Тобиас Вулф - Соловей

[перевод с английского]

Доктор Буд несколько раз свернул не туда, пока они ехали вглубь штата. Ему было досадно, что он вот так заблудился при сыне; особенно потому, что причина была в скверной карте, присланной ему из Академии, но Оуэн находился в своем обычном состоянии прострации и, похоже, этого не замечал. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль, а с губ слетали в определенном ритме шепотом какие-то звуки, вероятно, стихи или слова песни. Доктор Буд понимал, что нечего было и пытаться понять смысл, но ничего не мог с собой поделать. Ему показалось, что он разобрал одно слово – соловей – и оно потянуло за собой воспоминание о том, как трое детей, он и две его сестры, сидели в саду в сумерках, а где-то над ними пела птица. Он знал, что это были проделки памяти, мираж: не существовало того сада и никогда не было той ночи. И все же, подумав о сестрах, одна из которых по милости ее мужа-недоумка утонула в результате несчастного случая во время катания на лодке, а вторая жила далеко и молчала уже многие годы, он впал в еще более мрачное расположение духа, чем прежде.

Оуэн не хотел идти в Академию. Он это четко дал понять, когда идея еще только возникла, но, по мере того как доктор Буд с женой продолжали ее обсуждать, мальчик сначала выражал некоторые сомнения, а потом, медленно поддаваясь и переставая сопротивляться как бы подхватившему его течению, стал говорить что-либо все реже и реже. Он еще глубже погрузился в ту самую отчужденность, из которой доктор Буд пытался его выманить и теперь, потерпев неудачу, предложил, черт побери, силой вытянуть его из этого состояния при помощи школы.

До того, как он обнаружил буклет в почтовом ящике, доктор Буд никогда прежде не слышал об Академии «Форт Стил». На обложке буклета была фотография двух мальчиков в военной форме, стоявших в карауле по обе стороны от каких-то ворот. Шел снег, и они явно стояли так уже некоторое время: на их эполетах и головных уборах было добрых сантиметров пять снега. На последней странице буклета было приведено следующее высказывание командующего, полковника по фамилии Карл: «Делать вид, что жизнь – это не борьба, не является проявлением заботы о молодежи. Этот мир принадлежит людям с несгибаемой волей, и чем быстрее этот урок усвоен, тем лучше. В Академии «Форт Стил» мы сделаем все возможное, чтобы преподать его всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами».

Доктор Буд прекрасно понимал, почему Оуэн не хотел идти в Академию. Дома ему было уютно. У него был его глуповатый пес, его ленивые друзья, большой дом со всеми его солнечными закоулками для чтения, сидения с невидящим взглядом и издавания странных звуков, или чем он там еще занимался целыми днями. Когда доктор Буд заходил на кухню, там был Оуэн. В гостиной снова Оуэн. На лужайке перед домом – Оуэн, на заднем дворе, в подвале, в гамаке – Оуэн! Когда доктор Буд сам был подростком, он перед школой разносил сто восемьдесят экземпляров газеты, а по вечерам еще ходил и уговаривал приобрести подписку. Он занимался американским футболом. Он баллотировался в старосты класса. Эти воспоминания о собственной юности значительным образом повлияли на решение спровадить Оуэна, но сейчас, снова проходя по списку, он думал о том, что чего-то в этом списке не хватает, чего-то сыгравшего решающую роль. Было что-то еще, безусловно, было же что-то еще.

– Там будет не так уж плохо, – произнес он.

Оуэн молчал.

– Попробуешь, сын. Тебе, возможно, там даже понравится.

Когда и после этого Оуэн ничего не ответил, доктор Буд сказал – почти выкрикнул:

– Это ради твоего же блага.

– Знаю, – промолвил Оуэн.

– Знаешь?

– Да.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты этого хочешь.

Это был тот самый ответ, который надеялся услышать доктор Буд, и он знал, что должен быть им доволен, но доволен он им не был. Это его растревожило. Как раз в этот момент они подъехали к развилке, не обозначенной на карте, и ему пришлось гадать. Он решил поехать направо, но в самый последний момент свернул налево, и дорога пошла под плотной сенью мрачновато склонившихся над ней кленов, а потом пространство раскрылось, и по другую сторону золотистого от сена поля показались ворота Академии «Форт Стил». Доктор Буд сбавил скорость. Он не был готов: ему нужно было еще какое-то время, чтобы доискаться до причины сидевшего в нем сомнения, но, завидев его автомобиль, два кадета у ворот встали по стойке смирно и отдавали честь до тех пор, пока он не проехал между ними на территорию учебного заведения. Оуэн уперся руками в переднюю панель, и доктору Буду было слышно, как он что-то пробормотал себе под нос. Слегка подпрыгивая на булыжной дороге, они покатили в сторону внутреннего двора, окаймленного с трех сторон серыми каменными зданиями. На стоявшем во дворе флагштоке висели два полотнища: сверху флаг США, а под ним развевалось школьное знамя – две скрещенных над крепостью сабли. На круговой площадке в конце дороги их ожидали стоявшие в шеренгу кадеты: ноги слегка расставлены, руки заведены за спину. Как и караульные у ворот, они были одеты в черную форму с белыми ремнями. Глаза их были прикрыты блестящими козырьками фуражек.

– Сын, – сказал доктор Буд. – Что ты имел в виду, сказав «потому что ты этого хочешь»?

Оуэн непонимающе уставился на него, потом снова взглянул на шеренгу кадетов.

Доктор Буд остановил машину.

– Ну? Оуэн? Чего я хочу?

– Чтобы я повзрослел, – произнес Оуэн, наблюдая за тем, как к ним марширует один из кадетов. Он был высокого роста, подбородок у него был вытянутый и острый, а пряжка ремня огненно сверкала. Неся в руке планшет с зажимом для бумаги – движения четкие, по уставу – он остановился перед автомобилем и дождался, чтобы доктор Буд и Оуэн вышли из машины.

– Фамилия, сэр?

– Буд.

Кадет пробежал пальцем по планшету.

– Буд, Оуэн Джордж, вторая группа крови.

– Это мой мальчик, – доктор Буд улыбнулся Оуэну, который смотрел прямо перед собой. Он попытался расправить узкие плечи и держал руки по швам. Никогда он еще не выглядел таким юным. Доктор Буд решил для себя, что, прежде чем уедет, он обязательно побеседует с полковником Карлом. Он не оставит здесь своего сына без каких-либо определенных гарантий.

– Рядовой Буд опоздал, сэр. Перекличка для вновь прибывших была в тринадцать ноль-ноль.

– Это мне известно. У нас возникли некоторые сложности, пока мы сюда добирались. Вообще-то говоря, значительные сложности. Карта эта фактически никуда не годится.

– Не сомневаюсь, сэр, что у вас имеются самые уважительные причины. Но факт остается фактом: рядовой Буд опоздал. Рядовой Буд обязан немедленно явиться к интенданту. После того, как рядовой Буд получит обмундирование, ему следует сразу же прибыть в казарму «Д» и там ожидать приказа. Его проводит капрал Костелло. Вы можете оставить его вещи здесь.

Он щелкнул пальцами, и из шеренги выступил вперед еще один кадет.
Оуэн быстро повернулся и протянул руку. Доктор Буд понял, что он сделал это, чтобы избежать объятий, зная, что таковые последуют, и у уязвленного отца возникло желание все-таки обнять его. Но он пожал протянутую сыном руку.

– До свидания, сэр, – сказал Оуэн.

После этого он пристроился за капралом Костелло и пошел за ним через двор, стараясь подладиться под четкий шаг и строгую выправку кадета. У него даже отдаленно это не получалось, и доктор Буд знал, что никогда и не получится. Расхлябанная походка, на которую он то и дело сбивался, не была временным явлением, присущим возрасту – чем-то, от чего можно избавиться с годами или преодолеть, приложив усилия. Это было, по правде говоря, ничем иным, как олицетворением самого Оуэна.

– Мне надо поговорить с полковником Карлом, – сказал доктор Буд.

– Полковник Карл занят, сэр, – ответил кадет.

Доктор Буд продолжал настаивать, и в итоге кадет распорядился, чтобы другой мальчик проводил его в лишенную окон комнату для ожидания, расположенную в подвальном этаже дальнего здания. Там его оставили одного. Большую часть пространства одной из стен занимал сделанный с воздуха снимок школы, остальные стены были голые. Вокруг кофейного столика стояли четыре мягких кресла, а на самом столике лежал буклет об Академии, точно такой же, какой получил по почте доктор Буд. В одном углу стояли напольные часы, стрелки которых застыли на 6:18, в другом была пустая подставка для зонтов. Прошло некоторое время. Когда доктор Буд поднялся на первый этаж и подошел к двери, через которую они входили, во дворе никого не было. Знамена на флагштоке уныло повисли. Он вышел на улицу, и, никого не обнаружив, пошел по мощеной дорожке в обход здания в направлении, куда ушел Оуэн. Дорожка шла мимо безлюдного футбольного поля с трибунами с одной стороны, потом мимо заросшего кувшинками пруда. На другом берегу, чернея на фоне пасмурного неба, возвышались каменные стены и зубчатая башня сооружения, в котором, вспомнив буклет, доктор Буд узнал Часовню Святого Причастия. Он сошел с дорожки и стал пробираться через заросли сумаха и бузины к другой стороне пруда.

Одна половина арочной двери была заперта, а вторая слегка приоткрыта. Доктор Буд послушал, ничего не услышал и вошел в часовню. Слабый свет косо падал сквозь похожие на бойницы высокие узкие окна, и казалось, что он не освещает, а скорее погружает во мрак дубовые скамьи и каменный пол. Органа не было. Алтарь выглядел убого. На возвышении перед алтарем кто-то поставил деревянное кресло с высокой спинкой, развернув его в сторону скамей. Предназначения кресла доктор Буд понять не мог. Любой, желая обратиться к собравшимся, безусловно воспользовался бы резным амвоном, выгодно отличающимся высотой и внушительностью. Обратился бы стоя, не сидя. Он некоторое время изучал кресло с места у входа в часовню, затем двинулся по проходу. Поддавшись едва ли осознанному порыву, но не будучи в состоянии ему сопротивляться, доктор Буд шел, напрягая торс и при каждом шаге на долю секунды замирая с приподнятой ногой и задирая каблук. Хотя он никогда прежде не маршировал, он преодолел таким манером весь проход, взошел на алтарь, где совершил безупречный поворот кругом, после чего, как по команде, опустился в кресло, держа спину прямо и положив руки на колени.

Как же было тихо. Доктор Буд посмотрел на темные скамьи, перед которыми кадеты сначала выстраивались в шеренги и стояли в ожидании, а затем занимали места единым движением: общий громкий скрип, и тишина. Сидящий в этом кресле мог видеть лицо каждого кадета. Доктор Буд и сам практически видел их лица, ряд за рядом, слабо светящиеся в полумраке. Он чувствовал, как они следят за ним своими немигающими глазами, взвешивают его на весах, и, наконец, до него дошло, что это было место того, над кем вершили суд. Сюда сажали, чтобы изобличить тебя в проступках и вынести тебе наказание. Доктор Буд перевел взгляд и посмотрел на тяжелые балки над головой, на уходящую под углом вверх в темноту крышу. Он закрыл глаза. Но все равно продолжал видеть лица кадетов, напряженные и бледные на фоне их черной формы. Он силился найти в ком-нибудь из них хоть какой-то проблеск сочувствия, хотя бы намек на милосердие, но не находил. Пощады не было.

Дверь в задней части часовни отворилась, и в проеме показался силуэт кадета.

– Сэр, – позвал тот.

Доктор Буд неуклюже встал, опрокинув кресло. Он поставил кресло на место и заспешил по проходу.

– Иду, – выкрикнул он. 

Кадет придержал для него дверь и вышел за ним на улицу, где другой кадет – тот, высокий, что отчитал его за опоздание – передал, что полковник Карл с глубочайшим сожалением сообщил, что, в связи с некими ранее возложенными на себя обязательствами, не имеет возможности встретиться с ним сегодня. Доктор Буд может приехать завтра утром, если того пожелает, или же позвонить и назначить встречу на другой день.

Доктор Буд подумал, что мог бы поднять шум и сделать невозможным для полковника Карла уклониться от встречи с ним, но он опасался, что из-за этого могут возникнуть трудности у Оуэна, и, к тому же, ему уже пора было отправляться в обратный путь, если он хотел попасть домой до наступления темноты. Он был готов покинуть Академию «Форт Стил» – готовность его, на деле, уже граничила с паникой – поэтому он воспринял сообщение от полковника Карла без возражений и позволил двум кадетам проводить его к машине. Они вели его, словно пленника: высокий впереди, второй чуть не наступая ему на пятки, но четко отсалютовали, когда он запустил двигатель и поехал по булыжной дороге в обратном направлении. Часовые у ворот также отдали честь. По полю вдоль забора у дороги медленно катил трактор, таща за собой косилку. Аромат свежескошенного сена наполнил салон автомобиля и держался еще несколько километров, проехав которые, доктор Буд понял, что снова заблудился.

Он остановился на обочине и под пощелкивание заглушенного двигателя постарался унять свою ярость хотя бы настолько, чтобы удержаться и не порвать на клочки эту чертову, эту дерьмовую карту. Трясущимся пальцем он попытался проследить свой маршрут: он поехал по вот этой дороге, идущей через кленовую аллею позади школы, да, значит, вот эта дорога привела его через необозначенный мост к развилке трех дорог, также необозначенной, где он был вынужден принять первое из длинной череды решений без какой-либо опоры на ориентиры, пока, наконец, не оказался на этой обширной равнине, само существование которой никоим образом не было отмечено на карте.

Вдали блестела водонапорная башня. В воздухе висел тяжелый запах навоза. Три коровы с белыми мордами глядели из-за забора с левой стороны на доктора Буда, продолжающего изучать карту теперь уже в обратном направлении, пытаясь обнаружить различные дороги, по которым они с Оуэном ехали из дома в Академию. Правильно были обозначены только первые два поворота после съезда с автотрассы. То, что он вообще нашел школу, было поистине чудом, учитывая, что он был вынужден ориентироваться, руководствуясь лишь своей интуицией. Карта просто не соответствовала местности.

Он скомкал ее и выкинул в окно. Одна из коров сделала шаг назад, продолжая жевать и таращиться. Доктор Буд сосредоточился на мысли о снимке с воздуха на стене комнаты. Он помнил его в подробностях, и кое-что в нем начало его беспокоить. На фотографии не было пруда, а часовня была расположена довольно далеко от своего фактического местонахождения, образуя некое четырехугольное пространство. Вот этого четырехугольного пространства не существовало. Как и карта, снимок с воздуха был фикцией.

Как только доктор Буд осознал это, ему пришлось задуматься над чередой вопросов, которые он до этого старался оставить без внимания. За время его пребывания в Академии он видел лишь нескольких кадетов: часовых и тех, что взяли под свое командование Оуэна. А где были все остальные мальчики этой школы на пятьсот человек? Почему он не столкнулся ни с одним из них, шагающим по территории, и даже не слышал их голосов? Как их родителям удалось найти дорогу к школе? Почему полковник Карл отказался принять его или хотя бы соблюсти приличия, прислав на встречу заместителя?

Доктор Буд развернулся и поехал в обратном направлении. Он принял решение не оставлять там Оуэна. Приближаясь к перекрестку, он уже знал, что тут, вне всяких сомнений, ему надо повернуть направо. Ощущение от этой уверенности было неожиданным и освежающим, как от первого глубокого вдоха, когда он выходил из больницы по окончании рабочего дня. Наконец он знал, куда ехать.

Как же это произошло? Прислали буклет, но зачем? И почему вообще он решил это сделать: подчинить своего мальчика неизвестным правилам дисциплины и наказаний, отдать его во власть тех, о ком не знал ничего, кроме того, что они были нетерпимы, лишены чувства юмора и безжалостны? Из всех загадок эта казалась наиболее неразрешимой.

Жена сопротивлялась, но, вопреки собственным сомнениям, он давил на нее до тех пор, пока она, как и Оуэн, не поняла, что спорить бесполезно. Их мнение в этом вопросе роли не играло, равно, как тогда ему казалось, и его собственное мнение. С того самого мгновения, когда он увидел название школы, он уже знал – и это делало его несчастливым, а по сути, несчастным – что Оуэн пойдет туда. Попытки отговорить самого себя приводили к тому, что он еще безнадежнее увязал в доводах в пользу того, чтобы спровадить мальчика – доводах, ныне казавшихся ему несущественными, несправедливыми, невразумительными.

Он сравнивал Оуэна с собой, со своим детством распространителя газетной подписки, спортсмена и участника политической жизни школы. Но вообще-то он ни разу не был избран ни на одну должность. Самовыдвигаясь из года в год, он ничего не получал в обмен на свои потуги, кроме еще большего унижения. А распространять газету его заставил отец, потому что семье нужны были деньги, и он ненавидел каждую минуту этой работы: подъем затемно, в холод и в дождь, и то, как прибеднялись и прятались от него его клиенты. Да, он играл за футбольную команду школы, но лишь один год, в последнем классе, когда газету распространять стал его младший брат. Оуэну было меньше лет, значительно меньше, чем ему тогда. Как он мог это забыть?

А что это все были за доводы, которые он приводил самому себе? Мальчику пора очнуться и оставить родной дом, проявить некую бодрость духа, некое рвение, некую волю – вот что всегда оказывалось решающим аргументом, последней точкой. Но почему? Оуэн хорошо учился в школе. Он был тихим мальчиком, любил читать и был не очень спортивным, но он не был ленивым или робким: с друзьями они часто гоняли на велосипедах вверх и вниз по чуть ли не вертикальным горкам. А эти издаваемые Оуэном звуки – ну что в них было плохого? Почему ему нельзя было сочинять стихи или придумывать песни или что там он выдумывал? Почему ему нельзя было мечтать? Он был ребенок.

На развилке доктор Буд свернул налево и проехал участок с несколькими крутыми поворотами так, будто ездил по этой дороге всю жизнь. Облачность рассеялась, предзакатный свет был почти до боли резким. На очередном поле поблескивали тыквы.

Он тогда хотел, чтобы Оуэн покинул дом. Это было правдой, но сейчас он не видел в этом никакого смысла. Испытываемое им раздражение, когда он натыкался на сына, читающего книгу, играющего с собакой, ничего не делающего или мечтающего – чем оно было вызвано? В чем выражался проступок? В детстве ему самому хотелось лишь одного: чтобы у него была возможность помечтать. Это случалось редко в их многолюдном, полном забот доме, и никогда не длилось долго. Почему он поскупился для своего сына на то, чего сам в свое время желал больше всего на свете? Почему он поскупился для него на само его детство?

Мимо пронеслись аккуратные ряды высоких стеблей кукурузы. Доктор Буд поехал быстрее, с такой высокой скоростью, на которую только мог отважиться, проходя извилистые участки, разгоняясь на прямых, по узким гравийным дорогам и глянцевому асфальту, мимо болот и полей, взлетая на омытые светом холмы и устремляясь в бездны долин. Пока он ехал, он держал в уме лицо сына, словно карту, словно он определял, где ему повернуть, по изгибу шеи Оуэна, по излому его брови. А потом оно начало стираться. Поначалу он это едва заметил. Длинная изящная линия носа едва уловимо расплылась. Побледнели щеки, поблекла улыбка, свет глаз потускнел и погас совсем. Он отчаянно вглядывался в каждую черту, хоть они уже и угасали, пытаясь зацепиться за призрачный образ, удержать его в памяти хотя бы на то время, которого ему бы хватило, чтобы найти дорогу назад к настоящему лицу. Потом оно исчезло, и он снова заблудился. Он проехал сквозь темный лес. Деревья сомкнулись над ним почти заботливо, а когда он выехал из-под их объятий, он сбавил скорость и съехал на обочину дороги. За полем по правую сторону от него садилось солнце; там в отдалении медленно двигался трактор, скашивая последние ряды сена.

Доктор Буд вышел из машины. Он перешел дорогу и оглядел холм. Еще одно поле, тоже сплошь покрытое свежескошенным сеном. Запах ударил ему в голову. Он постоял так немного, потом протиснулся сквозь ограждение и решительно пошел вперед, глядя вверх все то время, что взбирался на холм. Дойдя до вершины, он остановился. Во все стороны от него простирались опустевшие поля. Он почувствовал под ногой камушек, пнул его в сторону, затем наклонился и поднял. Это оказался не камушек. Пуговица, металлическая пуговица с налипшим комком земли. Он продолжал очищать ее, пока не показалась медь, после чего рассмотрел в последних лучах уходящего дня. Под патиной он смог разобрать пару скрещенных сабель. Пуговица военная, значит. Старая. Что-то здесь, должно быть, произошло, давным-давно. Безусловно, именно поэтому его и потянуло к этому месту. Случился бой, был отдан приказ пленных не брать, мальчики стали мужчинами, и пали. Разве не так это было? Он сунул пуговицу в карман и начал спускаться с холма.