Формула танца Часть 5

Часть 5
В зеркалах танца
Последний день лета выдался солнечным и ясным.

После лагеря слово «балерина» никак не хотело отлипать от Кирюши. Сначала оно было смешным — Валеркиным, дурацким, с марлевой юбкой и Малым, который тонул под музыку. Потом стало другим. Будто кто-то случайно приоткрыл дверь туда, где давно звучало то, о чём Кирюша старалась не думать.

Ветка сказала: в настоящем танце смешным лебедем не спрячешься. И, наверное, была права. Но именно поэтому Кирюше теперь ужасно хотелось узнать, что там — в настоящем.

В детскую поликлинику она вошла, прижимая к груди медицинскую карту. Бабушка велела отдать её в регистратуру: «Сначала документы, потом всё остальное». Кирюша тогда кивнула, хотя «всё остальное» занимало её куда больше.
Она встала в очередь и привычно перенесла вес на здоровую ногу. После долгой дороги колено тянуло сильнее обычного, и Кирюша старалась не морщиться.

За ней появилась пара: кудрявая девчушка лет пяти в ярком сарафане и старик с тростью. Девочка щебетала без умолку. Светлые хвостики подпрыгивали у неё за ушами всякий раз, когда она поворачивалась к деду.

— Дедуль, а мы сегодня пойдём на танцы? Я уже все движения знаю! Ну пожалуйста!

Старик улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз стали глубже.

— Конечно, милая. Только сначала подождём здесь. А потом я тебя отведу.

Девочка тут же начала рассказывать про подруг, про платья с блёстками, про выступление, где она «почти не забыла» поклон. Кирюша слушала и делала вид, что просто смотрит в сторону окна.

В голосе малышки было столько радости, будто танцы были самым обычным делом на свете. Как завтрак. Как прогулка. Как то, что просто бывает — без доказательств, просьб и разрешений.

Кирюша вдруг вспомнила Веткино: «В лагере можно и кривляться». И сразу — зал, смех, Валеркин шаг перед ней, аплодисменты. Там всё было понарошку: марля, бинты, шёпот «раз-два-три». Но сердце тогда стучало по-настоящему.

Когда подошла очередь, Кирюша протянула карту женщине за стеклом. Та быстро просмотрела бумаги, что-то отметила и вернула ей тонкую справку.
— Всё, можешь идти.
Кирюша направилась к выходу, но у двери оглянулась. Девочка всё ещё подпрыгивала рядом со стариком, а старик вдруг посмотрел прямо на Кирюшу. Их взгляды встретились всего на мгновение. Он будто понял, что она слушала.
Кирюша отвернулась первой.
На улице солнце ударило в глаза. Воздух пах пылью, нагретым асфальтом и сухими листьями — лето ещё держалось, но уже неуверенно.

Через несколько минут из поликлиники вышли старик и девочка. Он шёл медленно, опираясь на трость, а она кружилась рядом, взмахивая руками, будто уже танцевала. Кирюша стояла у ограды и смотрела им вслед.
«Просто посмотрю, куда они пойдут», — сказала она себе.
Это было неправдой. Но пока Кирюша называла это «просто посмотрю», ноги слушались лучше.
И она пошла за ними.

Нога сразу напомнила о себе: после каждого третьего шага приходилось чуть замедляться. Кирюша старалась идти ровно, но всё равно прихрамывала. Ей казалось, что это видно всем — прохожим, водителям, самой девочке впереди, хотя та ни разу не обернулась.

Они перешли улицу и остановились у Дома культуры.

Старик открыл тяжёлую дверь. Девочка влетела внутрь первой, оставив за собой звонкий смех. Старик сел на лавочку у входа, положил обе руки на трость и прикрыл глаза, словно собирался немного передохнуть.
Кирюша осталась на крыльце.
За дверью было то, о чём она думала слишком часто и о чём никому не рассказывала. Даже бабушке. Особенно бабушке: та сразу сказала бы что-нибудь разумное — про здоровье, осторожность и то, что сначала надо привыкнуть к новому городу.
Кирюша глубоко вдохнула и толкнула дверь.
Вестибюль встретил её прохладой. На стенах висели старые афиши: выцветшие лица артистов, даты концертов, аккуратные буквы названий. Пахло свежей краской, пылью и старым деревом.
Пол под ногами был гладкий, натёртый. Кирюша невольно посмотрела вниз. На таком полу, наверное, легко скользить — если знать как. Если нога слушается. Если никто не смотрит.

Где-то наверху звучала музыка. Негромкая, плавная, с вальсовым покачиванием. Кирюша остановилась и прислушалась. Её пальцы сами собой сжались на ремешке сумки.
Из зрительного зала вышла уборщица. В одной руке она несла ведро, в другой — швабру. Увидев Кирюшу, женщина прищурилась.

— Ты куда?

Кирюша вздрогнула.

— Скажите, пожалуйста… где здесь танцуют?

— В «Фантазию», что ли? — голос уборщицы стал мягче.

— Наверное, да.

— Репетиция уже началась. Сменка есть?

— Я не знала, — Кирюша запнулась. — Я новенькая.

Уборщица оглядела её с головы до ног. Кирюша приготовилась услышать: «Тогда нельзя». Но женщина только махнула шваброй в сторону лестницы.
— Второй этаж. Только тихо. И смотри, чтобы тебя не выгнали.
— Спасибо, — быстро сказала Кирюша.

Она поднялась по лестнице. На середине пролёта колено неприятно кольнуло, и Кирюша ухватилась за перила. Музыка стала громче. Вместе с ней росло и странное чувство внутри: не то страх, не то радость, от которой трудно дышать.

Наверху коридор оказался длинным и почти пустым. Звуки доносились из-за двери в конце. Кирюша подошла ближе.
Дверь была приоткрыта.
В зале вдоль стен тянулись зеркала. В них множились девочки в одинаковых чёрных купальниках и светлых юбках. Они двигались синхронно: шаг, поворот, рука, наклон. Паркет под ними тихо поскрипывал. У окна стояла женщина с прямой спиной и собранными в узел светлыми волосами. Она хлопнула в ладони, и девочки начали связку сначала.
Кирюша забыла, что хотела только посмотреть.
Она смотрела на ноги танцовщиц — лёгкие, быстрые, уверенные. На то, как они поднимались на полупальцы. На то, как свободно разворачивались корпуса. Потом невольно посмотрела на свою ногу и чуть отступила в тень.
И тут Кирюша увидела Ветку.

Только здесь она была не совсем Веткой. Здесь она была Виолеттой: во втором ряду, в чёрном купальнике и светлой юбке, с прямой спиной и острым, собранным лицом. Она двигалась резко и точно, будто каждое движение заранее знало своё место.

И вдруг Кирюше стало ясно: Ветка не просто ходит сюда. Здесь она существует по-настоящему.

Кирюша не успела спрятаться.

Ветка заметила её в зеркале.

На секунду сбилась, потом быстро закончила движение и направилась к двери. Её взгляд сразу стал холодным.

— Ты что здесь забыла? — прошипела она.

Кирюша сглотнула.

— Я просто… посмотреть.

— Посмотреть? — Ветка усмехнулась так, чтобы слышала только она. — В лагере насмотрелась.

— Я не к тебе пришла.

Ветка на секунду перестала улыбаться.

— А сюда просто так не приходят, — сказала она. — Это тебе не клуб, где можно выйти, покривляться — и все хлопают.

Кирюша опустила глаза. Ей надо было уйти. Развернуться, спуститься по лестнице, выйти на улицу и сделать вид, что ничего не было. Но музыка в зале ещё звучала, и в груди у неё всё дрожало от обиды и желания.

Она подняла голову.

— А если я тоже хочу танцевать?

Слова вышли тихими, но почему-то их услышали все.

Даже Кирюша сама услышала их так ясно, что испугалась: оказывается, это уже было не «посмотреть».

В зале стало неловко тихо. Несколько девочек повернулись к двери. Музыка оборвалась. Ветка медленно посмотрела на Кирюшу — уже не только зло, но и с каким-то торжеством, будто именно этого ждала.

— Ты? — тихо сказала Ветка. Даже не засмеялась.

Она только опустила взгляд — быстро, почти незаметно. На Кирюшину ногу.

Кирюша заметила.

— После шести пенсионеры приходят, — сказала Ветка. — С ними и танцуй. Там тоже медленно.

  Кирюша почувствовала, как лицо вспыхнуло. Она хотела ответить, но во рту пересохло. Нога вдруг стала чужой, тяжёлой, заметной. Будто все смотрели только на неё.

— Виолетта, что за разговоры во время репетиции?

К ним подошла хореограф. Светлые волосы были собраны в аккуратный узел, губы сжаты, взгляд строгий. Она остановилась рядом с Веткой и посмотрела сначала на неё, потом на Кирюшу.

— Посторонние в зале мешают занятию, — сказала хореограф.

Она говорила не зло. Даже не сердито. Просто так, как говорят взрослые, у которых всё давно разложено по местам: кто в группе, кто за дверью, кто успел, кто опоздал.


Кирюша открыла рот. Сейчас надо было сказать. Просто сказать: «Я хочу попробовать». Или: «Можно мне записаться?» Или хотя бы: «Я новенькая».

Хореограф посмотрела на её кроссовки.

— Для занятий нужна форма, сменная обувь и заявление от родителей. Набор обычно весной, но вопросы записи решаются не во время репетиции.

Вот тут и надо было спросить: «А сейчас нельзя?»

Надо было сделать тот самый шаг.

Но рядом стояла Ветка. За спиной молчали девочки в одинаковых юбках. Колено ныло. И после Веткиного «ты?» Кирюше вдруг стало ясно: если сейчас ей скажут «нет», это будет уже не понарошку.

— Простите, — выдавила Кирюша.

Хореограф уже повернулась к залу.

Ветка опустила глаза, будто ей вдруг стало неловко, но тут же подняла подбородок. Посмотрела на Кирюшу спокойно, почти без злости.

«Вот видишь, — будто сказала она без слов. — Здесь не лагерь. Здесь просто так не хлопают».

И закрыла дверь.

Музыка за стеной началась снова.


Кирюша осталась в коридоре одна. Несколько секунд она не двигалась. Потом отступила к стене и прислонилась плечом к прохладной краске.
Почему она не сказала?
В лагере ведь сказала. Там, перед всеми, когда было страшно. Даже вышла первой. Но там были Малой, Длинный, Димка. Там Валерка шептал «раз-два-три» и шагал шире, когда у неё дрогнула нога. Там можно было быть смешной — и всё равно не исчезнуть.

А здесь были зеркала. Чужие девочки. Ветка на своём настоящем месте. И хореограф, которая одним взглядом могла решить, годится Кирюша или нет.

Стоило Ветке произнести это короткое «ты?» — и мечта сразу стала маленькой, неподходящей. Будто Кирюша взяла чужую вещь, а её поймали.

Слеза скатилась по щеке. Кирюша подняла руку, чтобы стереть её, но остановилась. Пусть. Пусть хоть что-то останется от этого дня настоящим.

За дверью хлопнули ладони. Девочки начали сначала. Раз-два-три. Раз-два-три.

Кирюша выпрямилась и пошла к лестнице. Спускаться было легче, чем подниматься, но каждый шаг отдавался тупой болью в колене.

У выхода она остановилась и обернулась. Музыка звучала наверху — глухо, словно из другого мира.

Кирюша не сказала «нет». Ни себе, ни им.
Она только не сказала «да».
Пока.


Лето на вкус
     Кирюша вышла из Дома культуры и сначала остановилась у крыльца. На ладони остался красный след от ремешка сумки — она всё это время сжимала его слишком крепко.

Потом пошла куда глаза глядят. Ноги сами вынесли её к булочной, куда она когда-то часто заходила с мамой.

В витрине лежали пирожные. Кремовые, слоёные, посыпанные сахарной пудрой. Кирюша долго смотрела на них, как будто выбирала не сладкое, а способ не заплакать снова. Потом достала из кармана несколько монет и купила «Воздушное» — лёгкое, почти невесомое, с белым кремом.

Ей захотелось спрятаться от города. Не далеко — просто туда, где никто не спросит, почему у неё красные глаза.

Сквер оказался рядом. Под ногами хрустела мелкая галька, перемешанная с кирпичной крошкой. Кирюша шла медленно: после лестницы в Доме культуры колено тянуло сильнее. Деревья смыкались над дорожкой зелёной крышей, и от этого казалось, что музыка наверху наконец отстала.

На скамейках сидели взрослые, дети носились вокруг фонтана, кто-то смеялся. Два пенсионера читали газеты, старушка вязала, на дальней скамейке шепталась влюблённая пара.

Всё было обычным. Обидно обычным.

Будто у всех остальных день продолжался как ни в чём не бывало.

Кирюша нашла свободную скамейку у фонтана, села и положила рядом пакетик с пирожным.

Здесь они когда-то гуляли с мамой. Кирюша помнила её руку — тёплую, крепкую, уверенную. Помнила, как сама тогда почти бежала по дорожке и не думала, слушается нога или нет.

Через дорогу, напротив сквера, виднелась центральная почта, а чуть левее — маленький завод фруктовых вод. В детстве Кирюша страшно завидовала Ветке: её мама работала там, и Кирюше казалось, что тётя Люба целыми днями пьёт газировку прямо из крана. Грушевую, лимонную — сколько захочет.

Тогда Ветка казалась почти счастливой. Или Кирюше просто хотелось так думать.

Кирюша посмотрела на заводик и вдруг подумала: может быть, Ветка тоже за что-то держится. За танцы. За своё место в первом ряду. За то, что там её называют Виолеттой.

От этой мысли легче не стало. Но злиться стало сложнее.

Кирюша осторожно откусила пирожное. Безе хрустнуло и сразу рассыпалось во рту сладкой пылью. Крем оказался холодным, мягким, таким нежным, что Кирюша неожиданно улыбнулась.

Крошки посыпались на колени, на жёлтое платье-сафари. Кирюша не стала их сразу стряхивать. Пусть.

После зеркал, чёрных купальников и Веткиной прямой спины эти крошки были почти спасением: неровные, смешные, настоящие.

Когда последний кусочек пирожного растаял во рту, Кирюша открыла глаза. Рот был перепачкан кремом, платье — в крошках, колено тянуло тупой болью.

Счастливой она себя не почувствовала. Нет.

Но внутри стало чуть тише. И это уже было много.

Кирюша провела пальцем по крошкам на платье и подумала: завтра можно узнать, когда у хореографа приёмные часы.

Не пойти. Не записаться. Не сказать «да».

Просто узнать. Для начала.

А ещё завтра нужно будет впервые прийти в новую школу.


Сбор
Утром у школы было шумно. Ребята сбивались в кучки, перекрикивались, делились летними новостями и делали вид, что совсем не соскучились.

Кирюша остановилась у ворот и сразу увидела табличку: 8 «А».

Табличку держала девочка с двумя толстыми косами. Стояла она так прямо и серьёзно, будто ей доверили не класс собрать, а принять парад.

— Ты Бойцова? — спросила она, сверившись со списком.
— Бойцова.
— Я Наташа. Комсорг класса. Вставай к нам.
К ним подбежал Валерка с фотоаппаратом на шее. Уже почти добежал — и вдруг резко свернул к двум дерущимся котам у забора.
— Стоять! — шепнул он котам и щёлкнул затвором.
Коты, конечно, стоять не стали. Один шарахнулся под куст, второй с воплем перемахнул через ограду. Валерка попятился, ловя кадр, и едва не снёс Наташину табличку.
— Квасов? — строго спросила Наташа.
— А что сразу Квасов?
— Потому что ты в списке. И потому что уже чуть не разнёс восьмой «А».
Валерка посмотрел на табличку, на Наташу, потом на Кирюшу.

— Я фиксировал школьную жизнь.

— Вот и фиксируй, — сказала Наташа. — Будешь снимать мероприятия.

— Я подумаю, — важно произнёс Валерка.

К ребятам подошёл Александр Сергеевич — Марк. В лагере он казался почти своим, а у школы снова стал учителем: рубашка застёгнута, журнал под мышкой, взгляд внимательный.

— Ребята, вы уже знаете, что рядом строится новый микрорайон?

— Знаем-знаем, — выкрикнул Малой. — Там кран здоровенный!

— Смоловский, кран обсудим отдельно, — улыбнулся Марк. — Сейчас про школу.

Малой развёл руками: молчу, молчу.

— Из-за новых учеников кабинетов пока не хватает. Поэтому первую четверть наш класс учится во вторую смену.

— У-у-у! — дружно протянул класс.

— А после осенних каникул? — спросила Наташа.

— После осенних каникул во вторую смену уйдёт восьмой «Б». После зимних — седьмые. Мы первые, потому что самые сознательные.

— А давайте всегда во вторую, — оживился Валерка. — Красота же. Выспался, поел, опять выспался — и в школу.

— Квас, ты сбрендил? — Длинный толкнул приятеля локтем.

— Вы просто ничего не понимаете в прекрасном, — вздохнул Валерка.

— Квасов, дай договорю, — попросил Марк. — А потом обсудите, хорошо это или плохо.

Марк назвал номер кабинета, напомнил про сменку, дневники и собрание для родителей. Потом заглянул в листок и вдруг улыбнулся.

— И ещё одно. К двадцать девятому октября в Доме культуры готовят школьный танцевальный конкурс. Можно выступать одному, парой или группой. От класса нужна заявка. Есть желающие?

Ребята, не сговариваясь, повернули головы к Ветке.

Та стояла, скрестив руки на груди. Услышала про конкурс — и сразу выпрямилась.

— Я готова, — сказала она.

Кирюша опустила глаза. Вчерашний коридор Дома культуры тут же вернулся: зеркала, чужие юбки, Веткино короткое «ты?».

Она обещала себе только узнать. Не записываться. Не говорить «да».

Но рука почему-то поднялась сама. Не высоко — так, что сначала её заметил только Валерка.

— Бойцова? — спросил Марк.

Кирюша хотела сказать: «Я просто…»

И не сказала.

— Я хочу танцевать.

Ветка фыркнула.

— Ну-ну, плясунья.
Сказала негромко, но рядом услышали. Малой прыснул и тут же сделал вид, что кашляет.

Кирюша почувствовала, как к щекам подступает жар. Но руку не опустила.

Марк уже собирался что-то записать, но Кирюша вдруг вспомнила лагерь: марлевые юбки, Валеркин шёпот «раз-два-три», Длинного с шеей журавля и Малого, который тонул под музыку.

Там она смогла выйти не одна.

— А почему бы нам всем классом не станцевать? — сказала Кирюша.

На секунду стало тихо. Потом кто-то прыснул. Длинный посмотрел на Малого, Малой — на Валерку. Димка поправил очки и почему-то покраснел.

— Ты что, ку-ку? — Валерка покрутил пальцем у виска. Слишком быстро, слишком громко.

— А что я такого сказала? Мы же уже танцевали.

— Это в лагере было. Там у всех крыша потекла.

— Значит, у тебя особенно сильно.

Длинный хохотнул. Валерка сразу насупился.


Железка

После сбора Кирюша свернула к «Железке» — так называли магазин по соседству со школой.

У входа пахло горячим хлебом. Так сильно, что Кирюша остановилась и вдохнула поглубже. После школьного двора, Веткиного «плясунья» и Валеркиного «без меня» этот запах был почти как спасение.

Внутри звякали монеты, скрипела очередь, за прилавком перекладывали батоны. Кирюша встала за женщиной с авоськой и стала смотреть на полки, будто консервы и крупы могли подсказать, что делать дальше.

Дверь хлопнула. В магазин вошёл Валерка.

Кирюша сразу отвернулась к полкам.
— Тебе чего?

— Хлеба.

— А я думала, настроение мне испортить.

— Хлеб дешевле, — сказал Валерка.

Она хотела не улыбнуться. Почти получилось.

Валерка встал рядом. Слишком рядом для обычной очереди и слишком далеко, чтобы это можно было назвать примирением. Он молчал и крутил пуговицу на куртке. Кирюша делала вид, что изучает банки с килькой.

Наконец подошла Кирюшина очередь. За прилавком пожилая продавщица ловко завернула батон в сероватую бумагу.

— Один белый, — сказала Кирюша.

— А мне чёрный, — добавил Валерка. Уже не громко. Почти мирно.

Кирюша взяла горячий батон и быстро вышла на улицу. В кармане звякнула сдача.

Она успела пройти несколько шагов, прежде чем всё-таки обернулась. Валерка выходил из магазина, прижимая к боку круглый чёрный хлеб.

Он догнал её уже у угла. Постоял рядом, потом вдруг протянул мизинец.

— Мир?

Кирюша посмотрела на его руку. И на секунду перед ней оказался не долговязый Квасов с фотоаппаратом, а тот самый соседский мальчишка, который когда-то точно так же мирился после драки из-за совка.

— Мир, — сказала Кирюша.

И зацепила его мизинец своим.

Они расцепили пальцы. Кирюша поправила батон под мышкой.

Валерка посмотрел на батон, потом на дорогу, потом снова на Кирюшу.

— Ты на лодке когда-нибудь каталась?

— Нет.

— А хочешь?

— Сейчас?

— А что? Погода хорошая. Пока тепло.

Кирюша посмотрела в сторону дома. Бабушка, конечно, ждала хлеб. И вообще так не делалось: после сбора, с батоном, вдруг на лодку.

— Только недолго, — сказала она.

Валерка сразу просиял.

— Недолго — это моя специальность.

— Врёшь.

— Ну да.


На Пахре

До Пахры они шли дворами, потом спустились по тропинке между кустами. Батон Кирюша несла осторожно, как доказательство того, что она всё-таки собиралась домой.

У лодочной станции пахло тиной, мокрыми досками и речной прохладой. На привязи покачивались несколько лодок. Самая дальняя, облупленная, с зелёными потёками на борту, выглядела так, будто её забыли ещё прошлым летом.

— Вода-то небось холодная, — поёжилась Кирюша.

— Да что нам вода? — Валерка махнул рукой.

У будки лодочника он замялся, потом сунул руку в карман.

— Два билета, — сказал так уверенно, будто каждый день катал москвичек по Пахре.

Лодочник лениво глянул на них, оторвал два мятых талончика и кивнул на дальнюю лодку.

— Только далеко не заплывайте. И к вечеру верните.

Кирюша недоверчиво посмотрела на облупленное судёнышко.

  — Эта шлюпка видала и лучшие времена.

— Зато характерная, — сказал Валерка.

— Валер, а ты грести-то умеешь?

— А то.

— Только учти, я плавать не умею.

— Я почти камээс по плаванию.

— Почти?

— Ну… морально.

— Понятно. Спасение утопающих поручается человеку с моральным разрядом.

— Не боись. Плаваю я нормально. И бегаю тоже. У меня первый юношеский. Почти.

— Ну ты прям чемпион местный. Куда деваться.

Кирюша осторожно забралась в лодку. Она качнулась, скрипнула и недовольно ткнулась боком в мосток.

— Тихо ты! — шикнула Кирюша.


— Это она от радости, — сказал Валерка и плюхнулся следом.

Под ногами что-то влажно хлюпнуло. Кирюша посмотрела вниз, но Валерка уже оттолкнулся веслом, и лодка медленно пошла от берега.

Пахра текла спокойно. Берега отражались в воде тёмно-зелёными пятнами, где-то в камышах крякнула утка. Кирюша сидела, вцепившись пальцами в край скамейки, и старалась не смотреть на воду слишком долго.

— Слушай, а зачем тебе конкурс? — вдруг спросил Валерка.

Кирюша насупилась.

— Не важно.

— Ну и не говори.

 Он обиделся так быстро, что Кирюше стало почти смешно. Она помолчала, посмотрела на воду, потом провела пальцем по борту лодки, соскребая старую зелёную краску.

— Это давняя история, — сказала она. — Ещё из детского сада.

Валерка перестал делать вид, что ему всё равно.

— Мы с Веткой тогда танец репетировали. У неё сразу получалось. Шаг, поворот, улыбка — всё как надо. А я всё время сбивалась. Не туда шла, не ту руку поднимала. И всё равно ужасно хотела.

— Ну да, бывает.

— А потом меня поставили в другой танец. В пару с Лёшкой Сопливым.

— Его правда так звали?

— Нет. Но очень подходило.

Валерка фыркнул.

Кирюша замолчала. Весло скрипнуло в уключине.

— А дальше? — спросил Валерка.

— А на празднике… Представляешь, у Ветки была юбка — белая, широкая, с красной лентой. Кофточка с вышивкой. И венок. Настоящий, с цветами и лентами. Она как повернётся — ленты летят.

Кирюша снова замолчала, будто увидела всё это прямо перед собой.

— А у нас были фартуки. И повязки на лоб. Типа медсёстры. Только маленькие и дурацкие.

— И всё? — удивился Валерка. — Не понял. А чего потом не танцевала?

 — Да так.

— Что “так”?

Кирюша пожала плечами.

— Предки развелись. Мама замуж вышла. Мы переехали. Я как-то… даже не знаю. Стеснялась, что ли, про танцы сказать. Потом меня в физматшколу перевели. Там знаешь сколько уроков?

— А… Значит, Андрей Викторович тебе не родной отец? — Валерка даже перестал грести.

— Отчим, — сказала Кирюша.

— И как?

— Что “как”?

— Ну… нормально?

— Он хороший, — резко сказала Кирюша. Даже слишком резко. — Мне с ним проще, чем с мамой.

— А брат?

— Ромка классный. Я же тебе говорила. Только он сейчас в армии.

Она задумалась и замолчала.

— Это ты просто отмазки придумываешь, — сказал Валерка.

Кирюша вскинула голову.

— Чего?

— Ну правда. Хочешь танцевать — иди и танцуй. Чего тянуть-то?

— Легко тебе говорить, — вспыхнула Кирюша. — Сам-то что? Ходишь с фотоаппаратом, щёлкаешь котов и делаешь вид, что это не мечта, а так.

Валерка замолчал. Весло скребнуло по воде слишком резко, лодку повело боком.

Некоторое время они плыли молча. Только вода тихо плескалась о борт.

Кирюша переставила затёкшую ногу и вдруг почувствовала холод. Посмотрела вниз.

У кроссовка расползалась тёмная лужица.

— Валер…

— Что?

— Кажется, твой моральный разряд нам сейчас пригодится.

Валерка глянул вниз.

— Не паникуй, — сказал он и сам тут же запаниковал глазами. — Тут мелко. Почти.

Он грёб к берегу так отчаянно, что весло один раз выскочило из уключины. Лодка ткнулась носом в илистую отмель.

— Вылезай аккуратно. Держись за меня.

Валерка первым спрыгнул в воду. Она оказалась ему почти по пояс. Он протянул Кирюше руку.

— Я не умею плавать, — прошептала она.

— А тут и не надо. Тут ходить надо. Только не красиво.

Кирюша вцепилась в него обеими руками. До берега они добрались мокрые, злые и живые.

— Вот тебе и «на лодке поехали», — сказала Кирюша, выжимая край платья.

— Ты это к чему?
— Темнота. «Голубая чашка». Гайдар.

— Ага. Самое время проверять меня по внеклассному чтению.

— Я ещё и виновата? Я вообще не хотела на этой лодке кататься. Как чувствовала.

— Да никто тебя не винит. С чего ты взяла? — удивился Валерка. — Просто так получилось.

И тут Кирюша вспомнила про батон.

Он лежал на берегу в размокшей бумаге, приплюснутый и жалкий.

— Бабушка меня убьёт, — сказала Кирюша.

— За хлеб?

— За хлеб, за лодку, за то, что я мокрая, за всё сразу.

Вдобавок ко всему начался ливень.

— Не май месяц, — Кирюша поёжилась и шмыгнула носом.

Валерка снял с себя мокрую рубашку, выжал её, поморщился и снова натянул.

— Сейчас дойдём, — сказал он. — Согреешься.

 Они пошли к выходу из парка. Быстро идти не получалось: мокрые кроссовки натёрли Кирюше ногу, колено ныло, платье липло к коленям.

— Бери меня под руку, — сказал Валерка.

Кирюша покосилась на него. Потом на дорогу. Потом снова на него.

— Только не воображай.

— Даже не начал.

— Врёшь.

— Ну да.

Она взяла его под руку.

Они шли медленно. Вода хлюпала в кроссовках, дождь стучал по листьям, а Кирюша всё бормотала себе под нос:

— Если бабушка сейчас дома, то до ужина ещё минут сорок. Минус дорога. Минус объяснения. Минус мокрый хлеб…

— Ты всегда так быстро считаешь? — спросил Валерка.

— Как?

— Всё подряд. Минус то, минус это.

— У нас в доме библиотека была, — сказала Кирюша. — Я много читала. Ну и… в математический кружок ходила.

— Значит, умная.

— Не всегда. Сегодня вот села в дырявую лодку.

— Это не ум, — сказал Валерка. — Это доверие к капитану.

— К плохому капитану.

— К почти камээсу.

Кирюша фыркнула.
Дождь лил всё сильнее. Батон размок окончательно, колено ныло, платье липло к ногам. Но идти под руку оказалось почему-то легче.
И Кирюша вдруг подумала: может быть, не всякий неправильный шаг ведёт не туда.