставшегося одиноким человека, погруженного в свои комплексы неполноценности, социально-языковой неполноценности инородца в чужой стране.
     ...  о духовном рабстве, потере свободы думания наших оставшихся…   людей, понимающих друг друга с полуслова ...оставшихся людей из интеллигентных (столичных) семей, почти истребленных плебсом, окружающим их теперь, заполнившим все социальное пространство плебсом...Да, не Ленин и Сталин, не социальная верхушка, а плебс – почва и корни этого истребления...
     Народу всегда хлеба и зрелищ, не заработанных самими. И ему всегда недодали... Чтобы это вылилось в мародерстве... нужны условия. Это обветшалось всей системы и незрелость для новой, отсутствие и реальных избирателей, и партий с их кандидатами, да и самих выборов... Это отсутствие законной власти в стране, гордящейся тысячелетней историей и вздохнувшей было лишь на десять лет (серебряного века) с попытками конституционной монархии и превращения бесправной Думы в реальный парламент. Спусковым крючком послужила нелепая война и утрата какой-либо власти - и возвращение миллионов мужиков с винтовками. Для «осады и штурма Зимнего» оказалось достаточно нескольких тысяч таких мужиков-пролетариев, обманутых шайкой бандитов.
     Олег Басилашвили очень образно сопоставил характерные главные общие черты тридцатых и нашего времени. И я добавляю: отсутствие и/или полное подавление свободы думания. Однако, в тридцатых это достигалось страхом, как выжить,- и все же какая-то, еще не истребленная часть втихомолку, тайком от ближайших родных, могла формулировать сущность террора власти и вообще что вокруг, что значила и к чему быстро обратилась Великая Октябрьская  соц. революция. Сейчас – июнь 2017-го. Страна готовится к празднованию позорной даты в ее истории. И подавляющее, абсолютное большинство встретит праздник с некоторым удовлетворением: «додали» выходной (прежде всего – выпить) и/или прибавку к пенсии (это и те, кто помнят как уводили отца) и особенно - необыкновенные зрелища. Страха нет, а полный паралич думания налицо! Впрочем, так ли существенна эта разница?
     И, вместе с тем, а во всем мире, оглушаемом интернетом и ай-фонами? «...без веры, без надежд, игралище детей, осмеянный ликующей толпою». Где мера устойчивости? Ведь это было сказано почти двести лет назад, а мир и его обитатели целехоньки. Но вот что мы обсуждали с Любой в поздно-вечерних прогулках по Ленинскому. Линейный, медленный спад был налицо. Я был убежден, что он перейдет в быстрый, скажем, экспоненциальный, - неясно лишь когда: завтра ли послезавтра, но во всяком случае в ближайшие годы (ведь четвертая глава приняла и учила нас переходу количества в качество). Оно и произошло. Где теперь мера социальной психической (бесконтрольной, подкорковой?) деградации мира, вооруженного атомной бомбой, системами наведения, роботами... – определяющая возможный «переход количества в качество»? Кстати, есть ли тут принципиальные отличия христианского, мусульманского анклавов, Китая...!
     Может быть, это относится и к мирозданию. Но для всего известного нам живого, общее и главное – это данные («присущие»? ему)  инстинкт, подкорка... убогие понятия  стремления, залога, назначения и т.п., суммируемые в самосохранении  и самовоспроизведении. При всем этом данном нам познании, в его рамках понятий и представлений, нам не дано знать что «первично», или «взаимно», или «тождественно». Но заплатив изгнанием из рая за познание (разум, кора и пр.), и приобретя понимание смерти, homo sapiens приобрел некоторые особые, уникальные качества. Он стал убивать, а поначалу и поедать в прямом смысле, себе подобных представителей своего биологического рода. Вся история развития цивилизации это прежде всего создание отличных от зубов и когтей способов, в дальнейшем – путей, уничтожения, истребления себе подобных, часто как бы ради не-доставшихся («недоданных») хлеба и зрелищ. Все они были успешно и с восторгом использованы, - в меру достигнутого. И палица, копье, стрелы, меч, требовавшие непосредственного участия, - и так наз. огнестрельное, пулемет и мина, снаряд, убивавшие помногу и на расстоянии, и отравляющие газы, в т.ч. нейро-паралитические и бактериальное оружие... Все на протяжении века, которому мы свидетели, с невероятным (Стругацкие и пр. «не-фантастика») ускорением. «Да. Но это же развитие машиностроения, антибиотиков, интернета, качества жизни!!» Нет смысла дискутировать «что первично». Сами понятия причины/следствия так  же многосторонни и противоречивы как и любые абстрактные понятия. Но если принять житейское понятие очевидности, будет очевидным, что атомная бомба создана для истребления. И почему сверх-секретно?? «А все чудеса авиации, космоса, дигитал электроникс, ай-фона показывающего происходящее в  другом полушарии!» Тут все же откликнусь собственным опытом – пятилетней службой вначале 1950-ых лейтенантом ИТС РТС ЗА, как раз при самом начале перехода от аналоговых систем и ламп к полупроводникам. Почему уже тогда с грифами?
     На протяжении немногих десятилетий беспилотные разведчики, управляемые ракеты, возможность навести их в окно определенного дома на другом конце земли... Без собственного, своим телом участия убийцы!! Какой степенной или экспоненциальной функцией описываются эти достижения? (Кстати, защита, в самых разных аспектах, тогда, давно, наводка батареи 85-ти миллиметровых на приближающуюся цель, или подавление радиолокационного сигнала противника и др.,- отставало от средств нападения на 15 лет.) Каково соотношение нелинейных процессов развития средств истребления и процессов деградации инстинкта (не различаю, в коре, подсознании, индивидуальном и/или социальном) инстинкта самосохранения существования homo sapience, жизни, бессмертия в любом представлении этого понятия??

      Из предутренних размышлений 26 июня 2017.

Благость. Божественная просветленность (не просветление) //проникновенность, откровенность…// - в себе и в восприятии, взаимно! – это благость // Утопил случайно заползшую в уборную змею. … Или принес в жертву… змея как метафора мудрости //

Гейне: …и глупец ожидает ответа. Это откровение //Иоанна, Леонардо, Моцарта// Оно – в тысячах км жизни на земле, или в литре мозгов, или из математики существования жизни?

     Слова… а вот слова, которые сыграли свою роль в моей жизни, - в вопросе «Лирика Маяковского» на экзамене на аттестат зрелости, устном по русскому языку и литературе, - за что и получил золотую медаль «№1» (была бы четверка за письменный, это особая тема):
     Имя Твое
я боюсь забыть как поэт боится забыть
в муках ночей рожденное
     Слово
     Величием равное Богу
Может быть, я чувствовал то, что теперь стал, может быть, понимать,
значение этой божественной просветленности поэта, благодати
     Я по-иному прочитал бы и то, с чего начал этот ответ:
     Тысячу раз опляшет Иродиадою
     Солнце Землю
     голову Крестителя –
     и когда свои дни выпляшет до конца,
     миллионами кровинок устелится след
     к дому Моего Отца
Потом Флейта-позвоночник и др. И теперь готов вернуться к тому экзамену и билету… как я помню…
Вторым вопросом был «Облик Обломова», третьим разбор строки
     Белеет парус одинокий
     В тумане моря голубом
Грамматику я знал и любил, и по сей день, благодаря Вере Николаевне Соковой, учительнице русского языка  в моем пятом (последнем предвоенном) классе. Так что «разбор по членам предложения» тоже встретил одобрение. Вот не помню когда (но позже? Слава богу) я спохватился, что мог похвастаться //это большая отдельная тема//: ведь у Лермонтова парус одинокой по орфографии того времени, прилагательное на вопрос какой (а не якiй). Это ясно из рифмы что ищет он в стране далекой. А на геометрии с тригонометрией, без хвастовства, написал (в черновике), что в задаче лишние данные.

     Свобода думания…     И тогда зарождалась? И как росла со мною «свобода думания» сохранившаяся все же несмотря на десятилетия ее подавления (запретить невозможно, зато как могущественно это подавление, одно из главных оружий власти, - и в любой социальной системе).
     И если бы снова тот день, я начал бы (или закончил?) думанием о понятии лирика. От Лесбоса, Сапфо и Алкея, к Горацию и Катуллу (это с моих 25-30), к любимому Любой Средневековью, клавесину,… к опере, романсам XIX века… Ведь лира и лирика – это откровение, просветленность (в творчестве и восприятии, взаимно!) в высших человеческих понятиях Звуки и Слово. И Маяковский (несмотря на неизбежное уродование эпохой), заслужил чтобы говорить о лирике Маяковского.

23 июля 2017. Стараюсь восстановить что-нибудь из думания в последние месяцы.
     Среди млекопитающих род Homo Sapiens – единственный, кто убивает себе подобных. «А олени!» Из-за самки, в дарвиновском отборе, и недосмерти! Это тривиально. И, в связи с этим. Животное различает (взвешивает подкорка) нужно и опасно. А человек? Добро и зло, мораль, долг…Так может быть это иносказание тех же «нужно / опасно» - только с участием сознания, коры.

     Такая-то церковь, икона – на таком-то месте, подворье, улице (Замоскворечье, Китай-Город, Чистые Пруды, Варварка, Зачатьевский…)  - церковь и икона, со своей историей и чудесами. А как предельно кратко определить: а что на Красной? Видимо, малина со своим общаком (нефть, - да и все, как отозвалась Света).

     Если за тысячу лет только в десяти начала пробиваться свобода думания, - то что хотеть от этой отчизны… Ведь в то время уже были дозволены партии, Дума (1-я, 2-я…), разгоняемых, но споривших! М.б. мыслящих и «за», но по-разному. И к осени 17-го готовились к законным выборам Учредительного Собрания. Но не созрели, а бунт созрел.
    
     Черные, война, герои (севера!)… Но ведь доподлинно понятно, что не из-за рабства (лозунг), - да и черные не очень-то бились, - а по назревшим социально-экономическим причинам.
     А Александр II? Та же историческая ошибка: свобода без земли. Это заложенная бомба. В Америке рабы просто заполнили города и в массе стали асоциальными иждивенцами. Но главное в других революциях – передел собственности, прогрессивный – состоялся. Были готовы.
     А в России – бунт (спровоцированный?), с переделом собственности в скверную иллюзию, в общественную собственность (~ contradictio in adjecto), т.е. для начала в ничью.

24 июля   (с племянником Олегом)
Олег: не сравнишь с тем что было. Все овощи, не из-заграницы, свои. Под Москвой ни одной пустоши… скот, овцы (? «Прежде их не было» Я: а из чего же бабы вязали!).Я: ну вот, слава Богу, капитализм прорезывается, что так мечтали… О: «Зачем капитализм. Нам нужна монархия. Вот и //имя-рек, проповедник// так считает – но монархию надо заслужить». Я: ну да, если такую как в Норвегии или Англии. А в России именно она и привела к социализму. Далее О: при его полном отсутствии представлений об учении Маркса (хоть нас столько учили), что такое  феодализм, капитализм, социализм… «Пусть настоящий социализм, это хорошо для всех //при монархии//, без эксплуатации человека человеком» Я взревел: и тебе, как моему поколению, мозги засрали! Вот народное сознание. Он не состоялся потому, что не может состояться. Собственность не м.б. общественной.
Не состоялся и рухнул. «Извращено Сталиным», так говорится. Да, грузин со своими комплексами – это кошмарный фактор. Но не в нем же суть смены формаций в пользу продуктивности. И его предшественники, «искренние» и бандиты, открывшие ему дорогу, и преемники. Рухнуло. Без крови. Активаторы, березовские, все разномастные хвататели – не они определяли ход истории, неизбежность смены формации. Почва не созрела. И вся эта шпана – лишь соучастники состоявшегося передела, и (впервые?) в такой уродливой (но бескровной) форме.
     А вот попытка элементарного анализа.
«…если завтра война… и врага разобьем мы жестоко!»
«…полетит самолет, застрочит пулемет… и помчатся лихие тачанки…»
«Мы войны не хотим, но себя защитим. Оборону крепим мы недаром…
     И на вражьей земле мы врага разгромим, малой кровью, могучим ударом»
ГТО, ПВХО, ГСО… затем БГТО, БГСО… разных ступеней… значки – гордость пионеров и родителей…Зачем так много? Воспитание сильных телом и духом!
А м.б. все дело просто в ошеломлении страхом? Нужны враги, сильный враг, - но мы защищены нашим социалистическим строем.
«Всколыхнется страна, велика и сильна…»
«С нами Сталин родной, и железной рукой нас к победе ведет Ворошилов»
     Позднее «Тимошенко герой…
Страх, страх и еще раз страх – обязательный спутник, опора власти в любом социуме, sine qua non компонент его идеологии и церкви. Враги, явные, притаившиеся, с запада, с востока… Конечно же, очень по-разному, и количественно, и качественно //как не вспомнить каждый раз обучение солдат ефрейтором! Главные наши унешние враги – турки и германцы, а унутренние – жиды и стюденты// И поганые призывы вроде горьковского «Если враг не сдается – его уничтожают»
Мы защищены в нашем единстве и преданности социалистическому строю, славной коммунистической партии и ее великому вождю! Как же можно без них!
//без их божеств// Это самая социальная подкорка

     Последние дни августа 2017 
     Среди моего поколения свидетелей века так мало уже остается с кем хочется говорить. С молодежью того хуже. С Вами можно. Так что, к началу нового учебного года, - и чуть-чуть из моих размышлений последних лет.
     Понятие свободы, как все абстрактное, многосторонне и неоднозначно. Я не касаюсь здесь религиозно-философского аспекта – свободы воли, вероятно, доступного лишь вере. Проще: конституционные свободы. Их же можно отменить, запретить. А вот свободу думания невозможно. Любая власть стремится к этому и проводит, хотя и в очень разной форме и степени. Запретить невозможно. Зато подавить!
     Мое поколение – скверный пример такого полного подавления, истребления свободы думания, с ясельного детства. Через черные громкоговорители, значок октябренка, детские книжечки (у меня цела «Осада дворца»), клятву пионера, победные фильмы, оболванивание фантомами опасности и врага (и гениального вождя и защитника).
     Вот небольшой пример. Хранится в большой папке о школе. Это обращение в Пионерской Правде, в августе 1937 года, к школьникам к началу их нового учебного года. Забыто?
     Ваш Е.Д.

     19 ноября. Пусть куча-мала. Но чтобы не забыть.
     Мы все родившиеся до 1953 – братья и сестры. С самых разных сторон. Даже родные – у всех был один отец, он же корифей. А Вашингтон на памятнике в Балтиморе?

     Ответ (комментарий) Славе Савенко
     Общество (социальная структура) не существует устойчиво без власти. Мы это знаем. Причем, рассмотрение понятия «власть» неотделимо от понятия «свободы» (множ. число). Я не касаюсь этого в обсуждении данной (озаглавленной не без претенциозности) статьи.
     Мы знаем, что творение было, и не знаем (и будем ли знать?) творца.
     Я не склонен принимать представление о происхождении сопутствующих власти:  религии (идеологии), Бога (божественности), церкви (обрядности), - как об их творении (откровении и т.п.). Мне кажется, что исторический процесс выживания и совершенствования некоторой социальной структуры можно, скорее, уподобить происхождению вида (по Дарвину). Это не звучит в записках известного доктора биологических наук…

См. след.
 























                О СЕБЕ. II.

      Вместе со 110-й. Учился и учил. Всю жизнь.

     (Письмо хранителю музея в 110-й Марине Рыжиковой)
     Дорогая Марина Рёриховна! (Рёрих – ее особенно любимый, и мой тоже),
     Дорогая 110-я,   
     Сердечный привет от выпускника последнего военного – 45-го года, ученикам и учителям, и доброй памяти моих учителей. УЧИТЕЛЬ – это, когда церковности для нас не сохранилось, и единственно только, кому я мог исповедоваться. Единственная реальная концепция человечности. Это были Вера Николаевна Сокова (русский, в моем 5-м) и Вера Акимовна Гусева, всегда.  Вы, Мариночка, становитесь, если и не преемником, то наследником, и традиция хранится.
     В Википедии я был сыном репрессированного священника. Теперь исправлено: сын репрессированного, внук священника. Каюсь, - писание воспринимаю метафорически. Творение, Моисей, заповеди, Иисус из Назарета – в нашем знании. А вера? Я верю в Бога? Да. Но может быть как Шатов, под пронзительным  взглядом Ставрогина, ищет ответа и лепечет «…верю…я…хочу…я буду…». (У одного немецкого экспрессиониста меня поражает иллюстрация этого к Достоевскому.)
     В XXI – как? Где Он?! Я хочу верить в великий дар, который прежде, выше пяти очевидных и не вызывающих сомнения, –  данного нам различения Добра и Зла, и – что не очевидно и может быть лишь предметом веры – с первенством Добра, благости. Это дар, который во все века сопутствовал человеку, - иначе его не было бы. Если соберу клочки написанных мною набросков, пришлю как исповедь (без претензий, установления известного, - лишь в радости откровения и формулирования). Это моя свобода думания.

     Это все – к Вам, Мариночка. А теперь, на Ваш взгляд – несколько штрихов воспоминаний о нашей 110-й и как там было, и потом.

     Да, это про школу, об учителях, о нас ребятишках, и обо мне тем самым. В трудные военные годы. Вот хроника, чтобы не сбиться в обрывках памяти.
     В мае 1941 окончил 5 класс. 22 июня – война. В июле наша эвакуация, по Оке, //еще сытые, плывет за кормой сыр от мамы, которого дочка не ест// в деревню под Касимовым, Рязанской. В октябре дальше, в Павлов Горьковской, в село Панино.  Позднее приехали мамы. Среди них и моя. Она работала уборщицей, посудомойкой, даже помощницей поварихи. Я там до августа 43-го. Директор – маленькая Вера Акимовна, спасшая всех детей (один Женя Салов из 111-й погиб, туберкулез).
     Мы, старшие мальчики, 6-8 классы, за всех. В лес на лошадке, срубили, привезли сосенки, пилим, колем. В П-образном бревенчатом здании больницы, где нас разместили //больные сбежали//, плохо выложены печки и пакля между кирпичом и стенкой. Пожары, гасим. Вода из колодца под горой, носим по два ведра (прежних, от которых слово четверть, и зимой). Хлеба 300 грамм. И ведь все (городские) этим обеспечены были! А вот в «приварке» - затируха с мукой. Школа работает, там и наши учительницы. Вечером коптилка посреди длинного стола, готовим уроки. Летом косим сено для колхоза, по-настоящему. Хлеба вдвое. Дядя Вася, единственный оставшийся на селе, добрейший старый мужик, учит как косу держать и подправлять, а точит и отбивает сам. Он бережет лошадку. Сохранились справки из сельсовета о работе (уже по запросу в наше время, но оказывается, труд на деревне в стаж не засчитывается). В Павлове, потом в Горьком узнали (не вблизи!) бомбежки, а над нашим Панином высоко шли по ночам на Горький (обходя хорошо защищенную Москву) юнкерсы с их характерным завыванием (биения от двух близких по частоте моторов?). Мы у костра с лошадкой, Вера Акимовна выбегает, «гасите;»…
     В 43-м, мне лет 15. Провожаю Веру Акимовну по проселку за 30 км в Павлов на вокзал. Едет в Горький «на добычу», а я ночую за один рубль в Доме колхозника, и рано утром «по саше» - за 20 км в райцентр Сосновское; несу бумаги в исполком. У меня кусок хлеба грамм 100. Женщина на обочине. И я присел отдохнуть. Поделился кусочком. Привела меня к своей хорошей семье. По старинке, была общая миска. Щи, густые! и с двумя кусками хлеба. Уже за полдень. Еще 20 км, по третьей стороне треугольника в свое Панино. Помню, километре на десятом, у мостика присел. В интернате начал курить. Самокрутку с махоркой. Была доступна больше чем хлеб. Из одного кармана – кисет с махоркой и газета, из другого – огниво – фитиль, кремень, железка. До сих пор могу воспроизвести пантомимой. И еще 10 км до Панина. Это – повседневность, без сетований и героизма. Потом в Москве. Докуривал цигарку и бросал перед школьной калиткой. А за погрузку угля для школы, на следующий день после выпускного, Иван Кузьмич расплачивался… не сам, а через завуча – табаком. Валюта.
     В интернате единственный девятиклассник Толя Кашляев (не призывной, одноглазый) одновременно с тремя такими я, выигрывал, отвернувшись на койке к стене, каждому по ладье форой. От него научились преферансу (после выпуска играли с Верой Николаевной Соковой, -  русский в 5-м.). Отрадой для меня была и остается в памяти довоенная хрестоматия по литературе для 10-го, Блок, Брюсов, серебряный век…
     В августе 43-го «смотался» (с ведома Веры Акимовны) из интерната. С интересными приключениями через кордоны в Москву. Сторожем на коллективных картофельных полях зарабатывал картошку. Там теперь стоит МГУ. А через пять лет, уже на третьем курсе я писал «Обращение ко всем студентам…) принять участие в строительстве; целы и «Московский Университет», и черновик. А с чего начиналось участие и почему до сих пор зоны А – И – это тоже особый разговор. Поступил в Архитектурно-строительный техникум; Р-02 – «рабочая» карточка, 500 г. И бутылка водки: 3 рубля по карточке, 300 – «с рук», для нас с матерью очень важным месячным доходом. Научился чертить – был хороший учитель, с известной фамилией Сабашников; он настаивал, чтобы я учился рисовать, сложилось иначе. Хотя техникум бронировал от призыва, но в 44-м, как только исполнилось 16 (в документах вместо паспорта стоял номер метрики), мобилизован на трудовой фронт, в леспромхоз на севере Ярославской. Работа на лесоповале настоящая. А самое легкое – погрузка бревен на платформу. Руководит старик-доходяга, и нас шестеро, двое подают, четверо с обратной стороны тянут веревками. Две платформы в день; за одну 50 рублей на всех шестерых. Стакан махорки на рынке – 30, газетный лист – 5, буханка черного – 100 (зарплаты не больше сотни?).
     В сентябре 44-го опять заготавливаю картошку. Выходит постановление об аттестатах зрелости. Оставляю техникум, чуть из комсомола не исключили. Один из родителей 110-й позвонил в райком, и билет мне вынесли «на блюдечке». В октябре Иван Кузьмич, под слово Веры Акимовны, берет меня в 10-й. Ведь я в 8 и 9 не учился, и год предстоял не простой. На перемене – бублик и кусок сахару. Дома буржуйка, в окнах фанера (в 41 в соседний дом попала тяжелая бомба). Уже в 45 отопление восстанавливалось. //Совершенно особая сторона - социальные взаимоотношения с некоторой частью одноклассников, - благополучных, без отца – врага народа, без лесоповала и пр., и хоть и беззлобно, но скверно подшучивавших над учителями. Отложим… остальное в уме.//
Дальше все (почти?) в Википедии, с доброй подачи «Татьянина Дня», газеты МГУ. Первая премия на Московской математической олимпиаде с подписью И.М. Гельфанда, успешные экзамены //по русскому и литературе – особо, в другой раз, в исповеди, - как не только что первую, а вообще медаль не получил бы, если бы не Маяковский//

     Это четыре военных года. Школа, учителя-воспитатели, и мы, и я среди нас. Что так живо – не просто в памяти, – а глубоко-глубоко. Учителя и мы – вместе (хотя и хулиганили; к педагогике позднее обратился). Ответственность – да, не доедаем – да, не хныкаем – да, сочувствие – да, работоспособность – да… коллектив, особый социум – да… Воспитатели и воспитанники – друзья! Да!
     И свое место, где был самим собой. Через год после окончания школы (1946 или 47?) не пропустил ни одной из постановок Глумова в консерватории: «Пер Гюнт» Ибсена и Грига. Он был одним из самых любимых и очень познавательным для меня и Любы. Да, в те четыре года был самим собою. А потом? Ведь не могут не оставаться навсегда слова Пуговичника самим собою лишь доволен. И стоп. Дальше – свобода думания. О не разделяемых социуме и религии, – и о Боге

    11 декабря 2017   
    Я слукавил, что всё дальше в Википедии. Ещё 10-12 лет помнят о себе. В университет, по приглашению ректора Ильи Савича Галкина, присутствовавшего на выпускном, - триумфатором. //Все лекции записывал.  Учебников, как в школе, не читал. Да их, отвечающих курсам, собственно, и не было. Кроме механики Хайкина и оптики Лансберга, - так тут авторов, читавших эти курсы, уже выжили с физфака. //Сохранилось благодарное воспоминание о термодинамике Макса Планка.  Очень повезло с семинаром по общей физике. Вел Дмитрий Васильевич Сивухин (звали как отца!), впоследствии автор фундаментального пятитомника. Уважал свое дело и учеников. Так же и его жена Геся Соломоновна Крейнина в общем практикуме.
     К сожалению, с самого начала и до конца, комсомольский активист (как «перегрузочник» - персонаж нашей самодеятельности, во-время прекращенной), - до зам-секретаря факультетского бюро Ивана Желудева, большого друга, фронтовика, партийного, как и Лева Шувалов и Гриша Кокин (один – сын раскулаченного врага народа, двое – с прожидинкой…). Вероятно, в этой социальной активности искал компенсации своих комплексов неполноценности. Это отнимало половину времени. А во второй – репетирование. Тогда этого понятия практически не знали. Меня Иван Кузьмич рекомендовал для сыновей некоторый высокопоставленных. //Познакомился с их бытом. Отличные квартиры, закрытые распределители, прислуга, дачи на Москварике, с кино, водители первоклассных трофейных машин… оплата по карточной, т.е. бесплатно. И все же – ничто по сравнению с достижениями, открытыми нашей Великой Буржуазной революцией 1980-90-х. И тогда это было служебным. Исчез Вознесенский – и ничего не осталось.
     Умел уже работать. Только пятерки. И Сталинский стипендиат с 3-го курса. Следуя за Дмитрием Васильевичем, начинал специализироваться по оптике. Потом при распределении по кафедрам (коней 4-го?) не пропустили. «Оптика секретна». Отец. Впрочем, «с другой стороны» оно было и к лучшему. К этому времени и Мандельштам, и Хайкин, и Тамм (Игорь Евгеньевич) были выжаты с физфака. Кафедра оптики во главе с Федором Андреевичем Королевым была самой передовой в борьбе с сионизмом и с мозгами. Лансберга выжали! Преподавать было некому. Пристроили к спецкурсу по колебаниям у радио-физиков, хоть и «секретно». Убогий Попцов – «1 попец» –служил мегаединицей глупости. Он же на 5-м читал диамат. Этого убожества наш курс, в значительной своей части, перетерпеть не мог. Комсомольское бюро поручило мне участие в его отстранении. Этого не простили.
     Вызывают к Королеву (не помню, какой именно административной или партийной главою он был): почему в личном листке на Сталинскую не указал отца? Я: не спрашивали, а во всех анкетах писал. Пишите объяснение! Что-то написал. Так же и с Иваном Желудевым. Его таки сняли со Сталинской, у него было 5 ; лет. А я…! Пришел на прием к ректору. Прежнего поколения секретарша пропустила. В огромном кабинете, за огромным столом и сам крупный, Несмеянов был как огромный монумент. С чем я? Даже теперь трудно поверить: «Александр Николаевич, до каких пор эта черносотенная сволочь на физфаке будет не давать жить студентам и преподавателям?». Невероятно. От меня отступились. Впрочем, был и ещё один возможный фактор. Я пришел с репетиторского урока из Кремля и положил в комсомольском бюро на стол запакованные четыре книги (1 – 4 тома сочинений И.В. Сталина, с адресом: На квартиру тов. … для тов. Щукина. Видимо, такого уровня убоялись.
     Приютили меня на рентгено-структурном анализе Марк Моисеевич Уманский и его жена Валентина Петровна Тарасова (впоследствии их сын нашел работу у меня в лаборатории в ИФХ), а заведовала кафедрой Валентина Ивановна Иверонова. С нею и с Германом Степановичем Ждановым (её мужем) мы потом бывали вместе и на лыжах в Мозжинке, и на байдарке на летней базе Дома ученых… Работал. Диплом с отличием получил (не без труда, - на госэкзамене по марксизму-ленинизму; обхитрил Попцова, перечисляя анархистов, по первому тому, и добавив, как помню, цоликаури и телиани).
     Но при распределении окончивших в 1950, для меня места в аспирантуре не нашлось (считался одним из двух лучших; для другого, Инденбома, тоже не нашлось). И предложили преподавать в ж/д училище где-то под Читой. И вот, врывается Борис Иванович Спасский (история физики, и в партийном руководстве), гл. редактор Гостехиздата. Берет к себе редактором.
     Это был очень полезный год. Работал. И с энтузиазмом учился профессии. Впервые – на физфаке не пришлось. Еще после 4 и 5 курсов ходил по горам. Именно у физфаковцев это ощущение свободы было характерно. Летом 1951-го – два срока в альплагере на Баксане, драгоценный значок, и даже 3-й разряд. И стоп;

29 марта 2018 продолжаю

     В сентябре 1951 сшили настоящее пальто. До этого служили куртка из отцовского суконного одеяла, его кожаное пальто (его принимали в ломбарде) и плащ. Александр Исаакович Китайгородский предполагал взять меня в заочную аспирантуру в институт кристаллографии…
     В один из последних дней сентября – вызов в райвоенкомат. Паспорт! – вот. Вынимают из обертки, которую возвращают мне, и бросают паспорт в корзину, а мне предписание – 1 октября отбыть в Харьков, ВЧ 74369. Оставался один день купить чемодан, уложиться. С вокзала – по этому названию. На майдане Руднева, крупное старое здание (особняк, квадрат с внутренним двором), где в гражданскую войну помещался штаб юго-западного фронта. В большом зале («тут працював И.В. Сталин») койки для двух десятков младших офицеров. Тумбочки между койками, как помню, на двоих. Мы проходили усовершенствование в радиолокационной академии (тогда был лишь №). Я один из самых младших, и по возрасту, и по званию. Сосед воевал, в партизанском отряде. Оторвали от семьи. 
     Ведь я по глупости, в компенсации моей социальной неполноценности. Мог по зрению быть свободен от военной подготовки, а сам пошел, в нестроевые, «связь» - телеграф Морзе, древние коммутаторы, собаки связи. Радиоэлектронике не был обучен (на физфаке для меня отделение закрыто). В анкете – отец репрессирован. Не имеет значения. Может, за кого-то, откупившегося. Вот и попался.
     Харьков еще в разрухе. На огромной майдане Дзержинского, напротив академии, выгоревшее здание. Есть столовая. Утром что-нибудь убогое из буфета. После целого дня занятий, с Левушкой Рыкуновым (тоже физфаковец) по Сумской. По дороге серый батон (рубль 70?) и леденцы. И тратить-то не-на-что. Базар не для нас. Посылал матери.
     Курс очень концентрированный, современный. Учился с интересом и прилежанием. Я и азов не знал. Да на физфаке учили-то тому что до войны. Здесь - принципы и аппаратура радиолокационного определения расстояния до цели, углов азимута и возвышения и электромеханические (аналоговые!) устройства для их преобразования в данные для зенитной батареи. Практика на станциях, аналогичных полученным по лендлизу из Америки и Канады. СОН – станция орудийной наводки (на станции дальнего обнаружения – все же не пускали).
     Всяческие особенности такого офицерского быта. Должны бриться, и свежий подворотничок. Ночные дежурства. Звонки от дежурных работниц ХТЗ и других заводов, с приглашениями. Сосед с гитарой, «Меж высоких хлебов затерялося…». Не помню про кино. Вероятно, нам показывали раз в неделю трофейные фильмы. Преферанс. Я обычно выигрывал. Делили с Левушкой. Пьем умеренно. На следующий год возместил.
     Летом 1952 ждем распределения. Свободны. Плаваем на большом Комсомольском озере в Лозовеньках. Ухаживаем. Бродили с Левушкой по Северному Донцу. Оказались на не-разминированной лесной опушке…
     Распределение. Вот «разные  стороны» обстоятельств. Готовили на службу на новом окружающем Москву кольце. И я не допущен. Не отпустили (Левушка как-то улизнул, вернулся на физфак, позднее спился). И нашли для меня самое отдаленное по профилю – Томский Политехнический институт. Преподавателем на военную кафедру, артиллерийскую. Да, именно по радиолокации (двое там были, майор Муниц и ст. лейтенант Борматенко, не знавшие новой техники, СОН). Несекретные старые примитивные установки. А по моим подгруппам – изучаем 10-сантиметровые станции зенитной артиллерии, лишь по переведенному с английского руководству станции SCR-584 и схемам.
     Занятия буквально на следующий день, а жить негде. Неделю в гостинице, где было еще 4 или 5 соседей (вот по анекдоту о рапорте, с вывинчиванием лампочки!) Томск – город студентов и общежитий. В одном из них, двухэтажном полу-барачного типа, но с отоплением  и уборными, дали ордер «на подселение» к одинокому преподавателю, в каморку на лестничной клетке первого этажа. И он не пускает, и я не хочу. На втором оказалась не занятая комната; жилица, Вера Николаевна пристроилась в лучшем месте. Вот оно – как выжить? Бутылка спирта с надсмотрщицей – и занял комнату. А погоны – защита от милиции. И В.Н., конечно же, не протестовала. Доски на кровати, мешок с сеном. Съели клопы. ДДТ чуть ли не килограммами; чтобы на лекции не вылезли на воротник. Занятия с той группой в помещении прежней тюрьмы. Студенты хихикают и чешутся – их тоже едят.
     Я согласился преподавать и на радиотехническом факультете. Нелинейные системы, импульсная техника и индикация. Синхронно-следящие системы. Память от Харькова в мои 24 была хорошая, что-то сам «додумывал». Даже антенны СВЧ. И я перебрался на 4-й этаж настоящего дома, женского общежития, в пустующую маленькую кухню с рукомойником и дровяной плитой в качестве стола. Тепло! Да, «с такой стороны» Харьков пригодился. А вот шинель «с другой стороны», мне шили в Харькове на рыбьем меху. Бывало и 50, и как-то даже 55 ниже нуля. Мама прислала ту старую куртку. На рынок.
     На  курсах - до 52 часов в неделю. По средам – 12. Суббота рабочая. Вечером – то единственное что всегда доступно, «лосось в собственной моче» и спирт, с воспоминаниями. В.Н., Екатерина Ивановна (химик, соседка по прежнему жилью),  еще двое или трое таких же как я  оказавшихся оторванными от родных мест. В.Н. (это она занимала до меня место в том общежитии) всю блокаду в Ленинграде. Рассказывала о том, что не напечатано. Спирт по 59р. 50 бутылка. Водки ведь не было, - не было для этого складов. На рынке молоко в кружочках.
     Зима 1952-53 года. Страшное время. Врачи убийцы. Подготовка к депортации евреев в Сибирь – была или не была? Но из сибирских лагерей  на запад хлынули уголовники, освобожденные из лагерей. Для погромов? Это не та амнистия, что летом 53-го. Наводняли и Томск. Милиция спряталась. Но на то и студенты-горняки. Сумели справиться. Тема отдельной новеллы.
     Военная кафедра – полковники артиллеристы. Я один лейтенант. Начальник кафедры Николай Лукич. Отношения не сложились. Я последовал Швейку. Терять было нечего. На гауптвахту посадить не могли, мое начальство в Москве. А домашний арест – кому занятия проводить. А вот еще одна из страниц для «другой стороны». Помимо занятий, мы еще были обязаны вести сколько-то часов научной работы. У них что-нибудь про артиллерийскую стрельбу. Мне не к чему приспособиться.  Но. На физфаке встретил загадку головоломку. На моей кафедре рентгеноструктурного анализа нас десятеро. К празднику (не помню какому) дарим друг другу подарки. Вытягиваем из шапки записочки, кому. С первого же раза, никто себя не вытянул. Какова вероятность? Это как и игра в лимпопо. В Харькове вспоминал перед сном. А в Томске, как-то ночью после солидной выпивки решил и записал. Утром гляжу – получается . Исписал в целую тетрадку и представил как отчет за все годовые часы научной работы. Не помню, к чему привязал, вроде стрельбы на рикошет. Потом Гнеденко предлагал включить в его задачник. Это ведь приводит к Тейлоровскому ряду числа «е».
     Молодые были. По случаю моего захвата кухни отчаянно упились. Вынес последнего гостя. Вернулся – жажда. Знаю, но напился воды. И уж как утром встал. Может, мороз помог протрезветь. И два часа импровизировал, именно импровизировал про следящие системы. С группой был очень дружен, на свадьбу приглашали. Позднее сказал им, каков был на той лекции. Клялись, что не заметили, было очень интересно.
     В январе 53-го переподготовка в Ленинграде, в Пущино. И тут чудо. Знакомлюсь со Львом Моисеевичем Регельсоном.  Преподает радиолокацию на военной («Спец-») кафедре в МГУ. Решил взять меня к себе. Открывалось новое здание. Любые заявки удовлетворялись, и по оборудованию, и по людям.
     Пока - выкладываюсь в Томске. События. 5 марта, в среду, на втором часу, приоткрывается дверь, шепот. Дьявол забрал душу отца народов. «Встать! Занятия отменяются» Молитвы по-советски. Мне пришлось, как комсоргу, тоже участвовать в панихиде. Выпивал дома в одиночку. Друзья понимали, но делиться было немыслимо.
     Летом со студентами на сборе под Москвой (радиопрожекторное подразделение). Возвращаюсь в Томск. Это ведь 6 суток поездом. На пересадке на Томск отличные блинчики. В августе приходит вызов. 1 сентября 1953 – торжественное открытие нового здания (там где в 43 сторожил картошку. Неисповедимы пути…) На следующий день уже занятия, необычные. Перевозим со знаменитого склада и монтируем со студентами в классе старенькую английскую полутора-метровую LW дальнего обнаружения.
     Осенью установлены  (помогаем офицерам из частей) две новенькие лендлизовские 10-сантиметровые SCR 584, зенитно-артиллерийские, именно  то чему учился и учил. //Повезло, с данной стороны, хоть и в армии (потом буду учить химии, которой не учился ни в школе, пропустив 8 и 9 классы, ни на физфаке, где ее практически не было. Здесь своя особая сторона, комплексы неполноценности).// Лекции идут с реальным воплощением предмета. Есть часы для курса «ремонт». Организую практическую лабораторию. Пайка и настройка нелинейных систем (push-pool - мультивибратор, спусковые схемы и др.). Потом до меня неоднократно доходило, что мои ученики - радиофизики, 4 курс (они, как и в Томске, всего на несколько лет моложе меня), узнали предмет только и именно на военной кафедре. Все несекретно («для служебного пользования») в отличие от радиофизики на физфаке, куда меня не пустили. Нескромно – а все-таки прилагаю один отклик.
     С подполковником Л.М. Регельсоном большая искренняя, и деловая, дружба. Тут тоже почти весь состав – полковники – артиллеристы). Радио-электронщиков – нас трое. Начальник группы полк. Михаил Францевич Захаревич. Зануден и придирчив. Ставит студенту двойку, с возмущенным рассказом, - тот не так сказал про антидинатронную сетку. И почему у меня погоны золотые, а не инженерные серебряные. Я: «так выдают», Он: «я вам куплю». Отношения не сложились. Вот я на полковничьей должности и проходил три года в лейтенантах. Но опять же, с другой стороны. При всех неправильностях, промахах в моей жизни, дурных делах, грехах, ошибках простительных и непростительных, одного я избежал. Избежал партию, - начальник не давал рекомендации.
     Вывозил моих студентов на летние сборы в части в Петушках. Ох, тоже любопытно вспоминать характерные черты быта, порядка в части, особенностей всей организации.
     Открывался, в прежнем здании физфака на Моховой, закрытый институт по радиотехнике и электронике. Я имел возможность в 1954 встретиться с директором Александром Львовичем Минцем. Это было бы участием в самом начале революционного перехода от аналоговых систем к программированию и полупроводникам. Он не смог меня взять. Отец не был ещё реабилитирован.
     Мой однокурсник (в той же группе рентгенографии) Владимир Рожанский уже защитил диссертацию у Петра Александровича Ребиндера на кафедре коллоидной химии химфака. Призвал меня к участию в его изучении поверхностных трещин в твердых телах  - в применении высокочастотных радиосхем. П.А. взял меня в заочную аспирантуру, а в 1956 (при его контакте с Акселем Иванович Бергом!)  сбылась моя пятилетняя (а может быть «односторонняя»?) мечта – демобилизован из армии. Даже на прощание еще одну звездочку добавили (год, по званию, получал уже не 500, а 600). Тем временем отца реабилитировали (и все же в анкетах указывалось). Еще через двадцать лет прислали звание капитана. С 1 сентября 1956 – зачислен мл. н. сотрудником в Институт Физической химии АН СССР, в отдел дисперсных систем ПА Ребиндера, в лабораторию Владимира Иосифовича Лихтмана (какая яркая фигура…)
     Что потом делал и видел, в Академии наук, до конца 90-х, я написал в большом очерке «С Петром Александровичем и без него», в сб. «Академик Петр Александрович Ребиндер. К 100-летию со дня рождения», Москва, Новый Век, 1998. К сожалению, редакторы (Сумм и др.) вырезали много острого.

    И стоп на таких, неизменных автобиографиях для личного дела.

     Летом 1953 в отпуске в Москве после «прожекторных» лагерей, еще в ожидании перевода из Томска, познакомился с Любой – одноклассницей по Гнесинке с моими одноклассницами по 110 школе. 1954-й был началом наших шестидесяти лет. Мое доверие к ней сразу стало необыкновенным. В июле 53-го, в связи с известием о предательстве и аресте Берии, я кратко формулировал Любе, что наша власть - это террористическая клика узурпаторов и демагогов. Полное взаимопонимание шло с нами все наши годы. С 1992 по 2003, мы проводили осенний семестр в Москве, весенний в Балтиморе. Потом Любе стало трудно ездить, потом и мне. Может быть, самое радостное всех этих лет хорошо сохранено в фотографиях, наших и наших путешествий по всему миру. 15 июня 2014 мы праздновали наши шестьдесят лет. Август – на озерах. В сентябре диагноз лимфомы.
 
     Люба неизменно повторяла Сельвинского:    

                Глуп как поэт
                А. Франс

Наука ныне полна романтики
Планк, Лобачевский, Эйнштейн, Дирак
А где-нибудь на просторах Атлантики
Живёт на краю эпохи дурак.
Атомный лайнер приходит, как облако,
Луч его стаю акул пережёг.
А дурачок невзрачного облика
Тихо выходит на бережок.
Сидит он в чудесной тинистой тайне,
Счастьем лучится все существо.
Ах, поскорей бы умчался лайнер:
Русалка боится шума его.
И лайнер уходит, уходит, уходит,
Как именинник, по горло в дарах...
(. .. И пена застряла между коряг)
Вы, умники, знаете все о природе,
А вот русалку целует дурак.
                Илья Сельвинский

     Меня просила читать Блока:

БОЛОТНЫЙ ПОПИК

На весенней проталинке
За вечерней молитвою - маленький
Попик болотный виднеется.

Ветхая ряска над кочкой
Чернеется
Чуть заметною точкой.

И в безбурности зорь красноватых
Не видать чертенят бесноватых,
Но вечерняя прелесть
Увила вкруг него свои тонкие руки...
Предзакатные звуки,
Легкий шелест.

Тихонько он молится,
Улыбается, клонится,
Приподняв свою шляпу.

И лягушке хромой, ковыляющей,
Травой исцеляющей
Перевяжет болящую лапу.
Перекрестит и пустит гулять:
"Вот, ступай в родимую гать.
Душа моя рада
Всякому гаду
И всякому зверю
И о всякой вере".
И тихонько молится,
Приподняв свою шляпу,
За стебель, что клонится,
За больную звериную лапу,
И за римского папу.

Не бойся пучины тряской -
Спасет тебя черная ряска.
 
          А. Блок     17 апреля 1905
         


А вместе мы повторяли:
           «Не рассуждай, не хлопочи!..»
Не рассуждай, не хлопочи!..
Безумство ищет, глупость судит;
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть чему, то будет.
Живя, умей всё пережить:
Печаль, и радость, и тревогу.
Чего желать? О чем тужить?
День пережит – и слава богу!
         Ф. И. Тютчев.      Июль 1850









 
 



Е.Д.Щукин













С Петром Александровичем – и без него































     Предлагаю коллегам и друзьям полный текст этой рукописи, без купюр и без изменений, которые были сделаны (в некоторых  местах – и самим автором) в процессе подготовки к печати.

                Е.Щукин


     Москва – Балтимор – Москва
                1997 – 1998
















С Петром Александровичем – и без него

     Эти воспоминания - не биографический очерк, не обзор научных трудов и не попытка нарисовать портрет Петра Александровича; даже - не связный, последовательный рассказ о нашей многолетней дружбе и работе вместе. Но здесь есть элементы всего этого. Здесь - именно воспоминания как поток сознания, фрагментарные как острова в океане (слова Хемингуэя), - в океане моей любви и благодарности. Это написано на одном дыхании, намеренно без обращения к каким-либо документам, справкам, статьям, запискам в ежегодных еженедельниках и в школьных тетрадках. (Вероятно, и эту манеру я перенял у Петра Александровича - писать в ученической тетради, которую носишь в кармане сложенной вдвое; как много их накопилось!) Да, именно - как живой поток того, что сам видел, слышал, пережил, что память сама хранит без подпорок, хранит как самое главное, что не может раствориться. Но и не «сухой остаток», - нет, здесь влага слез радости и горя, восторг общения с духовностью, достоинством, интеллигентностью, добротой. Лишь после того, как все было написано, я открыл списки работ Петра Александровича, наших общих статей и работ, сделанных уже без него, - чтобы цитировать по издатель-ским правилам.
     Может быть, отдельные даты неточны, не все названо и не все упомянуты, приведен-ные данные не полны, а некоторые эмоциональные оценки покажутся чрезмерными. Я не приношу извинений. Так чувствовалось и писалось.
     Все же определенная структура изложению придана. Четыре раздела посвящены четырем крупным направлениям исследований, проводившихся под непосредственным руководством Петра Александровича, в которых он сам участвовал, - и после, когда его не стало, в развитие его идей и замыслов. В первом речь идет о ряде экспериментальных и теоретических шагов в изучении закономерностей и механизмов эффекта Ребиндера.  Как и в других разделах, изложение чередуется с воспоминаниями о жизни и событиях в наших больших коллективах в Институте физической химии АН СССР, где Петр Александрович был заведующим Отделом дисперсных систем, а я – его заместителем, и на кафедре коллоидной химии в Московском университете, которой Петр Александрович заведовал по совместительству (я был профессором кафедры, также по совмести-тельству). В значительной мере, это - драматические события 1972-73 годов, когда не стало Петра Александровича и нашего отдела, и последующая борьба за сохранение нашей школы, ее научной области и традиций. Неформальным названием этой главы могло бы служить: «Эффект Ребиндера как физико-химическое поверхностное явление - и как влияние Петра Александровича на людей и на научный прогресс».
     Следующий раздел касается развития учения Петра Александровича Ребиндера о структурообразовании и контактных взаимодействиях в дисперсных системах, главным образом применительно к раскрытию механизма гидратационного твердения минеральных вяжущих веществ. Именно здесь приходится говорить, в связи с судьбой лаборатории Михайлова и интригами в ИФХ, о горестных событиях, предшествовавших смерти Петра Александровича и последовавших за ней. Это - рассказ о структуро-образовании в строительных материалах и краткая повесть о движущих силах формирования и разрушения структуры научной школы, о том, как собираются камни, и как они разбрасываются.      
     В третьем разделе говорится о приложении учения о структурообразовании к установлению причин выхода из строя катализаторов и путей их упрочнения. Тут снова хочется сопоставить слова: «Катализаторы в жизни Ребиндера - и Ребиндер в жизни как катализатор».
      Все эти три отрывка посвящены преимущественно физико-химической механике - главному вкладу Петра Александровича в современную коллоидную химию, в учение о дисперсном состоянии вещества и поверхностных явлениях в дисперсных системах. Тематика последнего раздела - в большей мере собственно коллоидно-химическая, в традиционном значении этого названия, и место действия здесь в основном - наша кафедра коллоидной химии в Московском университете. Всестороннее изучение Ребиндером феномена поверхностной активности созвучно его феноменальной, не поверхностной активности в науке и жизни. 

     Я сердечно признателен всем сотрудникам и друзьям, которые вместе со мною верой и правдой трудились в славном ребиндеровском коллективе и искренне поддерживали меня, делом и словом, когда Петр Александрович ушел от нас.
     Приношу глубокую благодарность директору Института физической химии Юрию Михайловичу Полукарову, ректору Московского университета Виктору Антоновичу Садовничему, декану химического факультета Валерию Васильевичу Лунину за помощь нашему коллективу, за дружеское внимание, которое я неизменно встречаю.
     Эти воспоминания помогала мне оформить и набирала на компьютере Аксана Михайловна Парфенова, в свободное время после работы, быстро, требовательно, с неподдельным интересом. Большое спасибо!
     То, о чем здесь рассказано, не могло бы состояться, и меня самого уже не было бы в живых, если бы рядом со мною не было Любови Давыдовны, моей жены, всегда, во всех трудностях и радостях, в короткие минуты триумфов и трагические месяцы тяжелой болезни, во время дальних поездок, напряженной работы и в тихие домашние вечера, вдвоем, когда мы читаем вслух «Атта Троль» нашего любимого Генриха Гейне.

----------------

     Встречая Петра Александровича, разговаривая с ним, каждый чувствовал особенное, излучаемое им тепло. Это осознавалось потом, постепенно, как его живой и искренний интерес к людям и априорная доброжелательность. Со мною это было в начале 1954 года. С Петром Александровичем меня познакомил на химфаке мой однокурсник Владимир Николаевич Рожанский. Мы оба окончили физический факультет МГУ по кафедре рентгеноструктурного анализа (в дальнейшем это отделение физики твердого тела) в 1950 году. Петр Александрович был оппонентом на дипломной защите Володи (тогда я впервые увидел Петра Александровича издали, не ведая, что жизнь сведет нас). Петр Александрович принял Володю в аспирантуру.
     В то время шла острая полемика: Андраде, Роски и другие западные ученые полагали, что описанное Ребиндером совместно с Венстрем и Лихтманом влияние поверхностно-активных веществ, в частности, жирных кислот на ускорение пластической деформации металлических кристаллов [1,2] связано с воздействием на окисные пленки. Тем самым отвергалась сущность эффекта Ребиндера: вызванное адсорбцией понижение поверхностной энергии металла. Правда, Пфютценретер и Мазинг подтверждали данные Ребиндера, но надо было доказать это и самим. Рожанскому поручалась задача показать, что адсорбционное облегчение деформации имеет место и для восстановленной поверхности, в отсутствие окисных пленок.
     Меня, сына репрессированного, жизнь часто встречала как пасынка. В аспирантуру на физфаке меня не пустили. Но мне везло на хороших людей. Борис Иванович Спасский, главный редактор Гостехиздата, взял меня к себе редактором, и я глубоко благодарен ему за опыт работы, который стал очень полезным. Через год меня забрали в армию, как офицера запаса, получившего военную специальность в университете. После службы на Украине и в Сибири я оказался в роли преподавателя радиотехники на военной кафедре МГУ, как раз ко дню открытия нового здания 1 сентября 1953 года. В.Н.Рожанский, защитивший уже кандидатскую диссертацию, заинтересовался возможностью применения радиотехнических методов для изучения развития поверхностных дефектов в металлических кристаллах и привел меня к Петру Александровичу. Так началась моя новая жизнь и необычайная дружба с человеком, заменившим мне отца. В 1954 году Петр Александрович сумел принять меня в заочную аспирантуру на химфаке  (отец, погибший в концлагере, еще не был реабилитирован), а в 1956 году добился через Акселя Ивановича Берга моей демобилизации и смог зачислить меня в Институт физической химии, в лабораторию Владимира Иосифовича Лихтмана. С тех пор, в течение многих счастливых лет работы рядом с Петром Александровичем, и по сей день исследования эффекта Ребиндера - адсорбционного влияния среды на механические свойства твердых тел составляют одно из самых главных направлений в моей научной жизни.
     Петр Александрович помог создать научную группу. Моим первым сотрудником в ИФХ стала Зинаида Михайловна Полукарова (тогда Занозина), участница большинства исследований в этом направлении. Ее профессионализму как металловеда и преданности делу, начиная с первой ее работы [3], мы обязаны многими успешными результатами. В маленькую группу вошел механик Николай Петрович Митин; потом была принята Нина Всеволодовна Смирнова (Декартова). Важным пополнением был приход инженера Анатолия Ивановича Бессонова; он стал автором большой серии испытательных методов и приборов, специально для работ в нашей области. В Университете моим первым учеником и помощником был второкурсник, потом дипломник нашей кафедры коллоидной химии Николай Валериевич Перцов, прекрасный экспериментатор, рукомесленник и изобретатель. Уже тогда он проводил известные опыты с охрупчиванием монокристаллов цинка под действием ртути и наблюдал температурную зависимость этого эффекта [4]; ему принадлежит и много других ярких страниц в развитии физико-химической механики.
     День за днем и год за годом для меня открывались разные грани богатой натуры Петра Александровича и того благотворного человеческого «эффекта Ребиндера», который он оказывал на окружающих. Вспоминая популярную когда-то постановку Товстоногова, мы шутили: «У нас один Учитель, он же Корифей». Было бы неправомерным сказать, что все сделанное в этой области было предвидено, угадано и спланировано им самим; огромная роль Петра Александровича в науке не нуждается в преувеличениях. Но это правда, что все сделанное здесь несет в себе частицы (и не малые!) его таланта, понимания сути вещей, любознательности, энергии - его души. Его все интересовало: общие макроскопические закономерности и конкретные формы влияния активных сред, атомно-молекулярные механизмы, экспериментальные методы, теоретические подходы и, неизменно, отыскание путей управления наблюдаемыми явлениями и их промышленного использования.
     В тот период объектами служили преимущественно металлы - моно- и поликристалли-ческие образцы. Особое внимание уделялось явлению жидкометаллического охрупчива-ния, катастрофическому понижению прочности и деформируемости твердых металлов и сплавов в присутствии некоторых определенных металлических расплавов. 26 января 1956 года Петр Александрович делает в Институте физической химии, на Коллоквиуме по твердым фазам переменного состава совместно с Московским коллоидным коллоквиумом знаменитый доклад «Новые проблемы физико-химической механики» [5], который стал официальной датой нашего приоритета в исследовании влияния жидких металлов, закрепленного впоследствии в Дипломе открытия №28.
     Принципиальными фундаментальными результатами в этих исследованиях в середине 50-х годов стали дифференциация и объяснение механизмов основных эффектов вызываемых средой: (1) понижения прочности и охрупчивания под действием сильно поверхностно-активных сред, (2) пластифицирования - облегчения пластической деформации и (3) самопроизвольного диспергирования в условиях предельного понижения поверхностной (межфазной) энергии. Учение Ребиндера об адсорбционной природе понижения свободной поверхностной энергии как факторе облегчения развития трещин в твердом теле было дополнено данными о дислокационной природе процессов деформации и разрушения кристаллических тел. Новые идеи были доложены нами летом 1958 года на IV Конференции по коллоидной химии в Тбилиси [6]. Через несколько лет  быстрое развитие этих новых представлений получило отражение в книге  «Физико-химическая механика металлов» [7].
     Между прочим, тбилисская конференция памятна примирением Петра Александровича с Борисом Владимировичем Дерягиным в их понимании феномена расклинивающего давления (даже на скамейке, на подъеме на гору Давида было вырезано «ПА + БВ = любовь»!).  Надо отдать им должное: оба любили настаивать на приоритете. Но подход к этому был разным: у Дерягина – последовательный, жесткий, не терпящий возражений, у Ребиндера – более толерантный, снисходительный, и, конечно же, лишенный система- тичности. В отличие от Дерягина, Ребиндер мало публиковался за границей. Сейчас трудно было бы вникать в причины, но в итоге теория ДЛФО (Дерягина - Ландау - Фервея - Овербека) электростатической стабилизации и коагуляции гидрофобных золей электролитами вошла во все учебники в мире, тогда как учение Петра Александровича о структурообразовании в дисперсных системах, о структурно-механическом барьере как сильном факторе стабилизации и др., и даже сам эффект Ребиндера известны, к сожалению, много меньше. А ведь все знали Петра Александровича в нашей стране как энергичного пропагандиста своей науки и блестящего популяризатора.
      Год за годом, я все больше ощущал и удивительное духовное богатство Петра Александровича, и определенные противоречия в некоторых чертах его характера, а также и в отношениях с людьми. Окружающих искренне восхищала непоказная вежливость Петра Александровича, настоящая аристократическая галантность. Но он опаздывал на встречи, беседы, совещания, и не только на  «akademische Viertelstunde»; он мог порой опоздать и на несколько часов. Петр Александрович был храбрый человек. Видели, как он выдворял из троллейбуса пьяного бузатера. Он мог, держась за свисающую ветку дерева, пройти по перилам ограды над отвесом пропасти в Саксонской Швейцарии... Но ему было трудно участвовать в похоронах. Помню, как он съежился в машине, которая привезла нас смотреть фрески Врубеля в Кирилловской церкви в Киеве; тогда там была больница умалишенных, и больные бродили по двору. Все в нем говорило: «Homo sum»; ничто человеческое не было чуждо ему, и за все это его любили.
     Перспективность исследований в области охрупчивающего действия жидких металлов позволила Петру Александровичу организовать на кафедре коллоидной химии небольшую специальную лабораторию по этой тематике с рядом новых штатных единиц.  Так удалось пополнить коллектив нашими лучшими выпускниками; среди них светился талантливостью Александр Валериевич Перцов.
     Заведующим лабораторией стал профессор Юрий Валерьянович Горюнов. Пришел Борис Давидович Сумм. Они положили начало, в связи с изучением эффекта Ребиндера, новому направлению физико-химической механики процессов смачивания и растекания [8,9]. Вместе с ними, с братьями Перцовыми в дружном коллективе (в новой 130 и старой 122 комнатах) работали Аркадий Петрович Декартов, Елена Сергеевна Максимова, Галина Ивановна Деньщикова, Нина Ивановна Иванова, Владимир Юрьевич Траскин, Зоя Николаевна Скворцова, Женя Синевич, Володя Кручинин, Саша Скворцов, Бахыт Кенжеев (поэт, с отличным английским языком); в исследования молекулярных кристаллов (впоследствии - жидкокристаллических систем) включился Владимир Николаевич Матвеенко. Молодым, ярким и самобытным ученым предстояло достойно заменить в дальнейшем нас, старших в руководстве кафедрой. Это уже другая повесть.
     В 60-е годы шло бурное развитие исследований эффекта Ребиндера по ряду принципиальных направлений, которые я определил словами Киплинга: «5 тысяч где, 7 тысяч как, 100 тысяч почему?» Где, в каких именно парах твердая фаза - среда сильнее всего проявляется влияние этой последней?  Как это происходит, при каких условиях, напряженных состояниях, кинетике распространения жидкой фазы и т.п.? Почему, при каких количественных характеристиках взаимодействия на межфазной границе, какими атомно-молекулярными механизмами развиваются эти процессы? При постоянном внимании Петра Александровича к этим работам, они шли широким фронтом и в МГУ, и в нашем отделе в ИФХ - в лаборатории В.И.Лихтмана  (в группах Л.А.Кочановой и Л.С.Брюхановой, в дальнейшем – В.И.Савенко) и в лаборатории С.Я.Вейлера.
     Результаты этих исследований были с энтузиазмом представлены и с энтузиазмом восприняты на крупных совещаниях, в том числе - на незабываемых конференциях по коллоидной химии и физико-химической механике: V в Одессе в 1962 году, организованной Петром Александровичем вместе с Александром Ивановичем Юрженко, и VI в Воронеже в 1968 году - вместе с Ростиславом Эрнестовичем Нейманом. Идеи молодой физико-химической механики дисперсных систем и материалов нашли здесь широкое признание. Это сплачивало наши коллективы; были сформулированы перспективные задачи в развитии фундаментальных направлений и крупномасштабных приложений в народном хозяйстве. Наиболее полно итоги этого периода отражены в нашем последнем с Петром Александровичем обзоре «Поверхностные явления в твердых телах в процессах их деформации и разрушения», который вышел в 1972 году в Англии и в более кратком варианте в Успехах физических наук [10,11]. Для широкого круга читателей об эффекте Ребиндера рассказывалось в брошюре Ю.В.Горюнова, Н.П.Перцова и Б.Д.Сумма [12] и в моей статье в ежегоднике «Наука и человечество» [13].
     В 60-е годы очень большую, плодотворную роль играет Научный Совет АН СССР по физико-химической механике и коллоидной химии, созданный Петром Александровичем на базе руководимой им ранее комиссии по вибрационному измельчению. Иногда можно было услышать, что в организационной деятельности Петра Александровича не все получалось гладко из-за некоторой, свойственной его характеру «неорганизованности». Нет! Петр Александрович был прекрасным организатором, обладавшим самым главным для этого свойством: во все, чем он занимался, он старался вложить свою душу, - и результат становился живым, одухотворенным, будь то научные конференции, деятельность Научного Совета, председательствование в Совете Дома ученых, Национальный комитет по поверхностно-активным веществам (ПАВ) и разные, бесчисленные комиссии, а вместе с тем - функции главного редактора Коллоидного журнала и, конечно же, основная работа - заведование Отделом дисперсных систем и лабораторией в ИФХ и нашей кафедрой коллоидной химии в Университете! Если чему удивляться, так это тому, как успешно, эффективно реализовались все эти функции,  направления, мероприятия - в отсутствие у Петра Александровича «руки в ЦК», фактора столь общепризнанного и действенного в те времена.
     Петр Александрович умел увлечь своим энтузиазмом ученого друзей, сотрудников, коллег и, конечно же, преданного спутника его жизни, Елену Евгеньевну, в которой неизменно находил надежную опору и понимание. Круг его знакомых, включавший и многочисленных искренних почитателей, был фантастически широк. Активные, деятельные ученые всегда встречали радушие и неподдельный интерес с его стороны. Верным другом Петра Александровича была его главная помощница в руководстве кафедрой Евгения Ефимовна Сегалова, так рано ушедшая из жизни. В работе Научного Совета и организации различных мероприятий Петр Александрович полагался на активность, инициативу и ответственность своего заместителя профессора Григория Исааковича Фукса. В Коллоидном журнале верной опорой была заведующая редакцией Мария Федоровна Кузьмичева. Руководители лабораторий в Отделе дисперсных систем в ИФХ В.И.Лихтман, Н.С.Горбунов, С.Я.Вейлер, специалисты в разных областях, люди с разными характерами, темпераментами, научными интересами, - все были искренни в своем глубоком пиитете по отношению к Петру Александровичу. Именно отличные организационные способности Петра Александровича в сочетании с доверием к нему позволяли ему осуществить такие непростые мероприятия как организация, вместе с Павлом Игнатьевичем Зубовым, нового Отдела полимерных покрытий в ИФХ и строительство соответствующей пристройки к зданию на Ленинском проспекте.
     Назвав сейчас Павла Игнатьевича, я должен снова обратиться к прекрасному свойству  души Петра Александровича: полноте чувства благодарности. В трагическое время конца 30-х годов Петр Александрович был атакован клеветником в центральной прессе как «носитель чуждых и вредных идей» в учении о поверхностной активности. Сейчас это словосочетание выглядит лишь явной дебильностью, а тогда такой пошлый донос был страшной угрозой. Павел Игнатьевич Зубов, партийный руководитель, взял на себя ответственность вывести Петра Александровича из-под удара. Неизменно, с восхищенной благодарностью Петр Александрович повторял, как Зубов спас ему жизнь. Рассказывают, что Диоген на вопрос «что быстрее всего проходит в человеке?» ответил: «благодарность». О Петре Александровиче этого нельзя было сказать.
     Кстати, Зубов и еще раз участвовал если не в спасении жизни Петра Александровича,
то в вызволении из неприятного происшествия. Это было 31 мая 1962 года в Одессе, за несколько часов до открытия конференции. Петр Александрович и мы, тогда молодые его друзья отправились на пароходике по морю и решили искупаться, вдали от берега. Ветер и волны стали быстро относить нас в сторону, за корму. С борта сбросили круги, канаты. Пока мы кое-как подтягивались к трапу, Зубов роскошными саженками догонял круг, за который держался Петр Александрович; впрочем, к борту они возвращались вместе на спасательной шлюпке.
     Петр Александрович не знал зависти. Он был счастливым человеком, совершенно, на сто процентов иммунным к этой тяжелой, столь распространенной и неизлечимой болезни. Даже невинная и естественная, казалось бы, ревнивость по отношению к молодежи была чужда ему, и я постоянно чувствовал в нашем повседневном общении его поддержку и искреннее одобрение (или неодобрение).
     По инициативе Петра Александровича я начал читать в 1964 году (и читаю по сей день) спецкурс по физико-химической механике дисперсных систем и материалов для дипломников и аспирантов кафедры. В хорошие годы  («в мирное время») курс был популярен и среди сотрудников других ВУЗов. Сам Петр Александрович тоже бывал среди слушателей. И это была не только моральная поддержка с его стороны, но, прежде всего, природная любознательность, радость открывания для себя всего нового - и значительного, и самого скромного, в науке, в людях, во всем окружающем. Благодаря настойчивой поддержке Петра Александровича, в 1966 – 67 г. в нашем отделе в ИФХ организуется моя лаборатория прочности дисперсных структур (в последующем - физико-химической механики), открываются новые штатные единицы, позволившие принять молодых способных выпускников химического и физического факультетов МГУ: Владимира Сергеевича Ющенко, Владислава Ильича Савенко, Михаила Ростиславовича Спасского.
     Разумеется, взаимоотношения с окружающими не могут быть всегда и во всем безмятежными, даже и для таких душевно богатых натур как Петр Александрович. Случалось, что сотрудники - способные, энергичные ученые, полагавшие, что они переросли свое подчиненное положение, уходили, как говорилось, «за отсутствием перспектив роста». По большей части конфликты (и последующие разочарования Петра Александровича) оказывались связанными с его чрезмерной подчас восторженностью в оценке людей, даже, я бы сказал, наивной доверчивостью, при всей его житейской мудрости и проницательности. К сожалению, недобропорядочные и просто скверные люди порой находили у него прикрытие, жалобами ли на обиженность или лестью. Это обернулось тяжелыми последствиями и горькими разочарованиями в последний год жизни Петра Александровича и особенно, когда его не стало.
     Нашему сближению способствовали поездки на разные конференции и совещания, в стране и за рубежом. И здесь я встречал его трогательную заботу в преодолении известных казенных барьеров. В 1959 году, вслед за его собственной поездкой в Китай, Петр Александрович организовал и мою командировку; он понимал, каким это было бальзамом для моих комплексов социальной неполноценности. Он сам провожал меня на Казанском вокзале (поезд шел в Пекин целую неделю) и, уже вдогонку движущемуся вагону, кричал: «Только без мифологии!...». (За этой шуткой – наша общая любовь к античной классике, к изящной словесности.) Несколько раз мы вместе ездили в Берлин, в том числе по приглашению директора Центрального института физической химии АН ГДР П.А.Тиссена (Петра Адольфовича); у нас с ним поддерживались дружеские отношения с тех пор как он провел год в Москве, формально именно в ИФХ, остывая после своей работы в Сухуми. Долгие годы потом память Петра Александровича с благодарностью чтили Вольфганг Ширмер, Гюнтер Кречмер, Ханс Зоннтаг, Дора Тиссен (прекрасный ученый, так рано, трагически ушедшая из жизни) и многие другие, даже недолго видевшие его. Вообще, везде и всегда его окружали интересные люди, перспективные молодые ученые.
     Незабываемым событием в моей жизни была поездка с Петром Александровичем и Еленой Евгеньевной в Париж в 1971 году по приглашению Робера Куртеля и при содействии Игоря Викторовича Крагельского, одного из основателей современной трибологии (трение, смазка и износ). Мы читали лекции по физико-химической механике в институте у Куртеля. Мои лекции об эффекте Ребиндера переводил на французский Георгий Владимирович Сидоров, очаровательный человек, с изумительной русской - петербургской речью (мы с женой и в дальнейшем поддерживали это очень приятное знакомство). А Петр Александрович мог, наконец, с наслаждением и восторгом читать на его совершенном и любимом французском! Наша скромная уютная гостиница у мадам Фонтанель на Рю Кепплер, Лувр и музей Родена, Плас Пигаль и Авеню Фош, 400 ступеней на Нотр Дам и оттуда, сверху - белые паруса Сакрэ Кер, плывущие под синим небом... Это навсегда осталось со мной, вместе с ощущением особой раскрепощенности, которая исходила от Петра Александровича. В разные годы он побывал в Америке, Швеции, Италии и др. И все же, при исключительной контактности и общительности Петра Александровича, заслуженной славе ученого и популярности, его – человека беспартийного - международные контакты оставались ограниченными.
     Петр Александрович старался, как мог, содействовать и моим поездкам. Он отправлял меня в Венгрию, Англию. Не всегда это было успешно. В 1968, по доносу одного деятеля из ИФХ, меня не пустили на конгресс по ПАВ в Барселоне, где Петр Александрович возглавлял большую туристскую группу; Петр Александрович очень болезненно это воспринял. То же повторилось и летом 1972, с конференцией в Швейцарии, когда Петра Александровича уже не стало; об этом позднее.
     Среди наших международных контактов в этой области особое место занимает дружба с американским ученым, академиком Альбертом (Бертом) Вествудом и его семьей. В 1962 году Вествуд написал нам с Петром Александровичем свое первое письмо, в котором обсуждались особенности эффекта Ребиндера в металлических и ионных кристаллах. В январе 1969 года нам удалось впервые пригласить его в Советский Союз. (Впоследствии Берт рассказывал, под наш понимающий смех, как перед путешествием его наставляли не попадаться на удочку русским красоткам и пр.). Берт познакомился тогда с нашими коллективами в ИФХ и в МГУ, с Москвой, музеями, с Большим театром; вместе с Петром Александровичем и Борисом Давидовичем Суммом мы сопровождали его в Ленинград. Это было начало большой, искренней дружбы - в науке, в развитии учения о чувствительности механических свойств материалов к действию среды, и просто человеческой. Берт Вествуд многократно посещал Советский Союз и Россию, один раз – вместе с женой: Джинни - одаренная певица, Берт - ее высоко профессиональный аккомпаниатор. Мы ездили в Киев, в Одессу (это город-побратим их Балтимора в штате Мэриленд). И в Москве, и в Одессе гости выступали чудесным дуэтом. Они оба родились и выросли в Англии, хорошо помнят фашистские бомбежки. В их семье хранится письмо от Клементины Черчиль с благодарностью отцу Джинни - тогда маленькой девочки, которая пела в концертах в пользу Советской Армии. Берт с исключительным пиитетом  относился к Петру Александровичу. Он хранит это чувство и считает себя членом ребиндеровской школы. Петру Александровичу был вручен Диплом Мэрилендской     Академии.
     В 1985 году, после того как я был избран иностранным членом Национальной Инженерной академии США, я тоже смог, наконец, посетить Америку, Балтимор, лаборатории Мартин Мариэтта. К тому времени Берт был уже директором этого крупного научного центра, организатором строительства его прекрасно оборудованного нового здания. По линии Американской Академии Берт энергично и эффективно участвует в развитии Российско-Американского сотрудничества; он избран иностранным членом Российской Инженерной академии. Осенью 1997 года он снова был в Москве, в связи с программой CRDF. Наши дружеские встречи с участием всех старинных университетских знакомых проходили как бы при незримом присутствии нашего общего замечательного друга - Петра Александровича Ребиндера.
     В июне 1972 года мы заканчивали с Петром Александровичем работу над обзором наших исследований по поверхностным явлениям в твердых телах в процессах их деформации и разрушения, заказанным Пергамон Пресс, и над переводом, сделанным нашим большим другом Дмитрием Михайловичем Толстым. 30 июня, всего за несколько дней до роковой болезни Петра Александровича, мы в последний раз правили вместе с Дмитрием Михайловичем перевод. Эта статья, суммировавшая все сделанное в изучении эффекта Ребиндера, вышла с проникновенным предисловием другого нашего большого и знаменитого друга - Александра Наумовича Фрумкина [10].  Издательство поместило по нашей просьбе и фотографию Петра Александровича - широко известную фотографию, с необыкновенными, все видящими глазами, с Золотой звездой, сделанную в его кабинете, на 3-м этаже в ИФХ, вскоре после утверждения в звании Героя Социалистического Труда. Как уже упоминалось, статья вышла, в сокращенном варианте, в том же году в Успехах физических наук [11], с траурной рамкой вокруг его имени. Вместе с подведением итогов здесь обсуждались задачи и перспективы дальнейших исследований. Особое внимание обращалось на расширение спектра рассматривавшихся поверхностных взаимодействий, переход от ограничения преимущественно обратимыми физико-химическими эффектами к специфической роли хемосорбции, химическим поверхностным реакциям, каталити- ческим процессам, а также к новым, количественным методам раскрытия атомно-молекулярных механизмов. Эти планы содержали в себе и последнее кредо, и завещание Петра Александровича в его любимой области. Их предстояло осуществить: это означало реализовать непрерывность прогресса в животворном направлении науки, и это было нашим долгом перед его памятью.
     Эти краткие заметки-воспоминания не предусматривают, конечно же, детального изложения экспериментальных и теоретических данных об изучении и практических приложениях эффекта Ребиндера, которые были получены за многие годы при непосредственном участии Петра Александровича - и за 25 лет без него. И все же, мой долг - хотя бы назвать некоторые новые подходы, развивавшиеся после ухода Петра Александровича и в самое последнее время, в которых живы его идеи, неизменно ощущается сообщенный им импульс, стремление к обобщению и к нетривиальным решениям.
     Петр Александрович мечтал об осуществлении прямых методов наблюдения и раскрытия молекулярных механизмов различных поверхностных явлений и, конечно же, самого эффекта Ребиндера. В упомянутом обзоре 1972 года есть рисунок, который мы делали вместе: кристаллическая решетка, трещина, проникающие в нее атомы, которые помогают ее развитию. Петр Александрович не смог увидеть, как эта картина была  буквально воспроизведена методом молекулярной динамики - численного эксперимента динамического типа, на компьютере [14]. Эти пионерские работы стал развивать в нашей лаборатории в ИФХ талантливый выпускник теоретической группы химфака Владимир Сергеевич Ющенко. В течение относительно короткого времени, еще при тогдашней несовершенной технике, были созданы программы и проведено молекулярно-динамическое моделирование процессов деформации и разрушения в кристаллической решетке (в том числе, впервые наблюдались зарождение и неконсервативное перемещение дислокаций), адсорбция и ее влияние на распространение трещины (т.е. непосредственно эффект Ребиндера!), диффузия, в дальнейшем смачивание и растекание микрокапли, и многое другое. Эти принципиально новые результаты были встречены как крупное достижение ребиндеровской школы и наш безусловный приоритет на Конференции по поверхностной пластичности кристаллов в Хоегайсс, ФРГ, в 1975 году [15], на VII Международном конгрессе по ПАВ в Москве в 1976 году [16], на V Международной конференции по поверхностям и коллоидам в Университете Кларксон, Потсдам, США, в 1985 году и др.
     В самые последние годы жизни Петра Александровича мы обнаружили возможности использования сильно поверхностно-активных сред, в частности эффекта жидкометал-лического охрупчивания, для интенсификации механической обработки высокотвердых металлов и сплавов, например, при сверлении закаленной стали в присутствии жидкой эвтектики олово/цинк, шлифовании так называемых неперетачиваемых твердосплавных пластин и др. [11,17]. 9 ноября 1972 года планировался наш с Петром Александровичем доклад об этом на Президиуме Академии наук. Делал его уже я один, и Людмила Сергеевна Брюханова помогала мне с эффектными опытами, которые вызвали большой интерес и вопросы у присутствовавших М.В.Келдыша, М.Д.Миллионщикова, Н.Н.Семенова, П.Л.Капицы. Хорошее, многообещающее решение Президиума по докладу осталось, в основном, как это часто бывает, на бумаге. Но работы продолжали развиваться. З.М.Полукарова провела обстоятельный цикл исследований по обработке титановых сплавов в присутствии расплавов, содержащих кадмий. Она участвовала и в подготовке запрета перевозки ртути на самолетах, и в разраработке рекомендаций по демеркуризации самолетов с поражениями, вызванными ртутью.
     В свою очередь, сверление в разных, новых средах оказалось эффективным методом выявления сильной поверхностной активности жидких металлов. Здесь соблюдается оптимальное сочетание условий проявления эффекта Ребиндера: жесткое напряженное состояние, обнажение ювенильных поверхностей, малый «шаг» в распространении среды при каждом проходе и пр. Однако, использование жидкого металла в качестве такой необычной смазочной среды связано со значительными технологическими трудностями.  И вот, в наших последующих работах с Игорем Вениаминовичем Виденским, высококвалифицированным физико-химиком, прекрасным инженером-изобретателем и его энергичной, инициативной помощницей Ириной Васильевной Петровой (оба - выпускники МИСИС, школы А.А.Жуховицкого и Б.С.Бокштейна) родилась новая идея: использование эффекта, вызываемого жидким металлом, в отсутствие жидкого металла как фазы. А именно, активный металл наносится на поверхность обрабатываемой детали посредством катодного восстановления в соответствующей электрохимической ячейке, в минимальных, строго контролируемых количествах (в принципе - вплоть до монослоев),  при комнатной температуре [18]. В этих условиях удалось воспроизвести упомянутые эффекты облегчения обработки закаленной стали, титана - при восстановлении ионов цинка, кадмия, и т.д.. В настоящее время эти результаты получили новое развитие в международном сотрудничестве с Университетом Джона Гопкинса, с Национальными Лабораториями Сандиа в США, в том числе по гранту CRDF (Civilian Research and Development Foundation).
     Вместе с тем, эти ориентированные на практику поиски привели к разработке нового, универсального метода исследования жидкометаллического охрупчивания. Микроцара- пание (миросклерометрия) в работах В.И.Савенко и И.В.Виденского было совмещено с одновременным катодным восстановлением ионов активного металла на поверхности образца, при наблюдении изменений в характере канавки, - на сталях, алюминии, золоте, интерметаллидах. Метод приложим и к другим объектам, к неметаллическим активным  компонентам, например, к изучению водородной хрупкости, известного эффекта охрупчивания латуни под действием аммиака и т.д., а также и к наблюдению влияния анодных поцессов в зоне контакта твердых поверхностей, коррозии под напряжением, и др. Во всех этих случаях ярко обнаруживается то, что всегда подчеркивал Петр Александрович: поверхностный характер эффектов, их относительное усиление по мере уменьшения глубины повреждения поверхности, т.е. при малых нагрузках. В перспективе предусматриваются интригующие поиски способов перенесения этих новых методов исследования эффекта Ребиндера и на неэлектропроводные материалы, различные высокотвердые керамики.
     На IХ Конференции по поверхностям и коллоидам в июле 1997 года в Софии, в Болгарии новые данные вошли в мой доклад «Развитие физико-химической механики в трудах П.А.Ребиндера и его школы» [19], посвященный предстоящему 100-летию со дня рождения П.А.Ребиндера и 70-тилетию эффекта Ребиндера. Здесь надо сказать, что сотрудничество с нашими коллегами в Болгарии было особенно многоплановым и плодотворным. Алексей Дмитриевич Шелудко, герой антифашистского сопротивления, глава болгарской коллоидно-химической школы и его ближайшие ученики и в дальнейшем преемники Димо Платиканов и Дочи Эксерова были лично дружны с Петром Александровичем и Борисом Владимировичем Дерягиным. Большинство научных сотрудников кафедры Шелудко в Софийском университете и его лаборатории в Болгарской Академии наук имели возможность стажироваться или проходить аспирантуру у нас в МГУ, а наши сотрудники систематически посещали Софию с конкретными совместными проектами. Хорошие контакты поддерживались также с Польшей, Чехословакией, Кубой. Руководители иностранных аспирантов: сам Петр Александрович, Зоя Николаевна Маркина, Виктория Николаевна Измайлова и другие не жалели сил и времени для передачи своего опыта, знаний ученикам и заслуженно пользовались их любовью.
     Петр Александрович всегда живо интересовался процессами трения, смазки, износа в их физико-химическом аспекте, и особенно, конечно же, ролью поверхностно-активных веществ в этих процессах. Он дружил, участвовал в дискуссиях с ведущими учеными в этой областиЖ И.В.Крагельским, А.А.Ахматовым, Д.М.Толстым, Г.И.Фуксом, Б.И.Костецким. В нашем отделе в ИФХ великим алхимиком смазок был Семен Яковлевич Вейлер. Петр Александрович очень тепло относился к этому милому, скромному человеку, с трагической судьбой. Его большая семья погибла в фашистской оккупации, ребенок от второго брака с Ириной Наумовной был безнадежно больным и умер.
     Семен Яковлевич развивал исследования пластифицирующего влияния активной смазки на тончайший (с придыханием!) поверхностный слой металла. Вместе с П.А.Ребиндером и В.И.Лихтманом они сформулировали очень важные, революционные представления об участии этого пластифицированного слоя в смазочном действии, т.е. о «самосмазывании» [20]. Меня и В.И.Савенко Петр Александрович привлек к изучению микромеханизма этих явлений. Савенко, одаренный выпускник физфака МГУ, разработал новые методы микроиндентирования и микросклерометрии - царапания поверхности твердого тела при очень малых нагрузках. С их помощью удалось наблюдать влияние адсорбции на подвижность приповерхностных дислокаций, тем более сильное влияние, чем тоньше затрагиваемый поверхностный слой. Одним из результатов этих работ, уже в их начале, стало наше понимание дилеммы «адгезия - деформация»: что из них важнее, что первично в явлении трения. На конференции, организованной Александром Юльевичем Ишлинским, с которым Петр Александрович был хорошо знаком, мы смогли показать, что адгезия и деформация в контактной зоне взаимно обусловлены и усиливают друг друга, а эффективная смазка помогает разорвать это кольцо. (Когда-то я был слушателем блестящих лекций Александра Юльевича по теоретической механике, и горжусь добрыми отношениями, которые по сей день поддерживаются у меня с этим замечательным ученым и педагогом.)
     В дальнейшем микросклерометрия позволила наблюдать механическое поведение, повреждаемость поверхности обширного круга кристаллических материалов -металлических, ковалентных, ионных кристаллов, полупроводников, аморфных тел. Оказалось возможным количественно характеризовать условия перехода от обратимой упругой деформации в контактной зоне к необратимой пластической деформации и к появлению хрупких микротрещин, при широком варьировании среды, рН, поверхностно-активных веществ [21,22]. Эти результаты ребиндеровской школы с успехом докладывались на ряде внутренних и международных совещаний, были встречены с большим интересом, например, на Конференции по физико-химии твердого тела, организованной в Париже в 1984 году Полем Лакомбом, тоже другом Петра Александровича, и Клеманом Трояновским. (С Клеманом, чудесным рассказчиком и гидом-знатоком Парижа, очень теплым и интеллигентным человеком мы с женою встречались потом и в Москве, и в Париже.) В 1996 году в известном журнале Wear опубликован наш с В.И.Савенко обзор «Новые приложения эффекта Ребиндера в трибологии» [23]. Перспективным новым шагом в этом направлении явилось и возникновение упомянутого выше метода электрохимического микроцарапания.

----------------

     Наряду с задачами влияния среды на механические свойства материалов, Петр Александрович выделял, как центральную проблему физико-химической механики, комплексные исследования структурообразования в дисперсных системах. В большой мере это относилось к строительным материалам, прежде всего – к развитию физико-химических (коллоидно-химических) основ совершенствования процессов гидратаци- оного твердения портландцементов и других минеральных вяжущих веществ [24]. Евгения Ефимовна Сегалова, ближайший друг и соратник Петра Александровича, руководила вместе с ним этими работами на кафедре коллоидной химии в МГУ.  В 50 -60-х годах в них участвовали все молодые, перспективные ученые кафедры: Ольга Ивановна Лукьянова, Елена Петровна Андреева, Зоя Николаевна Маркина, Виктория Николаевна Измайлова, Светлана Ильинична Конторович, Тамара Карловна Бруцкус, Елена Анатольевна Амелина, Зинаида Дмитриевна Туловская, - Евгения Ефимовна сумела передать им свой опыт и энтузиазм.
     Ведущим стержнем здесь были развивавшиеся Петром Александровичем революционные представления о природе твердения минеральных вяжущих веществ как совокупности процессов гидратации в жидкой фазе: растворения исходных, относительно растворимых компонентов, их гидратации с образованием малорастворимых (нерастворимых) кристалликов, по отношению к которым водная среда оказывается сильно пересыщенной, что и предопределяет выделение новообразований в виде очень маленьких частиц и их срастание. Петр Александрович был душой, инициатором живых дискуссий и постановки обширного комплекса экспериментальных работ, в которых устанавливалась роль принципиальных физико-химических факторов, определяющих эти процессы, и позволяющих управлять ими. Всесторонне рассматривались кинетика изменения пересыщения во времени, влияние электролитного состава, рН, с особым вниманием к возникновению так называемых «сбросов прочности», которые позволили угадать роль возникающих внутренних напряжений, и мн. др. И как всегда, Петр Александрович стремился сочетать эти фундаментальные исследования с их практической, инженерной реализацией.
     В широкий круг интересов Петра Александровича органически входили различные процессы диспергирования (как физико-химической механики образования новых поверхностей) и, соответственно, разные методы дробления, помола, тонкого измельчения. Благодаря его живому участию была создана Комиссия по тонкому измельчению и вибропомолу, зародыш Научного Совета АН СССР по физико-химической механике и коллоидной химии. Проблемы физико-химической механики процессов формирования высокой удельной поверхности и связанных с этими процессами энергетических затрат, а также механического активирования поверхности и самого вещества образующихся малых частиц отвечали общим задачам быстрого развития молодой механохимии. И здесь ведущие энтузиасты: Павел Юрьевич Бутягин, Генрих Соломонович Ходаков и др. всегда находили действенную поддержку Петра Александровича. Эти научные интересы сочетались с решением перспективных практических задач, повышением качества цементных бетонов. В рамках отдела дисперсных систем была организована лаборатория Николая Владимировича Михайлова, с ориентацией на технологические разработки по физико-химической механике строительных материалов, во взаимодействии с промышленностью; здесь активно работали Т.Ю. Любимова, Н.Б.Урьев, В.А.Членов. (К сожалению, эта лаборатория стала в 1971-72 годах объектом острого конфликта, который ускорил, вероятно, уход из жизни Петра Александровича.)
     В методологическом плане принципиальным вкладом Петра Александровича в этой области стало само формирование учения о структурах различного типа, которые образуются в дисперсных системах как пространственные, трехмерные сетки, возникающие в результате сцепления частиц дисперсной фазы [24-26]. В основу их классификации, изучения и использования Петр Александрович положил представления о природе контактов между частицами. Это, с одной стороны, механически обратимые («слабые») коагуляционные контакты в вязкопластичных (тиксотропных) дисперсиях; сцепление в таких контактах, возникающих при потере системой агрегативной устойчивости, обусловлено лишь молекулярными силами. С другой стороны, это фазовые, механически необратимые (прочные) контакты – результат срастания частиц, возникновения мостиков данной фазы. Оно происходит в различных процессах  взаимной пластической деформации, спекания, изотермического переноса массы, гидратационного твердения, золь-гель перехода в алюмосиликатах и других неорганических структурах, в полимерных и биополимерных системах. В разработке этих представлений большое значение имели  работы старейшего сотрудника и друга Петра Александровича Игоря Николаевича Влодавца, свидетеля многих лет в истории ребиндеровской школы и химической науки в стране в целом.
     Участвуя с Петром Александровичем в обсуждении этих конкретных вопросов, и вообще самых различных фундаментальных и прикладных проблем, я неизменно был под сильным  впечатлением той щедрости, с которой он готов был передавать собеседникам все свои знания, опыт, новые идеи (и свои контакты с людьми!). Его не смущало, что среди слушателей оказывались и недостойные: этой богатой натуре был несвойственен какой бы то ни было негативизм и совершенно чужда зависть. Он щедро сеял семена мысли и радовался, когда они попадали на благодатную почву, давали живые всходы и плоды. Оглядываясь, я обнаруживаю, что мне трудно было бы даже перечислить все то, что я услышал, что воспринял от Петра Александровича, и что нашло место в сделанном мною за сорок четыре года моей жизни с Петром Александровичем и без него. Сюда относится прежде всего само понимание диалектики, так сказать, взаимной генетической связи между дисперсной системой и материалом в ребиндеровской физико-химической механике, выраженное им в девизе  «К прочности - через разрушение». Действительно, залог прочности и долговечности материала -  это почти всегда высокодисперсная микрогетерогенная структура, образуемая очень малыми («предельно малыми», но еще фазовыми) частицами, с возможно более прочным («предельно прочным») сцеплением между ними. Это относится практически ко всем металлам и сплавам, керамике, композитам, тканям живых организмов, и конечно же к строительным материалам.
     С поразительной самоотдачей, убедительностью, красочностью, с гипнотизирующим энтузиазмом Петр Александрович объяснял в своих докладах, беседах, лекциях ученым и технологам, учащимся и властям, что для решения важнейшей задачи всей строительной техники - получения хорошего бетона - необходима высокая дисперсность и самого минерального вяжущего, и наполнителя [27]. Первое обеспечивается высоким (но оптимальным) пересыщением; этому способствует помол с механической активацией цемента. В качестве же наполнителя предпочтительнее в принципе не щебень («булыжники»), а измельченный материал и/или песок, также желательно механически активированный. Именно такое сочетание дает максимальное число прочных контактов между частицами в структуре и отсутствие крупных дефектов. Однако уже на начальных стадиях приготовления цементного теста такая, еще тиксотропная структура оказывает слишком высокое реологическое сопротивление формованию: даже слабые (коагуляционные), но многочисленные контакты между частицами в сумме обладают значительной прочностью. Еще драматичнее слишком раннее формирование фазовых контактов: начальная кристаллизационная сетка приводит к тому, что вновь образующиеся кристаллики встречают сопротивление своему росту, и это ведет к возникновению внутренних (остаточных) напряжений, которые обнаруживаются в так называемых сбросах прочности в ходе гидратации и, главное, в последующем снижении прочности и долговечности. Отсюда общее правило: интенсивное («предельное», но оптимальное!) понижение реологического сопротивления, прочности структуры на начальных стадиях, разжижение, но не избытком воды (это сделает бетон неморозостойким), а сочетанием поверхностно-активных веществ - пластификаторов и механических воздействий, прежде всего, вибрационных, – и именно в оптимальном сочетании всех факторов кинетики пересыщения, добавок, времени и интенсивности разрушения начальной структуры, и т.д.
     Речи Петра Александровича были школой широты научного мировоззрения, силы обобщений, школой неформального понимания нераздельности науки и практики и методологии подхода к конкретным задачам. Его имя достойно стоять здесь рядом с именами самых знаменитых ученых в истории нашей науки; читая их работы, я стал это понимать.
     К окончанию средней школы я получил необычный подарок: ректор Московского университета Илья Саввич Галкин присутствовал на выпускном акте в моей 110 школе и вручил мне, первому в стране золотому медалисту, прекрасную книгу Меншуткина «Труды Ломоносова по физике и химии». Я полюбил эту книгу и Ломоносова, и, если время позволяет, то вычитываю студентам в своем общем курсе по коллоидной химии несколько ярких абзацев, отражающих удивительную гармонию в понимании Ломоносовым задач теории и практики, научных поисков и обучения, прозы и поэзии, эту гармонию в повседневных трудах и духовной жизни, во всем его мировоззрении. Я цитирую, например, из «донесения президенту Академии от 19-го января 1750 года», из послания Шувалову о пользе стекла. Именно черты гармоничного ощущения мироздания, общества и своего места в нем так сильны были в Петре Александровиче - оптимисте, человеке синтеза по натуре. Однажды, по просьбе Виктора Ивановича Спицына - главного редактора «Неорганической химии», я написал для выпуска журнала, посвященного юбилею Д.И.Менделеева, обзор трудов Менделеева, относящихся к коллоидной химии [28]. На этот предмет, я снова обратился к знаменитому толстому тому «Основы химии». Сопоставляя впечатления от общения (столь разного по временному фактору!) с этими тремя замечательными людьми: Ломоносовым, Менделеевым, Ребиндером, я ощутил, как они похожи в самом главном.
     Речь Петра Александровича была и школой интеллигентности, мастерства, богатства русской речи. При всей его общей толерантности, он не мог оставить без замечания отступлений от правильности, многократно повторяя, что нельзя говорить «зачитал  документ» («зачитывают» только чужую книгу), или «прочитал книжонку», «уважаемый», «любезный» (без имени-отчества – это обращение к половому в трактире), «мамаша», «кушаю» (в первом лице), «моя супруга» (в первом лице) и т.п. Пожалуй, лишь одно-единственное отклонение (может быть, это специфика петербургского произношения?) уловил я за все годы общения: «Идемте, там деньги плотят». Поразительно точны и красочны бывали его лаконичные характеристики-определения по самым различным поводам, ситуациям, предметам:  «светлый человек» (например, о Валентине Никифоровиче Еременко, о Якове Евсеевиче Гегузине), «рыцарь» (о Сергее Сергеевиче Воюцком), или, скажем, «сдобный смех», «два везувия на тонкой талии» и т.п.
     Понимание изящества речи было, вероятно, одним из флюидов, сближавших нас. Петр Александрович мог подтрунивать над моей привязанностью к античной поэзии и мифологии, а для меня было радостью, когда он, редкий ценитель, с благосклонным удовлетворением слушал мои гексаметры-подражания. Рискую привести одно из них, именно - из области оптимизации технологии строительных материалов, произнесенное на чествовании Петра Александровича по случаю шестидесятилетнего юбилея.

     Нет, не могу промолчать,   видя, как косность и леность
     Здесь состязуются вкупе   с невежеством и нераденьем.   

     Феба-провидца с сестрой   и Кронида, владыку перунов,
     Весь пантеон олимпийцев   призываю в свидетели ныне.

     Разве ж, безумец, ответствуй! -  бухнув в цементное тесто
     Столько воды и булыг   здоровенных, построишь прилично?

     В оное время титаны   Пелион громоздили на Оссу;
     Все развалилось. Причина? -  не был бетон оптимален.

     А между тем оглянись:   сколько отменных строений!
     Вот лабиринт у Дедала,   иль - храм Весты Помпилия Нумы -

     В землю от старости врос,   но ни единый кирпичик
     Поныне из кладки не выпал,   и штукатурка в порядке.

     Некогда Лаомедонту   стены троянские взялись,
     Небезвозмездно, конечно! -  возвести Аполлон с Посейдоном.

     Эти-то знали, конечно   (через коллоквиум в Дельфах),
     Что через тридцать столетий   новая область на стыке

     Ряда наук народится,   и основатель сей школы,
     С сонмом сподвижников вкупе   скажут, как надобно строить:

     Тонкопесчаный бетон   с минимальною толикой влаги,
     Главное ж, с ПАВа добавкой   будет прочней диаманта.

     Верный успеха залог:   оптимально вибрируй при этом!
     Если рачительно внемлешь,   храм сей пребудет вовеки.

     Целиком влияние Петра Александровича определило мой интерес к реологии, и ряд новых шагов был сделан здесь нами вместе. Это, прежде всего, полное количественное описание типичной реологической кривой коагуляционной тиксотропной системы, с последовательным включением ряда простых, двух- или трех-параметрических моделей (Кельвина, Шведова, Бингама), с привлечением конкретных данных, в частности, для суспензий аскамарского бентонита, по работам Н.Н.Серб-Сербиной и В.А.Федотовой. Петр Александрович очень высоко ценил эти прецизионные экспериментальные работы, связанные с крупномасштабной технологической проблемой использования промышленных буровых жидкостей. Действительно, именно такое описание системы с помощью моделей с ограниченным набором количественно определенных параметров служит мостом к инженерному расчету.
     Вместе с тем, в отличие от традиционного в классической реологии математического описания в рамках континуальной среды, принципиально новым в ребиндеровском подходе к реологии дисперсных систем стало привлечение концепций коллоидной химии и физико-химической механики: были введены представления о решающей роли взаимодействия частиц дисперсной фазы в контактах между ними, в данной дисперсионной среде, в условиях адсорбции из этой среды [25,26]. Отсюда – наша физико-химическая микрореология. Она объяснила специфическую эластичность, обратимость деформаций высокодисперсных глинистых суспензий (при малых механических напряжениях) как энтропийный эффект соориентации частиц в поле сдвига [29]. Этот микрореологический подход позволил  количественно описать и широкий спектр эффективных вязкостей как результат баланса между разрушением контактов в потоке и их восстановлением (в ходе пери- и ортокинетической коагуляции), со сдвигом в сторону преобладания разрушения по мере увеличения приложенного напряжения (или скорости) сдвига. Петр Александрович сумел угадать и предложить здесь даже возможность двух различных микромеханизмов обратимой деформации таких суспензий: самого начального (быстрого) этапа за счет поворота частиц, как в шарнирах вокруг точек контакта, и последующей медленной стадии (с самой высокой вязкостью в соответствующей кельвиновской ячейке), связанной со скольжением точки контакта, все еще не разорванного, по поверхности частицы. Все это вошло теперь в учебники.

     Петр Александрович ни на иоту не был политиканом; это один из многих факторов, привлекавших к нему глубокую симпатию. Часто он не был и политиком, переоценивая себя в этой роли, чрезмерно апеллируя к логике (здравому смыслу) там, где вместо нее политики используют грамматику (прагматические «правила действия»). Но более всего, конечно же, это происходило из-за органической доверчивости.
     Скажем, академик-секретарь Отделения физико-химии и технологии неорганических материалов («своя рука владыко») стал строить на Ленинском проспекте, возле нашего ИФХ большое новое здание для своего ИОНХа (теперь там расплодились какие-то лавки). Потребовалось снести часть здания ИФХ, преимущественно - практически не используемую пристройку гаражного типа. Три академика ИФХ вспыхнули общим негодованием. Но двое из них быстро поняли, что по принятым правилам действия самое лучшее - сторговаться на выгодной компенсации, а Петр Александрович продолжал обличительные речи против «узурпатора» и необратимо испортил с ним отношения. Затем он добавил сюда новую порцию, пламенно и справедливо выступая на выборах в Академию за очень достойного (но далекого от Петра Александровича) ученого, которого, тем не менее, заведомо не избрали бы, - и чуть-было не повредил при этом кандидатуре ближайшего протеже академика-секретаря. Это не замедлило сказаться потом в противодействии его, Петра Александровича интересам. Подобную пиррову победу одержал Петр Александрович и раньше, когда с восторгом рассказывал, как «они сломали» возрастной ценз - 55 лет для избрания в члены-корреспонденты Академии наук, лишив его собственного кандидата выгодных преимуществ.
     Да, он был рыцарем, но сражался не с смельницами, и не с овцами из отряда жвачных, а с хищниками.
     Это стремление Петра Александровича к борьбе за справедливость, без свата или брата на Старой площади, обернулось горькой стороной в последний год его жизни. Зимой 1971-72 года сильно сгустились тучи в ИФХ; для нашего отдела драма разыгралась вокруг лаборатории Николая Васильевича Михайлова. Руководство АН очередной раз потребовало определенного процента сокращения штатов. Директор Виктор Иванович Спицын, всегда послушный властям, нашел, казалось бы, легкое решение: передать в промышленность целиком всю лабораторию Михайлова как технологическую. Правду сказать, склоки в этой лаборатории причинили нам к тому времени очень много хлопот. Но, конечно же, Петр Александрович встал на борьбу за правду.
     А в это время в институте захватывала позиции в дирекции, в партбюро новая поросль, слабая в науке, но сильная в около-научных мероприятиях. Дурная политика оказалась помноженной на дурных людей. Один из них, полуграмотный, завистливый интриган, рвавшийся к власти и потому - к истреблению всего достойного, сыграл особенно злую роль в судьбе нашего отдела, в судьбе Петра Александровича. Обозначу его С.А. (даже его имени здесь не место). К сожалению, в предшествовавшие годы сам Петр Александрович, которому С.А. жаловался на «притеснения» (со стороны кого? «неблагожелателей-консерваторов»? т.е., в понимании С.А., «засидевшихся стариков»?), поддеживал его, помогал в защите крайне слабой докторской диссертации; он привлек и меня к этому. Такое сочувствие было близоруким, неуместным. Степень доктора оказывается ступенькой к власти над людьми для человека, которого нельзя к ней подпускать. Кажется, именно тогда я стал применять в подобных случаях определение «социально опасная личность».
     Неудивительно, что Ребиндер, Щукин, их отдел были бельмом на глазу у этой публики. Мы старались сохранить в ИФХ хотя бы часть сотрудников лаборатории Михайлова (Т.Ю.Любимову, Н.Б.Урьева, В.А.Членова и др.). Обстановка накалялась. Не обходилось и без антисемитских позывов; это приводило Петра Александровича в ярость. К лету 1972 года он всерьез начал думать о перебазировании в Университет.
      3 июля 1972 года Петр Александрович почувствовал себя плохо: тошнота, может быть, отравился плохим творогом? Но - кардиограмма в поликлинике, и на носилках в больницу. Инфаркт. Утром 12 июля, на Петров день, его не стало. Это был самый горький день в моей жизни. Второй такой же еще ждал меня: 18 января 1973 года в той же больнице скончалась моя мать.
     В то лето в Москве стояла страшная жара. Прощание с Петром Александровичем происходило в Доме культуры МГУ. Похоронен он был в Луцыне, на третий день, 14 июля.
     Пусть не удивит читателя первое, что я сделал утром 12 числа. Я позвонил Илье Михайловичу Лившицу, знаменитому филателисту и хорошему другу Петра Александровича, сказал о трагической утрате и попросил немедленно прийти к Елене Евгеньевне, взять в свои руки контроль над единственным крупным наследством - коллекцией марок Петра Александровича и никого к ней не подпускать. Действительно, маклеры не замедлили слететься, но надежный барьер был поставлен. Несколько лет после этого Илья Михайлович проводил вечера в доме Петра Александровича, приводя в порядок и систематизируя эту ценнейшую коллекцию.
     Потом, к 10 часам, я пришел к Виктору Ивановичу Спицыну. Спрашиваю: «Что будем делать с главными функциями Петра Александровича? Как заменить Петра Александровича в руководстве Отделом в ИФХ? Советом по физико-химической механике и коллоидной химии? Национальным Комитетом по ПАВ? Редколлегией Коллоидного журнала?» (положение кафедры в Университете казалось в тот момент более стабильным). Виктор Иванович отвечает без промедления: «Надо принимать Вам». Я говорю: «Чином не вышел». Виктор Иванович, с его известной образной манерой обращения к Писанию устанавливает: «Ничего. Человек прежде рождается и растет, и потом лишь облекается ризами. Принимайте». Это меня не удивило и не обрадовало, но ободрило.
     Мои отношения с Виктором Ивановичем Спицыным были взаимно уважительными и добрыми, но не простыми. Я имел возможность помогать ему в лечении и с благодарностью помню помощь с его стороны. Но в те трагические дни, когда не стало Петра Александровича,
скверные люди, окружавшие Спицына и вбивавшие клин между ним и Ребиндером в истории с лабораторией Михайлова, сделали все, чтобы Спицын перестал сопротивляться их дурному влиянию. К сожалению, внук Петра Александровича необоснованно и неблагоразумно подлил масла в огонь, отказав Виктору Ивановичу в приеме, кода он хотел посетить семью покойного. Возникла непроницаемая стена холода между Спицыным и всеми близкими к Ребиндеру. С.А. и его подручные в партбюро воспользовались моментом («проговорили», - так это у них называлось) и добились разгона Отдела. Лаборатория Петра Александровича была затем передана Г.М.Бартеневу. Мне удалось сохранить, переведя в свою лабораторию, две очень хорошие группы из лаборатории С.Я.Вейлера (ранее это была лаборатория В.И.Лихтмана): группы моих близких друзей, по-настоящему преданных Петру Александровичу, прекрасных ученых Людмилы Алексеевны Кочановой и Людмилы Сергеевны Брюхановой.
     Впоследствии из сферы нашей деятельностии и влияния выпали другие направления, которыми руководил Петр Александрович. Раздробилась единая, сильная структура, которую он возглавлял. Национальный комитет по ПАВ перешел в Институт нефтехимического синтеза к члену-корр. Н.С.Наметкину, руководство Коллоидным журналом - к члену-корр.  Б.В.Дерягину. Научный Совет по физико-химической механике и коллоидной химии, главное детище Петра Александровича, некоторое время оставался за заместителями председателя - Г.И.Фуксом и мною. Затем Президиум АН утвердил председателем акад. И.В.Петрянова. Я помнил восторженные слова Петра Александровича об Игоре Васильевиче, и это назначение было сделано в большой мере «с моей подачи», по моей просьбе, обращенной к Главному ученому секрктарю АН Г.К.Скрябину. Вероятно, это было ошибкой. И.В.Петрянов,  крупный специалист по аэрозольным фильтрам и популярный книголюб, имел к коллоидной химии косвенное отношение. При нем Совет не смог сохранить ту роль общепризнанного, высоко эффективного, живого научно-организационного центра, которую он играл при Ребиндере. И.В.Петрянов позволил выйти на сцену тем, кого Ребиндер, зная их научный уровень и человеческие качества, оставлял на вторых ролях. Обнаружились, так сказать, «дети лейтенанта Шмидта», которые стали спекулировать в дальнейшем своими якобы близкими отношениями с Ребиндером, но не были способны участвовать в сохранении авторитета его научной школы.
     В июле и августе 1972 года на подмосковных торфяных полях участились пожары. Дым доходил до Москвы. Во второй половине августа сильные ветры привели к массовым, быстро распространяющимся верховым пожарам лесов (горели уже кроны сосен). Это было чрезвычайным бедствием. Но получилось так, что эта беда принесла временную разрядку, приостановила разгром ребиндеровской школы. В один из вечеров я задержался в институте. Звонок из Президиума АН: просят немедленно прийти. Идет срочное заседание, с участием Г.К.Скрябина, А.В.Фокина, А.П.Виноградова, Н.Н.Семенова. Спрашивают: «Чем физическая химия, опыт школы Ребиндера могут помочь?» Как и Петр Александрович, я не умел помолчать, подождать, что будут говорить другие. Сказал о проблеме смачивания гидрофобизованного сушкою торфа, о ПАВ-смачивателях и др. Раздается звонок «по вертушке». Георгий Константинович отвечает, почти по-военному: «Слушаю, да, Алексей Николаевич». Потом, обращаясь к нам, говорит: «Завтра, в 9 утра, в Кремле, у Косыгина. А ты (ко мне) будешь вместо твоего начальника докладывать».
     Поздно вечером звоню Виктору Ивановичу: что он посоветует из своего опыта. Действительно, он дал интересный совет из своих наблюдений, как неорганик. Звоню главным нашим знатокам ПАВ: Серафиме Андреевне Никитиной, Зое Николаевне Маркиной; обсуждаем, что из дешевых ПАВ типа НЧК может быть эффективно использовано в качестве смачивателей. Утром М.В.Келдыш, Г.К.Скрябин, А.В.Фокин и я - у Спасской башни, в Кремле. Зал заседаний полон; я потом лишь понял: все правительство. А.Н.Косыгин объявил: «послушаем ученых, а потом их отпустим и продолжим» (тоже потом лишь стал догадываться: видимо, имелись в виду несколько иные стиль и лексика). Мстислав Всеволодович Келдыш коротко и достаточно наступательно напомнил, что защитой могут быть лишь правильное ведение лесохозяйства, чистые просеки, полосы, свободные от растительности, - «А о физико-химических методах скажет товарищ Щукин». Я рассказал о трудности смачивания высушенного торфа, о возможности использования дешевых (побочных) продуктов нефтепереработки в качестве добавок поверхностно-активных веществ - смачивателей, вместо дорогих препаратов, предлагаемых западом, о возможности предварительной гидрофилизации торфа (того слоя, которым покроют штабеля-караваны) дешевыми отходами бумажно-целлюлозной промышленности. Алексей Николаевич Косыгин был профессионалом и хорошим, внимательным слушателем; он сразу уловил возможность использования лигносульфонатов с их «отрицательной стоимостью». На следующий день Келдыш отправил меня на поле боя. Вместе со специалистами из торфяной промышленности я провел неделю на горящей Шатуре, познакомился с технологией добычи и сушки торфа, с малой эффективностью использования воды без добавок при гашении штабелей, искал, какие могут быть предложены эффективные физико-химические (коллоидно-химические) меры. (До сих пор в лекциях по коллоидной химии, касаясь практического использования ПАВ, показываю фотослайды пожаров, сделанные тогда на Шатуре). Когда через десять лет повторилось очень жаркое, сухое лето, в газете писали, что ученые работали не зря, их методы позволили бороться с пожарами. Тогда же, осенью 72-го, я стал для Президиума Академии наук «главным пожарником», и акции ребиндеровской школы снова пошли вверх. Но ненадолго.
      Как Тараканище у Чуковского, С.А. сумел застращать институт. Даже П.И.Зубов, человек стойкий, борец и политик, был смят, оттеснен от заведывания отделом полимеров. Среди прочего, С.А. добился у Спицына небывалой в академической практике бумаги: ИФХ не рекомендует Щукина к очередным выборам в Академию наук по причине «незавершенности внедрения результатов»! При обсуждении моего доклада на Президиуме Академии наук 9 ноября 1972 года, о котором упоминальсь выше, другой заместитель директора ИФХ по указке С.А. стал что-то мямлить об этой «незавершенке». Келдыш брезгливо удалил его с трибуны. Но в отделении Жаворонкова голосов на выборах не хватило. Так получилось, что у школы не оказалось облеченного в академические ризы предстоятеля в верхах. Оставив богатое научное наследие, Петр Александрович не обеспечил его защиты. У него не было руки на Старой площади, как у большинства других химических вождей. А в попытках провести хотя бы одного своего ученика в члены-корреспонденты Академии наук, Петр Александрович, как и во многом другом в жизни, был несобран - и доверчив к коллегам по Отделению, неизменно использовавшим и надувавшим его. К лету 1972 года Петр Александрович чувствовал, что время шуточек прошло. На одном из заседаний Отделения он просил со слезами о наследнике. Но было уже поздно. Это принесло огромные трудности в сохранении школы и, тем более, в ее развитии. Отнимались единицы, площади. Потом, год за годом, оттеснялась сама коллоидная химия. Не без участия нового председателя Совета, она перестала быть самостоятельной дисциплиной в ВАКе и оказалась спаренной с мембранами. Впоследствии в градациях РФФИ для коллоидной химии вообще не нашлось места. Физико-химическая механика не состоялась как самостоятельная дисциплина, официально представленная в ВАКе, чего так хотел Петр Александрович. Незаметно в названии Совета она переместилась на второе место. В дальнейшем, по несколько странной прихоти одного из «сыновей лейтенанта Шмидта», физико-химическая механика вообще чуть-было не выпала из названия Совета, и мне с трудом удалось отстоять ее (И.В.Петрянов не смог не принять тот довод, что присужденная мне Ленинская премия, единственная в области коллоидной химии, дана именно за работы по физико-химической механике).
     И все же, сотрудников и помощников, верных Петру Александровичу, осталось много. И самое главное, его научные идеи, планы, поиски жили и плодоносили.
      Вернемся назад. Рассказом о драматических событиях 72-го года я прервал воспоминания об определяющем влиянии Петра Александровича на развитие моих собственных работ. Речь шла об учении о структурообразовании и взаимодействии частиц в дисперсных системах. Принципиальным шагом вперед, инициированным Петром Александровичем, здесь была постановка экспериментальных исследований контактных взаимодействий - сцепления индивидуальных частиц, в широком спектре механически обратимых - коагуляционных контактов и фазовых контактов, возникающих в результате срастания частиц.
     Новая методика с использованием высокочувствительных динамометров позволила измерять прочности индивидуальных контактов между двумя частицами с точностью до 0,001 мг. (В качестве такой динамометрической схемы, по предложению Н.В.Перцова, используется подвес хорошего магнитоэлектрического микроамперметра.) Е.А.Амелиной и сотрудниками и аспирантами ее группы в МГУ Р.К.Юсуповым, А.М.Парфеновой, В.П.Вагановым, В.В.Яминским, В.Г.Бабаком и др. были проведены эти прецизионные измерения с частицами самой различной природы, в разных средах [16,30-33]. Большое место здесь занимали, разумеется, наблюдения срастания частиц минеральных вяжущих в процессах гидратационного твердения. К этому подталкивала и памятная для меня беседа П.А.Ребиндера с Н.Н.Семеновым. Как сейчас вижу Петра Александровича, вдохновенно разъясняющего его понимание процесса: растворение исходного вещества, гидратация в жидкой фазе с образованием частиц малорастворимых гидратов в условиях высоких пересыщений - и срастание этих кристаллов новообразований. Николай Николаевич очень живо воспринимает рассказ, и вдруг задает короткий вопрос: «А почему они срастаются?» Действительно, почему: несмотря на расклинивающее действие электростатического двойного слоя, кристаллизационного давления? Иными словами, почему образуется камень, а не осадок? Только непосредственные опыты могли дать убедительные сведения о механизме срастания.
     Мы начали с относительно простого мономинерального вяжущего - гипса. Два кристаллика двуводного гипса сводились в контакт с определенным усилием поджима, на определенное время, в растворе сернокислого кальция с заданным пересыщением по отношению к дигидрату. Прикладывая усилие в обратном направлении, измеряли затем прочность контакта, наблюдая скачкообразное превращение слабых коагуляционных контактов, с прочностью не более 0,01 мг, в фазовые с прочностью 0,1 мг и выше. Оказалось, что наряду с пересыщением и временем, отвечающими флуктуационному характеру зарождения мостиков-контактов, необходимым условием срастания является механический поджим. Это, казалось бы, такое простое, естественное заключение о природе формирования искусственного камня (т.е. всех цементов и бетонов) позволило по-новому подойти к роли пересыщений и управлению сцеплением частиц и совершенствованию технологии строительных материалов. Была раскрыта двоякая роль взаимного поджима частиц новообразований: как обязательного условия срастания - и как фактора возникновения остаточных внутренних напряжений в материале.
     Петр Александрович регулярно участвовал в обсуждении получаемых данных; он успел увидеть эти принципиально новые результаты, отвечающие на вопрос Николая Николаевича. Две первые законченные статьи появились уже с траурными рамками вокруг имени Ребиндера [30]. Их представление в ДАН подписывал Н.Н.Семенов (как часто бывало, в тисках цейтнота - на капоте ожидавшей его автомашины).
     Вспоминая дружбу Петра Александровича со знаменитыми учеными его времени, я должен сказать и о его скромной, критичной (иногда даже чрезмерно) самооценке. Я слышел от него: Абрам Федорович Иоффе, Николай Николаевич Семенов, Александр Наумович Фрумкин - это великие ученые. Сам же он, Петр Александрович, относится к третьему разряду. Впрочем, иногда Петр Александрович повторял на хорошем старофранцузском (В.Ю.Траскин - свидетель) девиз крестоносцев: «Ничтожный, когда себя анализирую. Гордый, когда себя сравниваю».
     Исследования механизма гидратационного твердения успешно продолжаются. В самые последние годы, в рамках контракта между Американской компанией Grace и нашим коллективом в МГУ и ИФХ, с участием Института машиноведения (Л.М.Рыбакова и Л.И.Куксенова) были получены, на основании прямых рентгеновских измерений, количественные данные об остаточных внутренних напряжениях в различных минеральных вяжущих, в цементе и бетоне. Оказалось, что они достигают 100 МПа и более, т.е. уровня прочности материала. В согласии с ведущими идеями Петра Александровича, изучена специфика воздействия на процесс формирования структуры и внутренние напряжения добавок различных гидрофильных и гидрофобных ПАВ.
     В конце 70-х годов важным делом в обобщении и закреплении огромного вклада Петра Александровича в науку стало издание его избранных трудов [34,35]. В составлении и подготовке к печати двух томов «Коллоидная химия» и «Физико-химическая механика» участвовал весь наш коллектив: Г.И.Фукс, Е.Д.Щукин (ответственные редакторы), А.В.Перцов, Б.Д.Сумм, В.Н.Измайлова, Л.А.Кочанова, самоотверженный труд которой был выше всех похвал, и мн. др.
     В первый год после смерти Петра Александровича состоялся памятный вечер в Доме Ученых, где в течение многих лет он был Председателем Совета. И здесь, как всюду, хорошие люди любили Петра Александровича за отзывчивость, простоту, веселость, неизменное априорное стремление помочь, в том числе, в приеме в Дом Ученых, особенно, когда приходилось преодолевать известный потенциальный барьер под номером 5.
     В дальнейшем, каждый год в день рождения Петра Александровича - 3 октября, или в ближайший удобный день, мы организуем, как правило в МГУ, Ребиндеровские чтения. Обычно они посвящаются какому-либо одному направлению в работах Петра Александровича и их современному развитию, с докладами от нашей школы, от промышленности, и с приглашением иностранных коллег, работавших в близкой области. Нашими гостями в разные годы были Берт Вествуд, Эрвин Вольфрам, Ингвар Даниэльсон,  Ян Клоубек, Эгон  Матиевич, Масаюки Накагаки, Масау Накамура, П.Сомасундаран, Пер Стениус, Петер А.Тиссен, Алексей Д.Шелудко, Ханс-Фридрих Эйке, Ян-Кристер Эриксон... А после заседания мы наслаждались аппетитными пирогами и пирожками, домашними или из академической столовой, дома у Елены Евгеньевны и Марьяши (Марианна Петровна - младшая дочь Петра Александровича, художница).
     К 80-летию и 90-летию со дня рождения Петра Александровича эти чтения проводились как конференции, с широким кругом участников, представлявших большую часть главных направлений в работах Петра Александровича и школы. Материалы второго из них нам удалось опубликовать в весьма удачном, на наш взгляд, сборнике «Успехи коллоидной химии и физико-химической механики» [36], в очень большой мере благодаря героическому труду Зои Николаевны Скворцовой, неизменного Ученого секретаря этих чтений. Чтения состоялись и в драматическое утро 4 октября 1993 года. В тот раз это было в актовом зале ИФХ. Директор института Юрий Михайлович Полукаров, с его ровным и твердым характером считал, что события на улице не могут вторгаться в науку. Последние, ХХIII чтения состоялись 3 октября 1997 года. Как обычно, присутствовала Елена Евгеньевна; с нею вместе пришли Марианна Петровна и внучка Танечка. Доклады были посвящены именно гидратации минеральных вяжущих, в связи с 80-летием со дня рождения Евгении Ефимовны Сегаловой: мой доклад «Развитие учения П.А.Ребиндера о конденсационном структурообразовании» и доклад Виктории Николаевны Измайловой и сотрудников «Релаксационные характеристики воды при твердении цемента в присутствии неионогенных ПАВ (по данным ЯМР)». В 1998 году планируется конференция, посвященная 100-летию со дня рождения П.А.Ребиндера; вместе с тем, это и 70-летие открытия эффекта Ребиндера. Надеюсь, что юбилейные дни пройдут достойно - так, как заслуживает память Петра Александровича

----------------

     В области структурообразования в дисперсных системах и физико-химической механики материалов есть еще одно направление, в котором очень весомым оказался вклад идей, представлений, подходов Петра Александровича, и где мне посчастливилось работать бок о бок с ним около 10 лет. Это - комплекс исследований, посвященных совершенствованию механических характеристик - прочности, долговечности катализаторов, заслуживающий здесь самостоятельного раздела.
      К этой проблеме Петра Александровича и меня привлекли его друзья, корифеи (несмотря на известную девальвацию этого слова, здесь оно оправдано!) отечественого катализа: Борис Александрович Казанский, Симон Залманович Рогинский и, особенно, Георгий Константинович Боресков. Отвлекаясь снова от прямого изложения, не могу не повторить, как много было у Петра Александровича деловых и дружеских контактов с замечательными учеными, и как мне повезло, когда доброе отношение к Петру Александровичу ученых его поколения распространялось и на меня, и я мог гордиться знакомством с С.И.Вольфковичем, Н.А.Фигуровским, С.С.Воюцким, Д.М.Толстым..., а еще раньше с А.Ф.Иоффе, А.И.Бергом и, конечно же, с его замечательным первым другом Александром Наумовичем Фрумкиным. Меня Петр Александрович называл своим вторым другом; полагаю, что заслужил право написать и об этом.
     Непосредственным инициатором нашего вхождения в проблему механической стабильности катализаторов стала Лия Яковлевна Марголис. Наделенная широтой научных взглядов и творческой активностью, она уловила, что в износе гранул может играть роль эффект Ребиндера. Действительно, уже первые шаги в анализе данных о поведении гранул катализаторов показали, что основной массовой причиной выхода из строя этого многотоннажного и дорогого материала служит, преимущественно, не отравление, или закоксовывание, а механическое разрушение. И первые же опыты показали сильное влияние активной среды на эти, в общем, малопрочные, пористые структуры. В 1964 году мы выступили на Отделении с большим программным сообщением по этой проблеме, опубликованным вскоре в «Кинетике и катализе» [37,38]. Здесь были сформулированы задачи комплексного развития экспериментальных и теоретических исследований структурообразования, направленных на совершенствование технологии приготовления катализаторов. Петр Александрович активно и увлеченно участвовал в развитии нового направления. В эти работы, по его настоянию включились Светлана Ильинична Конторович в ИФХ и Елена Анатольевна Амелина в МГУ, мои верные друзья в течение многих лет, преданные делу ученые.
     Середина 60-х годов в нашей стране была хорошим временем продуктивного роста фундаментальных и прикладных исследований на основе живых, не утраченных научных интересов (а не около-научных, по образному выражению Юрия Михайловича Полукарова). Светлана Ильинична Конторович и Анатолий Иванович Бессонов составили ядро группы в ИФХ, включившей затем выпускников МГУ Владимира Сергеевича Ющенко, Михаила Ростиславовича Спасского, Владислава Ильича Савенко и оформленной зимой 1966-67 года как моя лаборатория прочности дисперсных структур (ЛПДС, позднее - лаборатория физико-химической механики). Сюда пришли затем Любовь Николаевна Соколова, Татьяна Павловна Пономарева, Кира Александровна Лаврова, Светлана Федоровна Суздальцева, небольшая группа Ирины Георгиевны Шаталовой, занимавшейся у Н.С.Горбунова виброуплотнением порошковых структур.
     Оглядываясь на 30 лет назад и сопоставляя с тем, что видишь вокруг себя сейчас, зимой 1997-98 года, – радуешься и гордишься: сколько сил, энергии, научного любопытства, живого интереса в совершенствовании важных технологических процессов было тогда у нас. Были постоянные тесные контакты с Институтом органической химии (С.А.Паранский, О.Д.Стерлигов) и с Институтом катализа в Новосибирске (В.А.Дзисько, А.А.Самахов, В.Б.Фенелонов, Л.Ф.Мельгунова, Р.А.Буянов). Был гостеприимный коттедж Г.К.Борескова в Академгородке, оживленные обсуждения, споры. Развивалось сотрудничество с ведущими организациями и предприятиями нефтеперерабатывающей и химической промышленности, с ГИПХом (А.М.Алексеев), его Новомосковским филиалом (Е.З.Голосман, А.Н.Греченко), НИИ Мономеров синтетического каучука в Ярославле (Г.Р. Котельников), ВНИИНП в Москве (М.А.Калико, И.Е.Гельмс), опытным заводом ВНИИНП в Горьком (Б.А.Липкинд, А.Т.Слепнева),  в Ленинграде; через них и непосредсвенно с заводами в Салавате, Стерлитамаке. Сейчас особенно ощутимо вспоминается хорошая, деловая дружба с ГрозНИИ в Чечне (Дорогочинский, Я.В.Мирский) и Грозненским нефтяным институтом (А.П.Гришин, Э.А.Александрова); мы неоднократно бывали там со Светланой Ильиничной Конторович. С каким пиитетом относились они все к Петру Александровичу и его школе.
     В течение немногих лет было сделано очень много. Была построена физико-химическая теория прочности пористых структур – сопропормат. Это слово родилось в беседах с Яковом Борисовичем Фридманом как альтернатива всех классических теорий прочности в сопромате, где прочность при всестороннем гидростатическом сжатии полагается бесконечной. Эта новая теория количественно связала наши данные об индивидуальных контактах с геометрическими моделями упаковки частиц, предсказывая достижимые высокие показатели почности в материале  – и возможно более низкое сопротивление формованию на стадии коагуляционных структур.
     Большую и важную часть программы составили разработка принципов, конструирование, изготовление специальных приборов для всесторонней, объективной оценки совокупности механических характеристик катализаторов, носителей, сорбентов. Анатолий Иванович Бессонов проделал огромную работу по созданию такой серии приборов, охватывающих статические испытания (раздавливание гранул), динамические испытания (удар на копре) и испытания на истирание в совершенно особом новом типе мельниц, исключающих дробление (совместно с С.А.Паранским) [39]. Параллельно шли практические испытания многих десятков отечественных и зарубежных катализаторов и совершенствование методов и конструкций. Эта серия под общим названием МП предусматривает испытания в реальной среде, при соответствующих температурах реакции и возможности использования как при прецизионных измерениях в научно-исследовательских лабораториях, так и в условиях цеха.
     Выросшие в социальных условиях того времени, мы всей душой стремились вооружить этим ценным оборудованием промышленность, практически бесплатно рассылая чертежи  («синьки») по учреждениям и предприятиям химической и нефтехимической промышленности. Действительно, эти методы и приборы вошли в жизнь, в ТУ (технические условия). Ощущение этого  в значительной мере компенсирует огорчения от того, что эти приборы тиражировались потом без нашего ведома и разрешения, в полном нарушении авторских прав весьма престижными организациями.
     Особый интерес представляло раскрытие причин понижения прочности и ускоренного разрушения гранул при их эксплуатации. Сюда вошли такие общие факторы как адсорбционное (хемосорбционное) понижение прочности твердой фазы в активной среде и остаточные внутренние напряжения, унаследованные от несовершенной технологии, - наряду с особенностями конкретной структуры: гранулометрического состава, характера и степени развитости контактов между частицами и прочее.
      Все это вместе позволило подойти к основной задаче - приложению нашей физико-химической механики к оптимизации технологии и производства конкретных многотоннажных катализаторов (носителей, сорбентов). Сюда вошли, в частности, аллюмо-хромо-калиевые и кальций-никель-фосфатные катализаторы I и II стадий дегидрирования в производстве мономеров синтетического каучука (НИИМСК, Ярославль), катализатор НТК - низкотемпературной конверсии в основном синтезе (Новомосковск), цеолит-наполненные алюмосиликатные катализаторы крекинга нефти (Грозный), гранулированные цеолиты (Горький). Результаты сплоченной работы академических учреждений, отраслевых институтов и промышленности превзошли все ожидания. Радикальное повышение прочности, срока службы, надежности дорогих и ответственных материалов подтверждались актами с годовыми экономическими эффектами до 10 млн руб. (того времени). Эти-то работы негодяи в ИФХ старались затоптать как «недостаточно внедренные».
     Не было бы счастья, да несчастье помогло. В 1973 году С.А., окончательно зарвавшись, стал подкапываться под директора, обычным своим методом, доносами по спецлинии. Все же, нет тайного, что не стало бы явным. В институте остались еще трое сопротивляющихся воцарению наполеончика: Иосиф Львович Розенфельд, Юрий Михайлович Полукаров и Евгений Дмитриевич Щукин. Каждый из нас старался и смог объяснить Спицыну, какую дрянь он пригрел. Однако дать ход назад было уже трудно. Состоялось заседание Ученого совета с докладом С.А. на заведывание Отделом полимеров (вместо П.И.Зубова, который взял его к себе). Доклад был малограмотный, примитивный и насыщен такими перлами как «метабо’лизмы», «иду я с института» и т.п. Аудитория покорно и позорно молчала. Но Спицын уже все понимал и помог. На мой вопрос к С.А.: «Какие новые научные идеи, концепции, теоретические и экспериментальные подходы будут развиваться в отделе?» докладчик уверенным тоном нес убогую чушь. Виктор Иванович спрашивает: «Евгений Дмитриевич, Вы удовлетворены ответом?» Я отвечаю: «Нет, Виктор Иванович, совершенно не удовлетворен. Здесь нет ни научных идей, ни концепций, ни какого-либо ясного представления о предстоящих планирующихся теоретических и экспериментальных направлениях». Голосование состоялось, по правилам, через месяц. Перевесил один голос: оказалось 14 за, 15 против. Институт был спасен; это не преувеличение. И все же, в этой схватке предстоял еще один этап. На партбюро, где он имел поддержку, С.А. заявил, что голосование недействительно, т.к. не было выступлений против. Вот тут-то Виктор Иванович ему и напомнил, что было одно, Щукина, однако такое, что его было достаточно. С.А. вынужден был убраться из ИФХ. Но Петра Александровича и нашего замечательного отдела уже не существовало.
     В своих лекциях я иногда шучу относительно миллионов, которые принесли наши работы по катализу: «Не в мой карман». Однако, и мой личный выигрыш оказался велик: это было формулирование представлений о взаимном влиянии твердой фазы и среды в процессах гетерогенного катализа. Уже И.И.Третьяков, А.Б.Шехтер и С.З.Рогинский в 1953 году назвали каталитической коррозией своеобразную перестройку поверхности катализатора в ходе катализа. Наши исследования влияния среды на ускорение разрушения катализатора позволили существенно развить такой подход. Ведь перестройка поверхности требует диффузионной подвижности атомов катализатора по его поверхности. При обычных температурах, используемых в каталитических процессах, равновесная концентрация адатомов, участвующих в поверхностной самодиффузии, очень мала. А «перестройка» говорит об интенсивном процессе; значит, при данной температуре оказывается велико число участников процесса. Значит, именно элементарные акты катализа, локально освобождают, вырывают из решетки атомы, превращая их в бегающие по поверхности адатомы. Значит, элементарный акт катализа может состоять не только в разрыве и перестройке связей в молекулах среды, но одновременно и в разрыве (перестройке) связей в поверхности катализатора, вплоть до вырывания атома из решетки.  Действительно, железный катализатор синтеза аммиака участвует в разрыве связи Н-Н при диссоциативной адсорбции молекул водорода, а сопряженным явлением оказывается известная водородная хрупкость железа. Сходным образом ведет себя и никель в реакции (также экзотермической) гидрирования бензола. Вместе с Я.Е.Гегузиным, большим другом Петра Александровича, мы с С.И.Конторович и Т.П.Пономаревой поставили опыты, в которых непосредственно, по «залечиванию» микроцарапины, оценивался коэффициент самодиффузии. В обеих упомянутых реакциях катализ вызывает увеличение коэффициентов поверхностной диффузии в 10.000 – 100.000 раз по сравнению с нейтральной средой при той же температуре. И здесь – осуществление и развитие мыслей Петра Александровича о необходимости распространения исследований по физико-химической механике на химию поверхностных взаимодействий.
     Следующим шагом стало изучение возможностей использования этого эффекта для ускорения (облегчения) процесса спекания порошков. Сначала это было показано на металлических порошках, в частности, железа, никеля в ходе окисления окиси углерода. Эффекты оказались очень значительными: для достижения той же прочности спеченного образца (т.е. той же степени развития контактов между частицами) температура может быть понижена на 300 градусов [40-43]. В последнее время в работах вместе с Борисом Васильевичем Романовским, эти исследования распространены на перспективные окислы циркония и иттрия.
     Мы с оптимизмом смотрим вперед, на расширение работ в этом направлении, снова и снова подтверждающих и реализующих ребиндеровский принцип «К прочности – через разрушение». Эффект взаимного влияния твердой фазы и среды в поцессах гетерогенного катализа открывает перспективы поиска принципиально новых катализаторов - и новых путей использования влияния активных сред на механические свойства материалов. В этом аспекте интересно упомянуть одну проблему, к формулированию которой, как и многого другого, привели меня беседы с Петром Александровичем. Я теперь спрашиваю в лекциях: «Что общего между крекингом нефти и бурением на нефть?» Ответ дает физико-химическая механика: в первом случае мы заинтересованы в обеспечении разрыва связей С-С на кислых брендстедовских центрах - на алюмосиликатном катализаторе, при поддержании его прочности, т.е. устойчивости силоксановых связей. Во втором случае главное - это разрушение наиболее твердых составляющих горных пород, кварца, т.е.  разрыв силоксановых связей при сохранении С-С связей в структуре алмазного инструмента.  Достижение же этих двух противоположных целей зависит от совокупности условий, среды. И решение соответствующей квантово-химической задачи, в сочетании с молекулярно-динамическим подходом - это, действительно, такая интересная и перспективная проблема физико-химической механики!

----------------

     Наконец, о коллоидной химии в обычном понимании ее содержания. И здесь Петр Александрович не был «обычен» в своем подходе к объектам, методам, построению лекционного курса. И здесь многие его идеи - новаторские, пионерские. Это, прежде всего, обращение к проблеме лиофильности как самопроизвольного диспергирования и образования термодинамически устойчивой микрогетерогенной системы. В 1928 году Макс Фольмер, будущий президент Академии наук ГДР, высказал предположение о возможности такой эмульсии, с больцмановским распределением частиц дисперсной фазы по размерам; при этом межфазное натяжение должно быть очень малым. В последующие годы он внес некоторые коррективы в описание данного распределения. Однако, длительное время эти представления не находили поддержки, в частности, из-за казавшейся нереализуемости столь малых межфазных натяжений. В середине 50-х годов Петр Александрович обратился к этой поблеме [5,44]. Из сопоставления работы формирования частицы, пропорциональной поверхности и удельной поверхностной энергии, с величиной кТ вытекает то критическое значение этой энергии, ниже которого может наступать самопроизвольное диспергирование. В нашей совместной работе, опубликованной в 1958 году [2], это условие впервые было сформулировано количественно как результат компенсации увеличения свободной энергии системы при диспергировании - ее  уменьшением за счет энтропийного фактора, отвечающего включению частиц в броуновское движение. В дальнейшем в развитии этой теории участвовали А.В.Перцов, А.И.Русанов и Ф.М.Куни. Непосредственное экспериментальное подтверждение она получила в работе Л.А.Кочановой и сотр. [45]: при приближении к критической точке (но ниже ее) в жидких бинарных смесях наблюдается образование устойчивых прямой и обратной микроэмульсий, именно при тех малых межфазных натяжениях (порядка 0,01 мДж/кв.м), которые дает сформулированное нами условие, получившее название критерия Ребиндера-Щукина. Расширение этой области самопроизвольного эмульгирования мы наблюдали в тройных и четверных системах вода/углеводород/ПАВ/со-ПАВ (спирт). Эти приоритетные исследования были проведены в то время, когда и на Западе вырос интерес к специфическим, промежуточным фазам, которые образуются в условиях низких межфазных натяжений; такой интерес был вызван, в частности, перспективами использования микроэмульсионных и мицеллярных систем в нефтедобыче.
     Петра Александровича интересовала возможность применения этого подхода к диспергированию твердых фаз - глинистых минералов с предельно гидрофильной поверхностью частиц (чешуек). В одной из наших бесед была сформулирована задача: как количественно описать термодинамическое равновесие между двумя дисперсными системами: набухшей (пептизированной) глиной и весьма разбавленным высокодисперсным золем, т.е. коллоидным раствором частиц глины в водной фазе.
     В 1966-67 годах А.В.Перцовым и нами такой подход был перенесен на самопроизвольное диспергирование агрегата нерастворимых частиц - осадка, геля, когда этот процесс становится энергетически значительно легче, поскольку работа диспергирования затрачивается не на формирование всей новой поверхности частиц, а лишь на разрыв контактов между ними, и критические значения межфазной энергии, вместо сотых долей мДж/кв.м, могут составлять единицы мДж/кв.м. Тем самым, коллоидная растворимость получила количественное описание [46]. Независимо и несколько позднее к аналогичным выводам пришли В.М.Мулер и Г.А.Мартынов.
     В значительной мере, именно в связи с развитием этих представлений, в нашей лаборатории в МГУ, в группе Е.А.Амелиной при участии А.М.Парфеновой, Р.К.Юсупова, В.В.Яминского, Е.Э.Кумачовой, В.В.Пелех и др. был проведен (и продолжатся в настоящее время) обширный комплекс количественных исследований коагуляционных контактов в дисперсных системах.
     Основным методом здесь служат прецизионные измерения силы сцепления - почности контакта между двумя макроскопическими (размером в несколько миллиметров) молекулярно гладкими частицами, сферическими или цилиндрическими, с расчетом, по известной формуле Дерягина, свободной энергии взаимодействия данных твердых поверхностей в данной дисперсионной среде. Опыты проводились с различными гидрофильными и гидрофобными (метилированными, фторированными) частицами при широком варьировании полярных и неполярных жидких сред, смесей и растворов ПАВ всех типов. Так, по замыслу Петра Александровича, впервые количественно описан весь спектр свободных энергий взаимодействия от сотых долей мДж/кв.м в лиофильных системах до десятков мДж/кв.м в лиофобных [26,31-33]. Приложение этих характеристик к свободно-дисперсным системам (золям) дает условия их устойчивости относительно коагуляции; приложение их к связно-дисперсным системам, агрегатам описывает устойчивость относительно диспергирования, как самопроизвольного, так и механического (разрушения). Здесь находит свое выражение связь в описании устойчивости и прочности, о которой Петр Александрович заговорил в одной из наших последних бесед.
     Я должен сказать, что Тбилисской конференции, о которой шла речь в первом разделе, я обязан началу своего сближения с Б.В.Дерягиным, с ведущими учеными и с молодежью в его блистательной научной школе. Наша кафедра и Совет в университете с полным, искренним одобрением принимали к докторской защите его учеников. Проблемы устойчивости коллоидных систем и тонких пленок, лиофильности, взаимодействия частиц дисперсных фаз входили, естественно, в круг наших общих интересов; мне посчастливилось много раз обсуждать их с Борисом Владимировичем. И в свои 90 лет он поражал живым вниманием к самой сути дискуссии, проницательностью, часто бескомпромиссностью. Я радуюсь хорошим дружеским отношениям, которые сложились у меня с его главным преемником Н.В.Чураевым, прекрасным ученым и человеком. Принципиальность и тактичность Николая Владимировича, его благожелательность и твердость в решении научных и организационных вопросов стали в последние, сложные годы важным фактором сохранения устойчивости и здравого смысла в нашем коллоидно-химическом мире.
     Важным этапом в развитии коллоидной химии поверхностно-активных веществ стало учение Петра Александровича о различных механизмах действия поверхностно-активных веществ на разных межфазных границах [47], в соответствии с сформулированным им правилом уравнивания полярностей. Это (I) поверхностная активность и адсорбция на границе раствор/воздух, проявляющаяся в облегчении пенообразования и умеренном усилении смачивающего действия; (II) высокая поверхностная активность на границе конденсированных фаз, с возможностью понижения межфазной энергии до очень малых значений, обусловливающая (а) избирательное смачивание и (б) диспергирующее действие; (III) структурообразование поверхностно-активных молекул на границе, обеспечивающее сильную стабилизацию; (IV) при наличии же комплекса всех этих свойств плюс мицеллообразование и солюбилизация – проявление моющего действия. Здесь следует напомнить, что и само явление мицеллообразования (образование сферических мицелл мылоподобных ПАВ) было независимым, приоритетным открытием Ребиндера. Прецизионные экспериментальные исследования в этой области принадлежат З.Н.Маркиной - одной из стариннейших сотрудниц Петра Александровича, Н.М.Задымовой, О.П.Бовкун, А.В.Синевой, Н.Н.Цыкуриной и другим членам ее группы и В.Н.Матвеенко [48,49].
      Особое место занимает учение Ребиндера о лиофильном структурно-механическом барьере как сильном факторе стабилизации золей, эмульсий, пен, который противопоставляется слабым факторам - электростатическому барьеру в теории ДЛФО, эластичности тонких мыльных пленок по Гиббсу, кинетическому фактору устойчивости пен по Марангони-Гиббсу и др. Основная идея состоит в том, что высокая устойчивость относительно коалесценции требует комплекса механических характеристик стабилизующего адсорбционного слоя (пленки): повышенной упругости, вязкости, и собственно механической прочности, чем и определятся сопротивление пленки разрыву. Устойчивость же относительно коагуляции дается предельной лиофилизацией наружной, обращенной к дисперсионной среде, стороны этой пленки. Такое сочетание свойств адсорбционного слоя, особенно высокомолекулярных ПАВ, и обусловливает устойчивость коллоидной системы относительно высокой концентрации дисперсной фазы, высокой концентрации электролитов, температуры, механических воздействий и пр. [50,51].
     Эти представления нашли отличное экспериментальное подтверждение в работах Андрея Александровича Трапезникова, Зои Николаевны Маркиной, и особенно – Виктории Николаевны Измайловой и ее сотрудников и аспирантов, в инициированных Петром Александровичем реологических исследованиях межфазных адсорбционных слоев низко- и высокомолекулярных ПАВ, белков и полимеров [52,53].
     Следует подчеркнуть, что широко популярные теперь представления о «структурном факторе стабилизации» возникли значительно позднее ребиндеровского структурно-механического барьера и относятся лишь к одной, и притом - не решающей, из его функций: энтропийной (осмотической) составляющей эластичности свободных петель и хвостов молекул ПАВ адсорбционного слоя, которой недостаточно для придания прочности структуре этого слоя. Впоследствии, в опытах Елены Анатольевны Амелиной и Аксаны Михайловны Парфеновой, использовавших нашу новую методику поджима и слияния индивидуальных капелек неполярных жидкостей (углеводородов и фторуглеродных жидкостей) в среде водных растворов различных (углеводородных и фторированных) ПАВ, было показано, что прочность межфазных адсорбционных слоев обусловливается не свободно плавающими «щупальцами» гидрофобных радикалов, а их вытеснением из неполярной фазы в плотный адсорбционный слой.
      Как всегда, учение о структурно-механическом барьере для Петра Александровича не было абстракцией. Оно составило, в частности, научную, коллоидно-химическую основу для включения нашего коллектива в разработку методов микрокапсулирования. Петр Александрович принимал непосредственное живое участие вместе с Викторией Николаевной Измайловой, Зоей Николаевной Маркиной в этих исследованиях на нашей кафедре, в сотрудничестве с М.С.Вилесовой в Ленинградском ГИПХе.
     Руководство Петром Александровичем университетской кафедрой было залогом стабильности учебного процесса и самой кафедры. Его уход из жизни мог отразиться драматически также и здесь. Исполняющим обязанности заведующего кафедрой временно был назначен профессор Юрий Валерианович Горюнов. Несмотря на пожелания друзей, я не решался взять на себя эту почетную и ответственную роль. Быть может, подтолкнула тревога: к началу 73-го года пошли слухи о возможном превращении нашей кафедры коллоидной химии в кафедру аэрозолей; были, видимо, и другие тенденции, грозившие ей растворением. Я пришел за советом к Георгию Константиновичу Скрябину - Зоре, которому во всем доверял. Наши отцы и матери были знакомы в давнее время, когда жили в одном доме на Поварской, напротив Симеона Столпника. И теперь мы жили с Зорей в одном и том же дворе на улице Дмитрия Ульянова. Вхожу к нему и тут же на пороге говорю, что не уверен, нужно ли принимать кафедру. Он тычет пальцем в порог: «Вот тут же, немедленно!». Декан Илья Васильевич Березин должен был согласовать это с ректором  - Рэмом Викторовичем Хохловым (уже не стало Ивана Георгиевича Петровского). Рэм учился на физфаке двумя годами раньше меня, и мы были хорошо знакомы; он сразу одобрил мою кандидатуру. Благодаря им троим кафедра получила возможность сохраниться как ребиндеровская. Предстояло трудное время не упустить эту возможность, доказать и факультету, и более широкому кругу коллег, что Петр Александрович оставил после себя достойных и преданных учеников, способных реализовать преемственность в его школе. Действительно, я мог располагать всесторонней, дружеской поддержкой как со стороны старинных членов коллектива, так и молодых сотрудников, моих учеников.
     Первым, самым главным было сохранить преподавание коллоидной химии в полном объеме как основу самого существования кафедры. Борьба за часы никогда не прекращалась; отстаивать их приходилось в жаркой полемике с руководством факультета и другими кафедрами (она не прекращается и сейчас). Разумеется, одних лишь пламенных речей было недостаточно. Предстояло существенно укрепить престиж нашего предмета и приблизить его к современности. В этом, и во многих других сложных вопросах, мне очень помогали мудрые советы и неизменная поддержка Александра Наумовича Фрумкина.
     Я несколько раз полностью прослушал весь курс лекций Петра Александровича по коллоидной химии, мог детально сопоставить с известными учебниками, ощущал всю его яркую самобытность, глубину объяснения природы вещей, мастерство изложения и понимал, что все это должно быть сохранено, даже некоторые шутки, сопровождавшие его изящную речь (разумеется, со ссылками на автора). Вместе с тем, следуя пожеланиям Александра Наумовича Фрумкина и мнению самого Петра Александровича, которое я воспринял как его завещание, необходимо было иметь фундаментальный, полный курс, охватывающий все основные современные разделы науки о коллоидах и поверхностях; сделать изложение, там, где это возможно и целесообразно, строгим, количественным; ввести больше химии коллоидных объектов, явлений, процессов, преодолевая традиционный перевес в сторону физики капиллярных явлений, дисперсионных взаимодействий и др.; включить в соответствующие разделы те достижения в современной коллоидной химии, те новые идеи, представления, экспериментальные и теоретические разработки, которые принадлежат ребиндеровской школе, в том числе ввести как самостоятельный раздел основы физико-химической механики. Такой подход противодействовал тенденциям растворения коллоидной химии в других, «главных» химических дисциплинах, и утверждал ее суверенность как крупной самостоятельной части современной химической науки, изучающей дисперсное состояние вещества и поверхностные явления в дисперсных системах. Наряду с присущим коллоидной науке междисциплинарным характером, подчеркивалась ее огромная познавательная и практическая роль буквально во всех областях промышленности и сельского хозяйства, технологических и природных процессах, в биологии и медицине, охране среды и здоровья. С осени 73-го года я стал читать этот новый курс коллоидной химии как общий для всех студентов химического факультета (на IV курсе). Одновременно перерабатывалась учебная программа; в этом участвовали все старшие сотрудники - члены методической комиссии, с соотвествующим их научному профилю распределением между ними основных разделов и тем. При активном участии Владимира Юрьевича Траскина было переработано и переиздано руководство по практикуму. Александр Валериевич Перцов принял на себя обязанности заведующего практикумом и на протяжении многих лет настойчиво вел курс на его модернизацию. В дальнейшем эти функции стала исполнять Нина Ивановна Иванова, со свойственной ей ответственностью, уникальной способностью держать в сознании все направления и все детали учебного процесса, органической потребностью вкладывать в дело всю свою душу.
     Начал работать ежемесячный семинар по коллоидной химии и физико-химической механике; Галина Петровна Ямпольская стала его непременным ученым секретарем. Здесь систематически выступали, наряду с членами нашего коллектива, ученые из многих смежных областей и родственных учреждений. Дружная работа над общими задачами сплачивала нас, помогая преодолевать чувство растерянности осиротевших птенцов.
     К счастью, еще в 1965 году я был избран, по представлению Константина Васильевича Чмутова и Давида Аркадьевича Эпштейна в Академию педагогических наук (теперь Российская Академия образования). Это определило мое многолетнее участие в работе над программами и методикой преподавания физики и химии в средней школе, интерес к педагогической и общей психологии, новые подходы к преподаванию в высшей школе. Это существенно помогало и в решении организационных вопросов, особенно по линии МинВУЗа и университета.
     В 1982 году, в результате большой работы вместе с моими ближайшими помощниками Александром Валериевичем Перцовым и Еленой Анатольевной Амелиной, и благодаря их самоотвеженному вкладу, вышел наш современный стабильный учебник по коллоидной химии, полностью отвечающий нашему учебному курсу [54]. На основе последующего десятилетнего опыта преподавания он был существенно переработан и дополнен в новом издании 1992 года, переведен на чешский и испанский языки; в настоящее время подготавливается и английский перевод. Кафедра возглавила методическое руководство преподавания коллоидной химии в масштабе всей страны - на основе нашей программы как общей для всех университетов, нового учебника, работы факультета повышения квалификации (ФПК) при химфаке МГУ, и сборов раз в 5 лет заведующих кафедрами химических дисциплин.
      В последущие годы кафедра во многом обязана своей стабилизацией деловому вниманию декана Валерия Васильевича Лунина и ректора университета Виктора Антоновича Садовничего. Эта стабильность обеспечила сохранение спокойной и творческой обстановки, атмосферы искренней заитересованности в успешном развитии учебного процесса и научной работы. Кафедра в целом и отдельные группы и сотрудники удостоены заслуженными наградами, званиями, премиями; жаль, что в новые времена их почему-то смущаются, и свидетельства в рамках снимают со стен.

Повторено по ошибке
держать в сознании все направления и все детали учебного процесса, органической
потребностью вкладывать в дело всю свою душу.
Начал работать ежемесячный семинар по коллоидной химии и физико-химической
механике; Галина Петровна Ямпольская стала его непременным ученым секретарем. Здесь
систематически выступали, наряду с членами нашего коллектива, ученые из многих
смежных областей и родственных учреждений. Дружная работа над общими задачами
сплачивала нас, помогая преодолевать чувство растерянности осиротевших птенцов.
     К счастью, еще в 1965 году я был избран, по представлению Константина Васильевича
Чмутова и Давида Аркадьевича Эпштейна в Академию педагогических наук (теперь
Российская Акадеь/шя образования). Это определило мое многолетнее участие в работе над программами и методикой преподавания физики и химии в средней школе, интерес к
педагогической и общей психологии, новые подходы к преподаванию в высшей школе.
Это существенно помогало и в решении организационных вопросов, особенно по линии
МинВУЗа и университета.
     В 1982 году, в результате большой работы вместе с моими ближайшими помощниками
Александром Валериевичем Перцовым и Еленой Анатольевной Амелиной, и благодаря их
самоотвеженному вкладу, вышел наш современный стабильный учебник по коллоидной
химии, полностью отвечающий нашему учебному курсу [54]. На основе последующего
десятилетнего опыта преподавания он был существенно переработан и дополнен в новом
издании 1992 года, переведен на чешский и испанский языки; в настоящее время
подготавливается и английский перевод. Кафедра возглавила методическое руководство
преподавания коллоидной химии в масштабе всей страны - на основе нашей программы
как общей для всех университетов, нового учебника, работы факультета повышения
квалифшсации (ФПК) при хшифаке МГУ, и сборов раз в 5 лег заведующих кафедрами
химических дисциплин.
     В последущие годы кафедра во многом обязана своей стабилизацией деловому
вниманию декана Валерия Васильевича Лунина и ректора университета Виктора
Антоновича Садовничего. Эта стабильность обеспечила сохранение спокойной и
творческой обстановки, атмосферы искренней заитересованности в успешном развитии
учебного процесса и научной работы. Кафедра в целом и отдельные грутшы и сотрудники
удостоены заслуженными наградами, званиями, премиями; жаль, что в новые времена их
почему-то смущаются, и свидетельства в рамках снимают со стен. Повторено по ошибке

     В сентябре 1976 года в Москве состоялся VII Международный Конгресс по ПАВ. Вся
кафедра активно участвовала в его подготовке и проведении. Повидшиому, выбор Москвы
был предопределен еще в 1968 году, триумфом Петра Александровича и его школы на V
Конгрессе в Барселоне. Петр Александрович сумел обеспечить поездку туда большой
группы сотрудников в качестве делегатов и туристов (меня, как я уже упоминал, в
последний момент не пустили). Летом 72 года, уже без Петра Александровича, состоялся
VI конгресс, в Швейцарии, снова с участием большой советской группы (меня опять не
пустили как тайного агента сионизма, - так, говорили мне, значилось в одном из доносов
С.А.) Надежды на оттепель, воспринятые с разинутым ртом весной 1953 года,
рассеивались. Заместитель министра химической промышленности К.К.Чередниченко, у
которого Петр Александрович ранее находил поддержку, пообещал руководству CID (Международный комитет по ПАВ) организовать УП конгресс в Москве. Минхимпром
ухватил инициативу, имея в виду, вероятно, и возможные валютные поступления.
     Следующие две страницы «выпали» при редактировании Суммом и др.
Восстановлены сканированием сохранившегося печатного экземпляра рукописи
//Из песни слова не выкинешь. Ведь Сумм и Матвеенко, ставшие по моему недомыслию и глубокому сожалению преемниками на кафедре, ухитрились уволить меня (для освобождения профессорской должности!?). Виктор Антонович восстановил//

    Включился и Миннефтехимпром. Н.С.Наметкин должен был руководить разработкой и
осуществлением научной программы. Когда приблизились сроки, стало ясно, что сделать
это могут только ребиндеровская кафедра и его коллектив. И мы это сделали, как всегда,
без лавров, но не без барьеров. Из огромного числа заявок от специалистов в Советском
Союзе были отобраны «хорошие» и «лучшие», распределены по секциям и подсекциям.
Были приняты более 200 сообщений из-за рубежа, по тому времени число очень большое.
Как всегда, в переводе тезисов помогал В.Ю.Траскин. (Петр Александрович любил и ценил
Владимира Юрьевича за хороший французский язык, и вообще как полиглота, умницу и
интеллигента.)
     Весной 1976 года меня вынуждены были командировать на заседание CID  и
Оргкомитета Конгресса в Париже. Надо было не только изложить, но и отстоять нашу
программу перед большим собранием представителей разных стран и школ, ученых и
промышленников, априори - настороженных, если не явно подозревавших нашу
необъективность в отборе. Длительное, трудное обсуждение шло по-английски, с
переводом на французский и отдельными комментариями по-немецки. Я предлагал
отклонить лишь несколько заявок западных авторов как явно «не отвечающих по уровню»,
но и это встречало негативную реакцию. Постепенно тучи рассеялись, присутствующие
убедились в компетентности и объективности составителей программы. Она была
полностью принята и одобрена. Я подчеркивал, как велик вклад П.А. Ребиндера в развитие
учения о поверхностной активности и поверхностно-активных веществах, и аудитория
ощутила и восприняла это. Мои высокодоверенные спутники Наметкин, Зимин,
Джагацпанян сидели молча; все же, я услышал, в свой адрес похожее на шипение:
«...устроил тут панихиду по своему Ребиндеру». Благодарность не замедлила
воспоследовать в виде доноса на Щукина, о его чрезмерном сближении с иностранцами.
Николай Маркович Эммануэль, от которого я позднее узнал об этом, склонен был
объяснить такой феномен тем, что я, видимо, не тыкал вместе с ними вилкой в общую
консервную банку в номере гостиницы. Впрочем, я был уже учен, и подозревая
возможность доноса, смог нейтрализовать его перед властями тем, что привез впервые
образцы фторированных ПАВ, которые заработал своей лекцией на фирме Южин-
Кюльман.
     Мне пришлось делать и первый пленарный доклад на Конгрессе. Он был посвящен
Петру Александровичу и построен на его учении о механизмах действия ПАВ. Среди
самых новых результатов демонстрировался кинофильм, впервые воспроизводивший
атомно-молекулярный механизм смачивания и растекания микрокапель по данным
расчетов методом молекулярной динамики, проведенных Владимиром Сергеевичем
Ющенко. И сейчас, более чем через 20 лет, я снова рад сказать большое спасибо ему и
Владимиру Николаевичу Матвеенко, благодаря которому эти данные были воспроизведены
на экране.
Конгресс, действительно, удался. Он принес много полезного опыта и контактов и в
большой мере способствовал укреплению позиций кафедры, ее авторитета и популярности.
Впрочем, золотой дождь фондов и штатных единиц нас обошел, не замочив.
      С таким теплом я вспоминал тогда, через пять лет, первую мою поездку в Париж весной
1971 года, с Петром Александровичем и Еленой Евгеньевной, всю наполненную радостью
общения с человечностью, интеллигентностью, вкусом, проявлявшимся в отношении и к
искусству, и к жизни, всепониманием и терпимостью, душевным богатством!

     Цельной натуре Петра Александровича был свойственен жизненный реализм. Среди
лучших книг современности он называл «Хождение по мукам››, потому что «там все как
было» (а ведь знал и ценил и изящную французскую поэзию). Петр Александрович был
законопослушен, не иронизировал над властями, над историческими съездами, решениями,
планами, деяниями; может быть, испуг 17-го и 37-го таился в подсознании. Но зато он ни
разу не замарался, не оказался среди подписантов обличительных писем. Я хочу повторить:
вместе с доброжелательностью, в нем очень развито было чудесное, искреннее,
неформальное свойство благодарности. И за всем этим стояло истинное, невытравленное
человеческое достоинство. Один псевдоученый не смог добиться от нас одобрения его
чудовищной диссертации, и накинулся на Петра Александровича с руганью. Петр
Александрович сказал: «Вы пытаетесь меня оскорбить? Вы оскорбить меня на можете».
     Не знаю, были ли это его собственные слова, но они целиком отвечали его
самосознанию. Я всегда помню эту формулу, полную социально-психологического
значения, и отношу ее к некоторым коллегам и бывшим ученикам, если они пытаются
уязвить меня. Должен покаяться: я не такой всепрощающий, каким старался быть Петр
Александрович. И не делаю постной мины, когда возмездие все же приходит. Наметкин
вскоре после конгресса окончательно спился и последние годы жизни пребывал в
полном маразме. А генеральный секретарь конгресса Джагацпанян, на радостях своего
торжества по случаю представительства и собственной значительности, так перегшлся
уже на первом банкете, в день открытия конгресса, что мо=шлся на колонну при выходе
из гостиницы «Россия», где заседал конгресс, и бьш задержан полицией. Конечно же,
de mortius aut bene aut nihil (о мертвых или хорошо, или ничего). И мой любимый с юности
Гейне говорит, что врагам надо прощать... после того, как их повесят. Кстати, некоторые
нелицеприятные опусы Гейне (скажем, «Завещание››), как и другого моего и моей жены
любиьща, Анатоля Франса, ассоциируются у меня подчас с кухней выборов в Акадешпо.
Я имею в виду, например, главу ХШ «Академии» в Суждениях господина Жерома
Куаньяра. Петр Александрович ценил юмор (правда, предпочтительно, не в его адрес) и
только что не до слез смеялся, когда я предлагал перед голосованием зачитывать эту
главу как инструкцию для избирателей и претендентов (вроде того, как соответствующие
параграфы устава читались, кажется, в свое время на партиіїшых собраниях); это
неизмеримо облегчило бы процедуру, избавило бы от повторных туров, потери мест и инфарктов. '  восстановил 29 ноября 2019

     Последние годы принесли много изменений в большом и в малом, наверху и внизу, в научном мире и на улице, в человеческих отношениях, в жизни и в работе друзей и коллег, и в моей жизни. Они породили новые надежды и разочарования, внесли своеобразные коррективы в расстановку ценностей, в понимание нравственных начал и принципов обязательности, благодарности, долга, верности слову… Открылись новые воможности проявления человеческого достоинства, но, к сожалению, и его утраты, вместе с узаконенной уникальной (полагаю, все же, временной?) безнаказанностью в нарушении этих принципов.
     Однако, несмотря на эти новые формы проявления (даже демонстративного) скрытых дурных комплексов в стремлении подавить человеческое достоинство, оно живо и будет жить, - и не только в уповании на Небо Обетованное, как в чудесном фильме Эльдара Рязанова. Оно неподвластно заразе около-научной жвачки. Ни трусливый мелкотравчатый карьеризм приспособленцев, ни наглый цинизм дорвавшихся до власти недоучек не смогут его выжечь. Талант ученого и педагога, дух творца и интеллигента – это субстанции, которые, подобно рукописям, не горят. Об этом - в отдельном повествовании.
     Несмотря на скудость в обеспечении научных исследований и учебного процесса, работа идет, и сердце радуют хорошие плоды, умные статьи, яркие доклады, а больше всего молодежь, способная принять и приумножить твои знания и опыт.
     Сколько бы ни было трудностей, неудач и ошибок, ссор, нареканий, крупных и мелких интриг, и внешних, и внутренних, - а наша школа живет и работает и сохраняет свой авторитет и в нашей стране, и в мире. И среди ряда других научных школ, основанная П.А.Ребиндером школа в области физико-химической механики, представленная коллективами кафедры коллоидной химии МГУ и лаборатории физико-химической механики ИФХ РАН, официально признана ведущей..

----------------

     «Ничтожный, когда себя анализирую; гордый, когда себя сравниваю»... Да, сделано много, и радостно сознание того, что дело это не только не исчерпано, но и неисчерпаемо. Так много интересных, интригующих задач осталось от Петра Александровича и возникло в последующие годы, в самых разных областях нашей коллоидной химии и физико-химической механики, в учении о поверхностной активности, взаимодействии фаз на границах раздела, об устойчивости дисперсных систем, принципах и методах управления структурой и свойствами материалов, в сохранении чистой среды, продлении и совершенствовании жизни человека... Есть чему учить молодежь, которой мы должны передать преемственность в сохранении и развитии ребиндеровской школы и саму любовь к знаниям.
     Как-то в момент сомнений и неуверенности я спросил Петра Александровича: «Чем заниматься?». Мы гуляли вечером в Луцыне; я помню аллею, сумерки. И оптимистический ответ, который повторяю иногда сотрудникам: «Тем, что получается».

      Надо подводить итоги. Мне теперь лишь на год меньше, чем было Петру Александровичу, когда он покинул нас. Наши жизни проходили в разных поколениях и во многом по-разному, и сами мы во многом не похожи. Но было и так много общего, роднившего нас.
     Петр Александрович заменил мне отца. Я уже говорил, и всегда повторяю это. И я любил его так же, как мою мать. Он не только открыл мне путь, взяв к себе. Он открыл мне необъятную область приложения сил; поверив в мои силы, он дал и мне поверить в них. Он своим примером учил быть человеком и не опускаться до уровня других млекопитающих или рептилий. В широте понимания задач исследований и практики, в увлеченности делом и в повседневных взаимоотношениях с окружающими, во всем он сам был для меня школой. На каждом шагу я ощущал его рядом, уверенный в его поддержке, зная, что мы друзья без зависти и упрека. И это правда, что Петр Александрович любил меня - как любят свое творение, в котором остается частица самого себя.
     Петр Александрович утверждал, что он атеист, хотя... В июне 1972-го нас интервьюировала корреспондент из какого-то просветительского учреждения. Зашла речь о бесссмертии. Посетительница уверенно разъясняла, что не понимает, как можно говорить о жизни после жизни, и вдруг неуклюже извинилась, коснувшись этого в присутствии немолодого человека. А мы оба сказали, что с детства думаем о смерти, и боимся ее, и не знаем, что это такое, и не можем согласиться с тем, что просто растворимся. Может быть, это не точное цитирование, но смысл был именно таким.  Петр Александрович не мог быть атеистом, уже потому, что верил в первичность доброго начала, данного нам. Вот уже больше четверти века, читая «Господи, Боже наш, упокой души усопших...», я называю, вместе с Дмитрием и Марией, и Петра.


*              *
*




















ЦИТИРОВАННЫЕ РАБОТЫ П.А.РЕБИНДЕРА, ЕГО СОТРУДНИКОВ И УЧЕНИКОВ

 [1]  П.А.Ребиндер, Е.К.Венстрем. Изв. АН СССР, ОМЕН, сер. физ., № 4-5, 531 (1937).
 [2]  В.И.Лихтман, П.А.Ребиндер. Докл. АН СССР, 32, 131 (1941).
 [3]  З.М.Занозина, Е.Д.Щукин. О разрушении металлов в присутствии сильно адсорбционно-активных
       металлических расплавов по зерну и по границам зерен. Инж.-физ. ж., 5, № 7, 86 (1962).
 [4]  В.Н.Рожанский, Н.В.Перцов, Е.Д.Щукин, П.А.Ребиндер. Влияние тонких  ртутных покрытий на
       прочность металлических монокристаллов. Докл АН СССР, 116, 769 (1957).
 [5]  П.А.Ребиндер. Новые проблемы физикохимической механики. Доклад на Постоянном Коллоквиуме по
       твердым фазам переменного состава совместно с Московским Коллоидным коллоквиумом. 26 января
       1956 г., Москва, 1956.
 [6]  Е.Д.Щукин, П.А.Ребиндер. Образование новых поверхностей при  деформации и разрушении твердого
       тела в поверхностно-активной среде. Коллоидн. ж., 20, 646 (1958).
 [7]  В.И.Лихтман, Е.Д.Щукин, П.А.Ребиндер. Физико-химическая механика металлов. Изд. АН СССР,
       Москва, 1962.
 [8]  Б.Д.Сумм, Ю.В.Горюнов, Н.В.Перцов, Е.Д.Щукин, П.А.Ребиндер. Развитие трещин в изгибаемой
        цинковой пластине при локальном нанесении жидкого поверхностно-активного металла (ртути).
        Докл. АН СССР, 136, 1392 (1961); Б.Д.Сумм, Ю.В.Горюнов, Н.В.Перцов, Е.Д.Щукин. О
        распросранении ртути по свободной поверхности цинка в связи с изучением адсорбционного
        понижения прочности. Докл. АН СССР, 137, 1413 (1961).
 [9]  Б.Д.Сумм, Ю.В.Горюнов. Физико-химические основы смачивания и растекания. Химия, Москва, 1976.
[10] P.A.Rehbinder, E.D.Shchukin. Surface phenomena in solids during deformation and fracture processes.
        Progress in Surface Science, Vol.3, Part 2, p. 97-188, Pergamon Press, 1972.
[11] П.А.Ребиндер, Е.Д.Щукин. Поверхностные явления в твердых телах в процессах их деформации и
        разрушения. Успехи физ. наук 108, 3 (1972).
[12] Ю.В.Горюнов, Н.В.Перцов, Б.Д.Сумм. Эффект Ребиндера. Химия, Москва, 1966.
[13] Е.Д.Щукин. Эффект Ребиндера. В сб. «Наука и Человечество», с. 336-367, Москва, 1970.
[14] В.С.Ющенко, А.Г.Гривцов, Е.Д.Щукин. Численное моделирование деформации молекулярного
        кристалла. Докл. АН СССР, 215, 148 (1974); Численное моделирование эффекта Ребиндера. Докл.
        АН СССР, 219, 152 (1974).
[15] E.D.Shchukin. Environmentally-induced lowering of surface energy and the mechanical behavior of solids.
        In: “Surface Effects in Crystal Plasticity”, ed. By R.M.Latanision and J.F.Fourie, p. 701-736, Noordhoff –
        Leyden, 1977.
[16] Е.Д.Щукин. Механизмы дествия ПАВ на различных межфазных границах. VII Международный
       Конгресс по ПАВ, Секция В «Физ. химия межфазных слоев», часть 1, с. 16-53. Москва, 1976.
[17] Е.Д.Щукин. Физико-химические основы новых методов интенсификации обработки твердых тел.
       Вестник АН СССР, № 11, 30 (1973).
[18] И.В.Виденский, И.В.Петрова, Е.Д.Щукин. Механическая обработка в активных средах. Облегчение
       шлифования стали в процессе наводороживания. Коллоидн. ж., 54, 19 (1992); I.V.Vidensky, I.V.Petrova,
       E.D.Shchukin. Electro-chemo-mechanical treatment: Facilitating steel grinding under electrochemical
       reduction of active cations. J. Materials Research, 8, 2224 (1993).
[19] E.D.Shchukin. Physical-chemical mechanics in studies of Peter A.Rehbinder and his school. Colloids and
        Surfaces (1998), accepted.
[20] С.Я.Вейлер,В.И.Лихтман, П.А.Ребиндер. Адсорбционное пластифицирование поверхностного слоя
        под влиянием смазок при обработке металлов давлением. Докл. АН СССР, 116, 415 (1957); С.Я.Вейлер,
        В.И.Лихтман. Действие смазок при обработке металлов давлением. Изд. АН СССР, Москва, 1960.
[21] L.A.Kochanova, V.M.Kuchumova, V.I.Savenko, E.D.Shchukin. Environmental effect on sclerometric
        brittleness of ionic crystals. J. Materials Sci., 27, 5516 (1992).
[22] E.D.Shchukin, L.A.Kochanova, V.I.Savenko. Electric surface effects in solid plasticity and strength. Modern
       Aspects of Electrochemistry, ed. by R.E.White, B.E.Convey and J.O'M.Bockris, Vol. 24, Chapter 5, p. 245-
       298, Plenum Press, New York, 1993.
[23] V.I.Savenko, E.D.Shchukin. New applications of the Rehbinder effect in tribology. A review. Wear 194, 86 
       (1996).
[24] Е.Е.Сегалова, П.А.Ребиндер. Возникновение кристаллизационных структур твердения и условия
        развития их прочности. В кн. «Новое в химии и технологии цемента», с. 202, Госстройиздат, Москва,
        1962.
[25] П.А.Ребиндер. Новые методы характеристики упруго-пластично-вязких свойств структурированных
        дисперсных систем и полимеров. В кн. «Новые методы физико-химических исследований
        поверхностных явлений». Труды Института физической химии АН СССР, Вып. 1, с. 5, Изд. АН СССР,
        Москва, 1950.
[26] П.А.Ребиндер. О реологии тиксотропно-структурированных дисперсных систем. Полные реологические
        кривые тиксотропных коагуляционных структур. В кн.: П.А.Ребиндер «Избранные труды. Физико-
        химическая механика», с. 104, Наука, Москва, 1979, перевод с англ. из: Proceedings of the V Internatinal
        Congress on Rheology, Vol. 2, p. 375, University of Tokyo, 1970.
[27] Н.В.Михайлов, П.А.Ребиндер. Физико-химическая механика – научная основа оптимальной технологии
        бетона и железобетона. Советская архитектура, № 12, 95 (1960).
[28] Е.Д.Щукин. Дмитрий Иванович Менделеев и проблемы коллоидной химии. Ж. неорг. химии, 29, 317
        (1984).
[29] Е.Д.Щукин, П.А.Ребиндер. О механизме упругого последействия в структурированных суспензиях
        бентонита малой концентрации. Коллоидн. ж., 33, 450 (1971).
[30] Е.Д.Щукин, Е.А.Амелина, Р.К.Юсупов, В.П.Ваганов, П.А.Ребиндер. Экспериментальное исследование   
        влияния пересыщения и времени контактирования на срастание отдельных кристаллов. Докл. АН
        СССР, 213, 155 (1973); Е.Д.Щукин, Е.А.Амелина, Р.К.Юсупов, В.П.Ваганов, П.А.Ребиндер.
        Экспериментальное исследование влияния механических напряжений на процессы образования
        кристаллизационных контактов при срастании кристаллов. Докл. АН СССР, 213, 398 (1973).
[31] Е.Д.Щукин. Поверхностно-активные вещества и их влияние на свойства дисперсных систем. Вестник
        АН СССР, № 5, 20 (1976).
[32] E.D.Shchukin, E.A.Amelina. Contact interactions in disperse systems. Adv. In Colloid and Interface Sci., 11,
        No 3, 235-287 (1979); E.D.Shchukin, E.A.Amelina, V.V.Yaminsky. Thermodynamic equilibrium between
        coagulation and peptization. J. Colloid and Interface Sci., 90, 137 (1982).
[33] В.В.Яминский, В.А.Пчелин, Е.А.Амелина, Е.Д.Щукин. Коагуляционные контакты в дисперсных
        системах. Химия, Москва, 1982.
[34] П.А.Ребиндер. Избранные труды. Поверхностные явления в дисперсных системах: Коллоидная химия.
        Наука, Москва, 1978.
[35] П.А.Ребиндер. Избранные труды. Поверхностные явления в дисперсных системах:Физико-химическая
        механика. Наука, Москва, 1979.
[36] Успехи коллоидной химии и физико-химической механики. Сборник научных трудов. Наука, Москва,
        1992.
[37] П.А.Ребиндер, Е.Д.Щукин, Л.Я.Марголис. О механической прочности пористых дисперсных тел. Докл.
       АН СССР 154, 695 (1964).
[38] Е.Д.Щукин. О некоторых задачах физико-химической теории прочности тонкодисперсных пористых
        тел – катализаторов и сорбентов. Кинетика и катализ 6, 641 (1965).
[39] Е.Д.Щукин, А.И.Бессонов, С.А.Паранский. Механические испытания катализаторов и сорбентов.
        Наука, Москва, 1971.
[40] Е.Д.Щукин. Развитие учения П.А.Ребиндера о поверхностных явлениях в дисперсных системах. Изв.
        АН СССР, серия химич. № 10, 2424 (1990).
[41] Е.Д.Щукин, Л.Я.Марголис. Механизм разрушения катализатора как следствие взаимного влияния
        твердой фазы и реакционной среды. Поверхность, № 8, 1 (1982).
[42] E.D.Shchukin, S.I.Kontorovich, N.I.Girenkova, V.K.Yatsimirskii, Yu.S.Kaganovskii, L.N.Sokolova.
        Sintering of metallic porous samples under conditions of catalytic reactions. Mendeleev Commun. No 4, 136
        (1991).
[43] E.D.Shchukin, S.I.Kontorovich, B.V.Romanovsky. Porous materials sintering under conditions of catalytic
        reactions. J. Materials Sci. 28, 1937 (1993).
[44] П.А.Ребиндер. Современные проблемы коллоидной химии. Коллоидн. ж., 20, 527 (1958).
[45] Е.Д.Щукин, Н.П.Федосеева, Л.А.Кочанова, П.А.Ребиндер. Об условиях образования стабильных
        эмульсий в системе парафин – оксихинолин вблизи критической области смешения. Докл. АН СССР,
        189, 123 (1969).
[46] А.В.Перцов. Самопроизвольное и механическое диспергирование и устойчивость образующихся
        дисперсных систем. Дисс. на соиск. ученой степени докт. химич. наук. МГУ, Москва, 1992.
[47] П.А.Ребиндер. Взаимосвязь поверхностных и объемных свойств  растворов поверхностно-активных
        веществ. В сб. «Успехи коллоидной химии», с. 9, Наука, Москва, 1973.
[48] З.Н.Маркина, О.П.Бовкун, П.А.Ребиндер. О термодинамике образования мицелл поверхностно-
        активных веществ в водной среде. Коллоидн. ж., 35, 833 (1973).
[49] А.В.Синева, В.Н.Матвеенко, Е.Д.Щукин. Микроэмульгирующие свойства композиций ПАВ. В сб.
        «Успехи коллоидной химии и физико-химической механики», с. 93, Наука, Москва, 1992.
[50] П.А.Ребиндер. Адсорбционные слои и их влияние на свойства дисперсных систем. Изв. АН СССР,
        ОМЕН, сер, химич., № 5, 639 (1936).
[51] Е.Д.Щукин. Развитие учения П.А.Ребиндера о факторах сильной стабилизации дисперсных систем.
      Коллоидн. ж., 59, 270 (1997).
[52] В.Н.Измайлова, П.А.Ребиндер. Структурообразование в белковых системах. Наука, Москва, 1976.
[53] В.Н.Измайлова, Г.П.Ямпольская, Б.Д.Сумм. Поверхностные явления в белковых системах. Химия,
        Москва, 1988.
[54] Е.Д.Щукин, А.В.Перцов, Е.А.Амелина. Коллоидная химия. Изд. Московского университета, Москва,
        1982; 2-е изд.: Высшая школа, 1992.






     Вот традиционное ежегодное обращение – к участникам   XLII Ребиндеровских чтений:
      Дорогие друзья,
     Марианна Петровна и Танечка,
     Оргкомитет,
     Ребиндеровские Чтецы XLII,
     Именно в этот день, 3 октября, так радостно чувствовать, что традиции неизменны!
     Это благодарная память необыкновенному человеку, Ученому и Учителю. И от тех, кто мог общаться с Петром Александровичем, ощущал его благородную человечность. И со стороны его сыновей, дочерей и внуков, последователей в развитии учения о поверхностных явлениях в дисперсных системах (и прежде всего – высокодисперсных, именуемых ныне «нано»), - и в созданной им новой области науки – Физико-химической механике.
     Так радостно ощущать: творческая мысль нашей школы неувядаема. Она жизнетворна.
     С сердечным приветом!
     Всегда вместе с Вами,
     Е. Щукин
     Дорогие друзья!
     Ничто не создается ни «само по себе», ни «так просто», ни в одиночку. Эти ежегодные собрания, такие важные в сохранении благодарной памяти о необыкновенном, замечательном человеке, - были созданы нами с Викой Измайловой и Зоей Скворцовой, - и по сей день не увядают в достойных,  радостных, ну просто обязательных встречах.
     И сохранение созданного им коллектива, школы, нашей кафедры коллоидной химии МГУ и лаборатории физико-химической механики ИФХ. И тогда, при первых, трудных шагах, при определившей поддержке Рема Хохлова и Жоры (Зори) Скрябина, и далее всем вкладом преемников и последователей. В немногих, благодарных словах это отражено в очерке «С Петром Александровиче и без него», в 1988 году. В чем была самая сердцевина многосторонней роли П.А. в животворности посеянного им? По моему убеждению, в простых словах: в неизменно притягивающих к нему его глубочайшей человечностью, искренним откликом на все у кого что болит.
.//   
     За последние 25 лет, совместно от имени МГУ, ИФХ и Университета Джонса Гопкинса, опубликовано около 200 работ и тезисов, включая фундаментальные обзоры наших исследований гидратационного твердения, контактных взаимодействий, фторированных систем, устойчивости и повреждаемости поверхности. Благодаря большой работе Саши Перцова и Леночки Амелиной вышли новые издания нашей Коллоидной химии (7-е - в 2013). С решающим участием Славы Савенко опубликована Физико-химическая  механика (2015). С Андреем Зеленевым – английские издания этих книг (2001 и 2016). В ряде стран читались курсы и отдельные лекции.
     Мы можем гордиться реальным вкладом в сохранение памяти, в распространение и развитие учения Петра Александровича. Мы все, от моих самых первых верных помощников – Зины Полукаровой (Занозиной), Славы Савенко, Аксаны Парфеновой, - и все-все его преемники и последователи. И прежде всего я благодарен надежной опоре на Любу. Три года назад мы отпраздновали c ней наши LX. Сегодня ее именины. 30 сентября 2017 года
     Хотелось бы продолжить написанное около тридцати лет тому назад. Надо подводить итоги. Пусть так чувствуется в этом моем обращении к друзьям на XLII Ребиндеровских чтениях, в которых я участвую, и в преддверии последнего целочисленного года…
     Неизменно Ваш
     Е.Д.               
               
     Залуженный профессор Московского университета. Утвержден ректором, пожизненно профессором химического факультета МГУ на общественных началах (так же и советником в ИФХ). //

См. далее приложения