Станица

СТАНИЦА
               
               
                «Любо, братцы, любо!
                Любо, братцы, жить…»
                (старинная казачья песня)
ПЕРЕЕЗД
     – Цоп-цобэ! – крикнул дед Лукашка и длинным хлы-стом напомнил быкам о себе. Было жарко. В безвет-ренном небе порхали птички, пели маленькие жаво-ронки, густая трава по краям дороги пахла чабрецом и полынью. Обоз растянулся длинной цепью, а две арбы на быках шли в конце её. Груз у них был большой и от-ветственный – в разобранном виде церковь, а крест и утварь везли в начале колонны. Дед Лукашка откинулся спиной на солому, прикрыл глаза, и встала в его памя-ти почти такая же ситуация почти пятидесятилетней давности.      
      ДАВНО ЭТО БЫЛО
      Шёл тогда 1777 год. Столица казачьего Волгского войска станица Дубовская, что стояла на берегу Волги недалеко от Царицына, «гудела»: казаки собирались группами по всей станице и с тревогой обсуждали Указ императрицы о переселении казаков на Северный Кавказ.
     – Да що це таке?! – бунтовали старики, – сорок лет не минуло, як нас с насиженных мест с Дону перевели сюды. А яка там земля була! А що тута? Сушь, хочь и Волга рядом! Ну, ладно – турка побили, создали Цари-цынску линию. Доля казаков – рубежи хранить. Но токо осели, прижились, детей, внуков нарожали, сызнова переселяться! Куды? С теми абреками воевать?
      – Кончай, старики! Сами виноваты. Ишь, воли нам подавай! Неча было за Емелькой итить! А чо мог Пу-гач? Ещё и Суворову поймать его наказали. А мы с ба-тюшкой Александром Васильевичем где токо не хаживали? А таперича супротив него самого воевать? Ушли, а всё одно – матушка Катерина нам не простила. Да лучше на Кавказ, чем в Сибирь и на каторгу!
     Так и отправились казаки Волгского полка на Кавказ, где строилась новая оборонительная Азово-Моздокская Линия, а за ними большими обозами по-тянулись их семьи. Везли пожитки, некоторые – свои дома по частям, а главное – согласно обычаю, разобрали по брёвнышку станичную церковь, которую при-везли ещё с Дона, чтобы стояла она и на новом месте. Крепкий казак Григорий со звучной фамилией Кандау-ров отпросился со службы помочь перевести семью, и с четырнадцатилетним сыном Лукой правил быками с арбой, нагруженной частями церкви.
     – Ну-ка, Лукашка, сгоняй вперёд к старшому, спытай, колы привал? Животные устали, да и нам снедать пора!
      Мальчишка отвязал привязанного к арбе коня, ловко вскочил на него и помчался в голову обоза. Отец с удовлетворением посмотрел ему вслед – «Добрый ка-зак растёт, на коне сидит, как будто с ним родился!» Вскоре нашли родничок с ключевой водой, там и остановились.
      Трудной дорогой был путь от Дубовской до стани-цы Георгиевской на Северном Кавказе, ставшей через некоторое время из крепости уездным городом. Там и военный люд, и торговый, и казаки, которых с семьями насчитывалось более тысячи человек, уездные чинов-ники, военное Управление Азово-Моздокской Линией, офицеры, их семьи, школы, магазины…

    В 1780 году, в сорока километрах на запад от Георгиевска по предложению Суворова была у подножья горы Машук основана Константиногорская крепость и позже дополнительно на запад два редута – Ессентукский у реки Кислуша и у Кислых Вод в районе Джинальского хребта. Казаков в крепости не было, там служили солдаты Егерского полка, за ними – драгуны, солдаты Тенгинского полка, Томского и другие. Строить помогали и рекруты из Георгиевска. Отслужившим свой срок и отставникам давали по их желанию землю рядом с крепостью и на левом берегу реки Подкумок, помогали с постройкой домов, приобретением скоти-ны. Многие оставались, семейные перевозили семьи из России.
     Так и появилась Солдатская слобода, а позднее – вдоль дороги на Георгиевск под Горячей горой – поселение Кабардинка, где поселились солдаты Кабардинского полка, занятые на строительных работах будущего города у Горячей горы под Машуком. Казаки привлекались только для охраны подходов к крепости с правого берега Подкумка, а также дорог на Георгиевск и в сторону редутов.
     В 1819 году герой Отечественной войны 1812 года генерал Ермолов, незадолго до этого назначенный главнокомандующим войсками на Кавказе, решил лично проверить обустройство укреплений и несение службы на дополнительной Кавказской линии.  В Геор-гиевске, взяв с собой квартирмейстера майора Чайковского Петра Петровича как наиболее знающего местные условия, выехал в Константиногорскую крепость и посёлок у Горячей горы. По дороге и в самом поселе-нии разговорились:
   – Ну как, Пётр Петрович, много народа приезжают к горе Горячей лечиться? Мне докладывали, что местная вода весьма полезна.
    –  Так точно, ваше высокопревосходительство…
    – Не на ученьях мы, братец, и не на войне, – пере-бил Чайковского Ермолов – называйте меня в такой обстановке просто Алексей Петрович.
   – Хорошо, Алексей Петрович. Так вот, за тёплый сезон приезжает около тысячи человек.
   – А как устраиваются?
   – По-разному. Несколько человек построили более или менее приличные дома, сдают приезжающим офицерам комнаты. А так – местные устраивают ма-занки, ставят кибитки, там их и селят. Главное же для них – это принять ванны и попить минеральной воды.
   – Мда, Пётр Петрович. Хорошее и полезной место! Надо строить добротные дома, обустроить ванны. Думаю, здесь надо строить город, и для увеличения населения давать разрешение на строительство домов всем желающим. Знаете что? Я принимаю решение: организуем здесь Строительную комиссию, а вас назначаю её руководителем. Вы ж, я знаю, фортификатор. Значит, в строительстве разбираетесь. Хватит вам служить квартирмейстером! Передайте свои дела дру-гому, а сами переезжаете сюда на постоянное место жительства и работы. В помощь вам пришлю инжене-ров, а из Петербурга – архитекторов, чтобы город строился по всем правилам.
   – Я готов, Алексей Петрович! Должен признаться, что мне ваше предложение нравится!
   – Ну, и прекрасно. Поедем посмотреть крепость, а потом двинемся в сторону Кислых Вод – надеюсь, дорога туда охраняется?
   – Пошаливают горцы. Возьмём с собой дополнитель-но солдат крепости или казаков.
     После осмотра крепости и расспроса солдат о жизни и службе, в кабинете командира крепости майора По-пова продолжили беседу.
   – Наша задача, господа офицеры, не только охранять рубежи России. Мы должны осваивать эти территории, причём не силою, хотя она тоже важна, но и установ-лений добрососедских отношений с местными наро-дами, для чего обязательно заселять территорию нашими поселениями. Господин майор, – обратился Ермолов к Попову – у вас есть писарь? Пригласите его сюда. Пусть запишет мои соображения, я потом их об-работаю и подам рапорт министру внутренних дел.
     Пришёл писарь. Ермолов стал, расхаживая по комнате, вслух размышлять, а писарь старался всё записать.
   – Посмотрите на карту: по течению Подкумка самой рекой прочерчивается линия от Кислых Вод до Горячих, где рекомендую делать благоустройство под городской тип. А по Подкумку можно увидеть хорошие места для водворения двух станиц – одну при речке Ессентуки, а другую при крепости Константиногорской. Освоить при этом надо правый берег Подкумка, особо у Горячей Горы, чем обеспечим полную безопасность лицам, принимающим лечение. Поскольку казаков со-бралось достаточное количество в Георгиевске, Марь-инской, Павловске, думаю – целесообразно переселить их в новые места. Записал? Давай бумагу сюда, дома додумаю.
     Вскоре, получив доставленную вестовым депешу, решил прекратить дальнейшее посещение Линии и уехал в свою резиденцию в Тифлис.
     И вот, получив на рапорт высочайшее одобрение, было принято решение переселить в 1825 году часть казаков из разных станиц на эту дополнительную ли-нию. В том числе 250 семей из Георгиевска – в район Константиногорской крепости на правый берег Подкумка и основать на территории между речками Подкумок и Юца новую станицу Горячеводскую (в то время всё поселение от крепости до Машука называли чаще Горячими Водами или Горячеводском).
      Ох, как не просто всё было! В Георгиевске казаки взбунтовались. Добрая сотня их в форме и при оружии собралась у штаба полка.
     – Что собрались, господа казаки? – спросил с крыльца командир полка.
     Вперёд вышел добротного вида казак Семён Коренец, член атаманского правления, и, расправив чёрную бороду, сказал:
     – Мы, господин полковник, переезжать отсель отказываемся! Ежели надо в горы пойти или какой другой поход, чи дозоры поставить, разъезды, мы не против. Любой приказ выполним достойно. А переезжать – нет!
     – Доколи можно? – закричали казаки, – С Дону на Волгу, потом сюды. Токо обжились, на ноги встали! Не хотим отседова на Подкумок! Не поедем!
     Пришлось командиру употребить всё своё красноречие, чтобы убедить казаков – и в их долге перед матушкой Россией, и в их призвании, и в острой необхо-димости именно семейного заселения новых районов для укрепления и расширения территории земли рус-ской. А кто, кроме глубокоуважаемых казаков, может это сделать? В общем, убедил. Да ещё пообещал, что каждая семья получит подъёмные деньги на обустрой-ство, а ещё и наделы земли примерно по тридцать де-сятин на семью, в зависимости от количества мужчин с возможным увеличением за усердную службу.
     Отправился атаман со своими помощниками по-смотреть новое место, приехали к ним представители от Строительной комиссии, которые ведали обустройством территории и постройкой домов между горами Горячей и Машуком. Архитектор помог составить план станицы и обозначить участки каждой казачьей семье.
     Что ж делать? Выхода нет – переезжать, так переезжать! Стали казаки, у кого были крепкие дома, достаточно коней и повозок, разбирать их и грузиться, тур-лучные и саманные лёгкие избы продавали за бесценок, разобрали церковь, пометив брёвна, и приготовились группами к переезду.
      Наконец, первый обоз двинулся в путь
               
ПЕРЕЕЗД (продолжение)
      Задремал старый казак Лукашка, нагревшись на солнышке, очнулся от лёгкого толчка – встали быки. Хотел было хлыстом подогнать их, да смотрит – вся колонна стоит. Подозвал внука, семнадцатилетнего пар-ня, гарцевавшего на коне вдоль обоза.
     – Петро! Поскачи вперёд, проведай, яка загвоздка? А вообще-то – во как! – вёрст двадцать протопали.  Пора коням отдых дать, ато как!
    Пётр поскакал и скоро вернулся.
     – Да, дедуля, привал. Походный атаман повелел оставить у подвод охрану, а остальным собраться под-ле него. Тебя, дед, приглашал особо.
     В начале обоза уже шла кутерьма: развели костёр, на котором казачки что-то кашеварили, расстелили большой полог и на него выкладывали разные припасы, казаки собирались кучками, слышан был смех от шуток и весёлых рассказов, кое-где зазвучали песни.
     – Дед Лукашка! Иди, сидай с нами, – позвали казаки, – побреши нам, как ты по энтой дороге кучеровал с пассажирами.
     – Да, о чём гутарить? Возил сабе и возил – и из Егорьевска в Константиногорскую, и обратно, а то и в Ессентуцкую. Вот уж, где было страшно! Ато как? Ежели, что не так, то, как бы и иначе, – продолжал под общий хохот дед Лукашка, – Право слово, чёрт его ж возьми, прости, Господи, смерть была, да и только. Во как!
     – Кончай гоготать! Там и таперича бусурмане лютуют, – подхватил сын Луки Григорий, названный так в честь деда, – я туды часто дозорные разъезды посылал и сам водил. Много рубаться и стрелять приходилось.
     – Ты, Лукашка, расскажи, как тебя черкесы к телеге привязали. Небось, уделался со страху?
     Все засмеялись.
     – Уделался – не уделался, но страху натерпелся.  Ато как? Они ж из кустов как выскочили! А мы – без охраны… С меня чо возьмёшь? Ни оружия при мне, ни башлей. Взяли, да привязали к повозке. Да так, что ни вздохнуть, ни кашлянуть! Во как! Пассажира мейнаго, какого-то чина из Егорьевска, уволокли, а мне хучь помри. Думал – всё, точка! А оказалось не точка, (со мехом хором закончили предложение казаки) а точка с запятой! Наши казаки подоспели, меня развязали и по-гнались за бусурманами. Да разве от казака уйдёшь? Мейнаго отобрали и почти всех порубали, еле те ушли. Опосля токмо с охраной и ездили. Во как! А то, ежели бы не так, то как?
     Пётр не участвовал в этих посиделках. Он лёг в стороне на траву, руки – под голову, глаза – в небо, а мысли… Эх! Бедный парень! В мыслях только младшая дочь Коренца пятнадцатилетняя Катерина. Знал, ведь, её с малолетства. В Георгиевске казаки не жили еди-ным поселением, раскидало их по разным частям городка, но Коренцы, Кандауровы, Бурляевы жили недалеко друг от друга, и дети всегда играли вместе. Петя помнил, как однажды они вдвоём с Катей ушли на речку. «Сколько ж мне было? Да, пожалуй, лет шесть, а Катьке всего четыре. Полезли зачем-то в воду. А речка, хоть и течёт в Егорьевске по равнине, всё равно – горная. Камни склизкие, вот, Катька поскользнулась, и понесло её течением вниз по реке…» Ох, бежал тогда Пе-тя по берегу, кричал и плакал. Увидел каменистое ме-сто, побежал по нему, провалился по пояс в воду, но девочку перехватил и вытащил на берег.     Посидели, успокоились, сняли трусишки, чтоб просохли (тогда все детишки друг друга не стыдились и часто на речке «бултыхались» голенькими), и пошли домой, решив, что дома никому о происшествии не расскажут. Память у деток короткая, девочка была ещё маленькая, она всё это давно забыла.
    Подрастали, виделись редко, у каждого дома по хо-зяйству свои заботы, в школу ходили в разные группы и разное время. Однажды повзрослевший Пётр, выполняя поручение атамана, ходил по дворам казаков и созывал их на Круг по вопросу переселения. Во дворе Коренцов он вдруг увидел необыкновенной красоты девушку. Как будто молния ударила его, он почувствовал слабость в ногах и даже речь потерял.
     – Ты чяво пришёл, Пётр?
     – Семён Евсеич, я… (опустился на скамью, вытер пот со лба). Фу! Устал, видно. Чо-то горло пересохло.
      – Катерина! Ну-ка, принеси гостю кваску! …

      Мечтания Петра прервал голос старшего по обозу, который стоял и смотрел вдаль.
     – Кончай гутарить! Вы токо гляньте, други мои станичники, в каку красоту мы с вами попали! Я досель не обращал внимания, а зараз скажу вам, шо такой красы мы не бачилы ни на Дону, ни в Дубовке, ни в Егорьевске!
      Дорога, по которой они вели обоз, начала спуск, и с горы хорошо была видна вся местность, куда они направлялись. Справа впереди зеленела папаха Машу-ка, за ней – каменистые вершины пятиглавого Бештау, впереди километров на пятьдесят угадывался в лёгкой дымке поворот дороги влево к Кислым Водам, а слева за рядом стоящими почти одинаковыми горами, которых народ называл Жучками (Юца и Джуца), на горизонте вычерчивали свои острые изгибы покрытые снегом вершины Кавказского хребта. Заканчивался он огромным ослепительно белоснежным двойным горбом, напоминавшим грудь лежащей женщины, красавцем Эльбрусом. Трава на лугах по обе стороны дороги была едва ли не по пояс, местами, как полянками, украшалась цветущими тюльпанами, да по всему лугу, как огоньки, вспыхивали красные маки.
     – Да, красота! – сказали казаки.
     – Ну, кончай глазеть, станичники. Давайте поснедаем, и треба мне покумекать с вами... Медленно двига-емся, а работы впереди много. Дед Лукашка, коли мы на конях пойдем шибче, вы на быках дойдёте сами? На мосту мы вас зустринем и помогём быков перевести.
     Переглянулся дед Лукашка со своими товарищами и говорит:
     – Мы не против. Ехайте вперёд. Оставь нам токмо для охраны Петра мейнаво и с ним ещё трёх-четырёх казаков. Доберёмся. Ато как! Как иначе?
     Так и решили.

    НА ПРАВОМ БЕРЕГУ ПОДКУМКА
    На новом месте работа пошла быстро и организованно. Переселенцы получали от писаря место для своей усадьбы, организована была подвозка камней для фундамента, недалеко нашли залежи глины, была припасена солома для изготовления самана и многое-многое другое. Но начиналось всё с обустройства места под майдан – большой широкой площади посредине будущей станицы, рядом протекала маленькая речушка, воду из которой решили брать для строитель-ства, а для питья – из Юцы, она показалась чище, вкуснее.
      Площадь очистили, развернули на ней походные казачьи палатки для временного размещения, а ближе к южной части майдана разметили место для церкви, поставить которую решили в первую очередь. Очень помог станичникам приехавший к ним архитектор, который определил точное направление алтаря на восток, и дал советы по архитектуре, приближая её к современным формам, максимально используя тради-ции и заготовленный материал.   
     Через пару дней под руководством Семёна Коренца пришёл второй обоз. Семён Евсеевич был зажиточным казаком. Мало того, что у него был большой надел земли, обрабатывать который не хватало даже двух его взрослых сыновей и приходилось нанимать кого-то из желающих заработать жителей Георгиевска, но ещё он занимался коневодством и имел внушительную конюшню. Сейчас пока конюшня осталась в старом месте под присмотром старшего сына Коренца Ивана, и второму сыну Павлу, почти одногодку Петра, было трудно вдвоём с отцом разгружать свои телеги.
    Но у казаков всегда было правило – в трудных ситуациях безвозмездно помогать друг другу. Вот и сейчас подоспела целая бригада, и с ними Пётр, которая быстро разгружала телеги, и под присмотром жены Коренца – Ефросинии – раскладывала всё в нужные места. Работая, Петя всё время не спускал глаз с Кати, и в случае чего старался ей помочь – то ведро с водой возьмёт из рук и отнесёт, то какой-нибудь тяжёлый узел, всё время думая: «Хоть бы заметила, хоть бы об-ратила внимание!»
     Молодёжь вечерами, несмотря на усталость, соби-ралась на майдане на игрище. Звучали гармошки, балалайки, казачьи песни с приплясами.
                «Ойся ты ойся! Ты меня не бойся!
                Я тебя не трону, ты не беспокойся! …»
А то, как запоют на разные голоса:
«Домик стоит над рекою,
Пристань у самой реки,ой,
Парень девчонку целует,
Просит он правой руки.
    Верила, верила я, верю,
    Верила, верила я
    Ой, никогда не поверю,
    Что ты разлюбишь меня»
   Молодёжь, взявшись за руки, водила под песни хороводы. Тут уж Пётр не упускал момента, чтобы оказаться рядом с Катей. Сердце его млело, он держал её за руку и не знал, что ему дальше делать, хотелось прижать к себе, но боялся ненароком испортить начинавшиеся отношения.
     Наконец, пришла последняя группа. Кандауровы Григорий и Пётр ждали её особо: там был односум Григория Ермолай Кашкаров. Григорий даже уговорил писаря выделить место для жилья Кашкарова рядом с собой. Три года назад они вместе с группой казаков патрулировали дорогу в районе Ессентукского редута и неожиданно пришлось вступить в сражение с небольшим отрядом черкесов, которые, как оказалось, везли из-за границы оружие. В битве Ермолай потерял кисть левой руки. В пылу борьбы не чувствуя боли, он, разозлившись, чуть не пополам рассёк своего обидчика. Противник, потеряв двух убитых и оставив свой груз, ускакал в горы, а Ермолай из-за полученного увечья был списан со службы.
     Через несколько месяцев дом его, стоящий на окраине Георгиевска, вдруг ночью загорелся и сгорел дотла. Погибла вся семья. Сам Ермолай в горящей одежде чудом успел вытащить из огня только годовалую дочку Машеньку. Тяжело жилось Ермолаю. Кандауровы, как могли, помогали ему, но жили-то далеко, зато теперь приняли все меры, чтобы дома их оказались рядом. Разгрузили его нехитрый скарб и сразу начали строить ему небольшую турлучную мазанку во дворе, чтобы потом на «красной» линии построить хороший саманный дом. Подошла Катя.
     – Дядя Ермолай! Нехай пока Машенька побудет у нас, майная сёстра Елизавета за ней посмотрит.
     – Спасибо, Катюша, дай Бог тебе здоровья! Но не трудно ли будет Лизе? Ведь, у неё нога больная.
     Катя улыбнулась.
     – Не, нога не больная, она така с рождения, ажник за двадцать лет привыкла, да и маманя, ежели што, помогёт.
     Вот так, всю осень строились, косили сено на зиму, обрабатывали новые займища, зимой обустраивались, а весной всё продолжилось заново. Так прошёл в не-прерывных заботах ещё один год, за ним - второй. Станица в несколько улиц с почти готовыми новыми саманными домами приобретала свой вид. Некоторые украсили окна резными наличниками и крышу петушком. Хорошо, что церковь построили сразу в первый год. Большой деревянный храм, посвящённый Успению Пресвятой Богородицы, красиво выделялся высокими стенами на фоне кудрявого Машука, устроили даже придел со вторым алтарём, который в октябре того же года был освящён. Рядом пристроили на ка-менном основании деревянную колокольню, но главное отличие этого храма от всех других в округе – это возведённая стена с 80 бойницами и четырьмя каменными воротами с амбразурами. Получилась целая крепость, где в случае набега могли укрыться все жители станицы. Слава Богу, что в жизни это не понадобилось!

АХ, УЖ ЭТОТ КУСТАРНИК!
     Как-то раз, Катя после домашних работ и уборки накопившегося строительного мусора решила пойти обмыться не к ближе расположенной Юце, ни, тем более, к маленькой и грязноватой речушке около церкви, а к Подкумку – там правее моста была заводь и густые заросли кустарника. Она зашла за эти заросли, разделась, стала умываться, и ей вдруг захотелось снять с себя всю одежду. Те чувства, которые охватили её, представшую обнажённой перед всей природой, трудно было объяснить! Какое-то волнение, смешанное с тревогой и радостью, наполнило её душу. Она ждала и звала любовь. А перед закрытыми глазами возник об-раз красивого, высокого и широкоплечего парня – Петра Кандаурова с его карими глазами и коричневой не-послушной волнистой копной волос на голове.
     Внезапно Катерина услышала топот рысью приближающегося коня. Не успевая одеться, юркнула в кустарник и притаилась. Пошевелиться – значит выдать себя! Что делать? Во попалась! Присела и стала ждать – может быть, сейчас уедет? Аккуратно раздвинув веточки, решила посмотреть… И… обомлела: голый по пояс, весь обмазанный глиной стоял в воде Пётр Кандауров – видимо, кому-то помогал строить мазанку – и старался смыть глину с себя. Вся одежда тоже была в глине. Не увидев никого вокруг, он вдруг быстро скинул с себя штаны, чтобы постирать, и Катерина впервые в жизни увидела перед собой обнажённого мужчину. Она чуть не вскрикнула, но побоялась быть обнаруженной. Петр стоял к ней спиной и, выходя на берег, повернулся. У девушки остановилось дыхание, закрыв глаза, хотела отвернуться, но отчаянное любопытство взяло верх, и она их открыла. То, что предстало перед ней, её поразило! Видя голенькими маленьких мальчиков, она невольно представляла, что и у взрослых это выглядит так же. Но то, что она увидела… Кровь бросилась ей в лицо, а сердце забилось так, что, казалось, было слышно во всей вселенной! Катерина невольно пошатнулась. Пётр сразу среагировал.
     – Что это?
     Раздвинул ветви, а там… Обнажённая девушка сидит на коленях и пытается спрятать в ладонях лицо.
     – Катя?! Ты?! Телешом?
     – Уйди! Отвернись, охальник! Не гляди!
     – Катюша, как не гляди? Коли я уже вижу! Я, как разглядел, всё захолонуло во мне! Да ты же мейная свет, болезочка, жалочка! Я думаю о табе день и ночь! Люба моя!
     Он уже не мог совладать с собой – подхватил её за подмышки, поднял с земли и приговаривая ласковые слова, целовал лицо, шею, плечи, груди. Катя сопротивлялась прижатыми локтями, как могла, потом вдруг обмякла, ноги её подкосились, и уже ни о чём не думая, полностью отдалась его власти…    
      Пётр лежал на спине, закинув руки за голову, и блаженно улыбался. Катя сидела рядом, охватив колени и, положив на них голову, плакала.
     – Шо мы с тобой, Петя, наделали?! Как мне таперяча жить? Кто узнает – позор! Отец меня убьёт!
     – Ну, чо ты, дружечка моя родимая? Хочешь, я завтра же пошлю сватов?
     – Эх, Петя, ты не ведаешь моего батяню. Окромя того, кто ж меня отдаст замуж, ежели старшая сёстра ещё не выдана? Обычаи наши забыл?
     – Ладно, люба моя, ни о чём пока не думай. Иди домой и вида не подавай. Я приеду позжее и другой дорогой. Знай, шо я табе николы не брошу, кохаю табе давно, ты мейная на всю жизнь. Шо-нибудь прикумекаем!
     Катя пошла, а Пётр, верхом поехал вдоль Подкумка, увидел на другом берегу рыбачков, перебрался через речку, выпросил трёх пойманных голавлей и с противоположной стороны станицы подъехал к дому.
    Отец его Григорий, дед Лукашка и Ермолай Кашкаров сидели за столом, мать – Евдокия – убирала миски, на столе стояла кастрюля борща, рядом крутилась маленькая Машенька.
     – Здарово днявали! – приветствовал их Пётр.
     – Слава Богу! Ты иде был, почему к столу опоздал?
     – Да вот, поехал до речки, а там ребята с Солдатскй Слободы рыбалят, я с ними и добыл трёх рыб. Возьми, маманя, положи на лёд, уха знатная будет.
     – Наш пострел везде успел! Сидай до стола, борщ постный, но дуже гарный!
     – Спаси Господи, маманя!
     – А ты, Петро, не забув, шо завтра «Пётр и Павел»? – спросил Ермолай, – Нынче на вечерню пойдем, а завтра опосля обедни – присяга новобранцев. Тебе-то уж осьмнадцать исполниось!
     – Да ишо в прошлом годе було. Надо ж! С энтими стройками всё с головы повылетало! Мама, форму треба приготовить.
     – Да уж готова, сынок.

ПРИСЯГА
     И вот, этот день настал. После литургии в храме собрались во главе с Атаманом старейшины, несколько заслуженных казаков и пятеро парней, которым предстояло начало воинской службы. Второй Волгский полк, часть которого разместилась в новой станице, был льготным, то-есть освобождённым от несения постоянной службы и призывался только при военных действиях, но казаки, особенно молодые, обязаны были проходить определённую войсковую подготовку. Положено было четыре года проходить её в подготовительном отряде в своей станице, после которых – четыре года действительной службы по охране рубежей, а дальше – только на месячных сборах. Но, с одной стороны, льгота не предусматривала казакам станицы проходить действительную службу, с другой стороны – проходить подготовку в станице из-за переезда не было возможности. Поэтому атаманское Правление приняло решение, с согласия командования, отправить новобранцев на некоторый срок для боевой подготовки в Константиногорскую крепость.
     Процедура принятия присяги выглядела торжественно, Пётр смотрел на происходящее, как заворожённый.
     По церкви неслось пение:
                «Царю Небесный, Утешителю, Душе истинны,
                Иже везде сый и вся исполняяй.
                Сокровище благих и жизни подателю
                Прийди и вселися в ны,
                и очисти ны от всякия скверны,
                И спаси, Блаже,  души наша!»
     Потом священник с крестом в руках с амвона прочитал молитву «На доброе  дело», и все выстроились: слева – знаменная группа, справа – атаман, старейшины и казаки, а Пётр со своими товарищами – в центре храма. По поручению атамана вперёд вышел со всеми знаками отличия, вахмистр Григорий Кандауров, который торжественно произнёс:
      «Я – назовите свои имена! (хором прозвучало: «Кандауров Пётр, Гладких Степан, Скляров Павел, Грицан Николай, Таранов Иван») – перед Честным Крестом и Святым Евангелием присягаю:
Верой и правдою служить Отечеству, Церкви Православной, честному казачеству, свято хранить добрые казачьи традиции и обычаи. Защищить их в годину брани, не щадя живота своего. Не за страх, а по совести выполнять возложенные на меня обязанности, подчиняться законной власти, Атаману, священноначалию, а данные мне праа и власть не употреблять во зло.
Боже Милосердный, буди мне помощником и заступником в несении служения моего!»
     – А таперича, – сказад атаман – подходьте к кресту и Евангелию на аналое, потом к батюшке и Знамени.
     Приложились поочерёдно к Кресту у священника, который окропил каждого святой водой, вставали на колено перед Знаменем, целовали его и затем соединились  со строем казаков на правой стороне, где каждому новобранцу одели погоны.
      Со смешанным чувством гордости и несколько нервного ожидания неизвестности вышел Пётр из храма на площадь. А ещё и Катя из головы не выходила! Но – думать и мечтать было некогда: начинались праздничнве игры.
     В прошлом году карачаевцы, живущие в Аджи-Ауле у подножия Бештау километрах в пяти от Подкумка, пригласили своих соседей на байрам. Перед обильным угощением поразили казаков женщины аула, которые, красиво одетые в национальные костмы, стройно на своём непонятном языке спели национальные песни, показали красивые танцы, а потом парни восхитили своей джигитовкой.
      Сегодня станичники решили не отставать. Зазвучали песни. Вот запели женские голоса:               
«Как на ентой, да ой-да, на долинке
На широкой, ой-да, луговинке
На мягкой траве, ох, на лазоревой,
Там девчоночки, ой-да, гуляли,
 Да травы, ой, цветочки собирали…»
Затем подхватили голоса казаков:
                «Ой, да раз малым мало, эх,
                Мне, братцы, ноня спалось, да,
                Ой, да, вот (и), ой-е, много-много
                Да во сне, ой-е,вот и виделось…»
   Пётр с трудом слушал казачьи песни, испоняемые красиво одетыми казачками и казаками – он среди них видел только свою Катерину, а в мыслях витала их встреча на берегу Подкумка, и он мечтал о том, когда он сможет снова обнять её и прижать к себе.
     Но, вот, пришла и его пора – начались соревнования в джигитовке. Нет, не зря он ездил несколько раз к парням из Аджи-Аула, и, подружившись с ними, изучил несколько приёмов работы с конём, а выезжая на свои земельные участки (довольно далеко от станицы на юг), устраивал себе скачки и упражнялся в джигитовке!
     Сегодня среди всех казаков, несмотря на свою молодость, ему равных не оказалось. Он на полном скаку переворачивался и сидел спиной к голове коня, на полном ходу спрыгивал с коня и запрыгивал в седло, повисал на стремени вниз головой, и скакал, закрепившись лёжа вдоль коня сбоку, а уж как рубил лозу! На полном скаку ни одного промаха и все срубленные концы лозы падали вертикально вниз. В конце заезда отец его Григорий, зная возможности сына, подбросил вверх небольшой арбуз, и Пётр одним взмахом шашки рассёк его пополам. Как победителю ему вручили большой букет полевых цветов. Пётр, подъехав к толпе, перегнулся через коня и отдал букет Катерине, показав всей станице, кто его девушка, и – только посмейте кто-нибудь к ней подойти!

СВАТОВСТВО
     Гулянье продолжалось весь день. К столу Петра подсел Ермолай. Он ловко одной рукой, помогая культей, скрутил цигарку, закурил, спросил:
     – Ишшо не дымишь?
     – Нет, Ермолай, пока неохота. А где Маша?
     – С маманей твоей. Вона ея любит, як родну.
     – Да, Ермолай, жаниться бы табе.
     – Кто ж за мене пойдет? Одинокие жалмерки, да с детьми – это не по мне. Да и кому из них нужон инвалид? Как и молодым.  Стар я для них.
     – Який же ты стар? Скоко табе лет? Небось, тридцати пяти ишо нет!
Помолчали. Вдруг Петру пришла, казалось бы, немыслимая идея!
     – Ермолай! А давай мы табе женим на Лизавете, Коренца дочери! Поглянь на неё – она ж красивая, почти, как Катерина. Ну, да, маленько хромает, зато хозяйка какая! И с Машенькой у неё добрые отношения!
     – Да и мне вона нравится, но Коренец ни за что не отдаст её за калеку.
     – Фу-ты ну-ты! Сызнова ты за своё! Який ты калека? По дому всё могёшь, цигарку, вон, как скрутил! Чирики, пока простые, научился шить. Да ты обучись сапожному ремеслу, табе в станице цены не будет! Погутарь с ней. Хошь, я её приведу?
     – Ох, Петька, боязно. А ну, как откажет? Плохо мне будет!
     – Ну, как знаешь!

     Растравил Петька Ермолаю душу. Теперь он день и ночь думал только об одном. Наконец не выдержал, встретил утром Лизу одну около речки, когда она за водой пошла.
     – Здарово ночявала, Лизавета.
     – Слава Богу! Ты чего, Ермолай так рано к речке вышел?
     – Не поверишь, табе караулил. Погодь на-час, треба мне с тобою погутарить. По дуже важному делу.
     Лиза поставила вёдра с коромыслом на землю и молча ждала, что Ермолай скажет. А он, сняв картуз с головы, мял его в руках и молчал. Наконец, выдавил:
     – Лизавета! … Выйдешь за меня?...  Погодь! Не торопись отказывать! Да, у мене культя, но я всё могу! И я вполне здоровый мужчина, дочурка в мене маленька, адже как она до тебе тянется! Вполне может мамой назвать. А Бог даст, нарожаем ишшо, сколько душе угодно!
     – Погодь, Ермолай, разтарабанился! Ты захотел соединить двух инвалидов? Подошёл ко мне, потому что я хромая?
     – Нет, нет и нет! Я совсем не потому! Не ведаю, как это получилось, но я до тебе прикипелся. Ты цельными днями в моих мыслях, я анжик устал от энтих думок! А то, что у табе одна нога чуть короче другой – да наплевать! (он схватил её руки, прижал их к своей груди)   Я табе таки чирики сошью, вложу таку подошву, шо будешь ходить по станице, как англицкая королева!
     – Шо табе сказать, Ермолай? Колы твоя Машенька була у нас, и я бачила, с каким коханием вы друг к другу относитесь, подумала – вот такого отца своих детей я желала бы иметь, и представила себя твоею жинкою. Но отогнала эту мысль напрочь, потому как подумала – ни за что батяня табе меня не отдаст! Всё ищет то ли богатого, то ли знатного! Но я характером в него, я тож упряма, за любого не пойду!... Знаешь? Посылай сватов. Я согласная!
     Ермолай хотел бы обнять Елизавету, но подумал, что это будет не хорошо. Просто поклонился и пошёл    
        Попросил Ермолай Григория съездить с ним в город – так уже называли меж собой поселение Горячих Гор под Машуком, потому что стояли в нём добротные дома, протянувшись вдоль нескольких улиц, вместо убогих калмыцких кибиток около целебных источников строились каменные здания купален, видно было, как разбивался небольшой парк и возводилось красивое здание для приезжавших на лечение офицеров со странным для казаков названием Ресторация. Походи-ли казаки по многочисленным магазинам, купили в по-дарок «Коренчихе» красивую шаль, а Семёну Евсееви-чу – добротные шевровые сапоги, прихватили и вина «заморского».
     На следующий день празднично одетые Кандауровы и Ермолай с подарками пришли в дом Коренцов.
     – Здарово живёте!
     – Слава богу!
    – Принимай гостей, Семён Евсеич.
    – Милости просим! Сидайте.
    – Мы к табе с подарками. Вот – табе, вот – уважаемой Ефросинии Ильиничне!
    – Спаси господи, в честь чего подарки?
    – По делу пришли мы, у вас – девка невеста, у нас – жених. Може, договоримся?
   Коренец запустил пятерню в поредевшую шевелюру и почесал затылок.
     – Шо вам сказать? Младшая моя ще молода, а старшая – ещё незамужняя.
     – Так мы, Пётр Евсеевич, про старшую-то и гутарим.
Коренец посмотрел на них, пожал плечами…
     – Как сказать? Покумекать надобь.
Тут вмешался дед Лукашка.
     – А чо резину тянуть, чо кумекать? Ты глянь на жениха – який казак! Чо с того, что в бою пострадал? Зато який работяга, який хозяин, дом построил, а как без хозяйки? Конечно, може, ждёшь зятька купеческого звания с башлями али вельможу какого – тогда уж, чего уж! Тогда – всё наоборот. Ато как? Тогда звиняйте!
     – Не торопись, батя, – прервал его Григорий, – може, спросим Лизавету?
Покрутил головой Коренец – отказать такому свату вахмистру Кандаурову и заслуженному казаку Ермолаю, станичники не поймут. Неуважительно.
     – Клич дочерю, мать. Спытаем.
Елизавета всё слышала, сама открыла дверь и вышла к ним из комнаты.
     – Коли, тата и маменька, сватают меня за Ермолая, то я прямо говорю – я согласная.
    Семёну Евсеевичу ничего не оставалось, как согласиться. Подали угощение, Ермолай выставил на стол красивые бутылки «заморского» вина, выпили, закуси-ли, пошли разговоры. Григорий с Ермолаем рассказа-ли, что видели на той стороне Подкумка, «Вот бы и нам в станице поставить несколько мануфактурных и бакалейных лавок, ещё и винную» …
     Пётр, выпив немного вина, осмелел, вдруг поднялся и говорит:
     – Семён Евсеич! Уважаемый! Коль мы тут уж сватаемся, може, заодно отдадите за меня Катерину? Я божусь…
     – Охолони, парень! Молодой ишо, рано табе жаниться! Да и старшая ишо не замужем – только разговоры ведём! И Катька нехай подрастёт! Табе ехать в крепость послужить? Вот и ехай! Так что – точка!
    – Нет, Семён Евсеич! – заступился за внука дед Лукашка, погрозив пальцем. – Это не точка, это – точка с запятой!
     Немножко разрядилась ситуация небольшим смехом, а Григорий усадил сына, похлопал его по колену – не время ещё!  Катерина стояла в дверях сама не своя, закрыла покрасневшее лицо, выскочила из дома, вы-бежала на баз, вскочила на коня и ускакала в сторону Юцы, успокаивая себя.
               
СЛУЖБА
      Начало службы в крепости было для молодых казаков необычным: требовалось освоить строевую подготовку, основы караульной службы, а уж после этого стали отрабатывать боевые приёмы работы шашкой, пикой, стрельбой с места и на ходу с коня, чем горские джигиты владели достаточно хорошо. Наконец, пошла настоящая работа – в составе небольших отрядов охрана дороги до редутов в Ессентукской станице и у Кислых Вод. Нападения стали реже, большую опасность представляли небольшие караваны с оружием, которыми горцев, разжигая страсти на Кавказе, пыта-лись обеспечить из Турции.
    Однажды возвращался дозор в крепость Кисловодского посёлка, всё было хорошо, Николай Грицан предложил:
    – Може, песню заиграем?
Едут молодые казаки и поют под аккомпанемент цоканья копыт:
                «Скакал казак через долину
                Через кавказские края,
                Скакал он садиком зелёным
                Кольцо сияло на руке…»
     Вдруг видят – навстречу им со стороны Кольцо-горы едет одинокий горец. Остановили.
     – Кто таков? Куда путь держишь?
     Тот на ломанном русском языке пытался объяснить, что через Ессентукскую хочет попасть в село Этока, где живут его родственники. Что ж, ничего подозрительного не нашли, отпустили. Но, как только тот отъехал, ка-заки услышали резкий его свист и увидели, как горец пустил своего коня в намёт. Это показалось подозрительным. Стали внимательно смотреть по сторонам и, проехав немного вперёд, заметили в кустах ниже своей дороги у реки спрятавшихся всадников с грузом на конях. Те, увидев, что они обнаружены, выхватили винтовки, прозвучали выстрелы.  Один из казаков упал, под другим пал конь, седок перелетел через его голову на землю, тотчас выхватил винтовку и открыл ответный огонь, а Пётр, получив пулю в ногу выше колена, вы-хватил шашку и с диким криком бросился вниз с доро-ги на стрелявших. За ним ринулись и остальные. Атака была такой стремительной, что противник, побросав груз, попытался уйти. Да разве, как говорил дед Лукашка, от казака уйдёшь? Пётр не видел, как воевали остальные, он одного из бежавших полоснул шашкой, на другого, пытавшегося перебраться на другой берег, прыгнул с коня, свалил в воду, прижал его голову к во-де, пока тот не начал захлёбываться, выволок на берег и крепко связал по рукам и ногам. Забрав раненого товарища и перевязав свои раны, казаки пленённых коней с грузом контрабанды, пленного и раненых гор-цев, доставили в крепость.
      – Вы допросили их? – спросил командир наряда крепости.
      – Нет, господин подпоручик.
      – Корнет, казак. Мы – драгуны.
      – Звиняйте, ваше благородие, не хотел обидеть. У вас – корнет, в нашей крепости у солдат – подпоручик, у нас – казаков – хорунжий. Погоны-то одинаковые, как всё запомнить? А шо за допросы – не казачье энто дело. Завтра с утра наш срок вертаться к себе.

      Вернулись, доложили о случившемся, но не успел Пётр залечить свою рану (ранение было, на счастье, лёгким), как поступил сигнал, что злоумышленники от-били часть стада коров хозяйств Солдатской слободы и увели в сторону Бештау. Дело в том, что выше Сенной площади, где по субботам и воскресеньям собирался большой базар и на нём как горцы, так и русские торговали… (чем? Да всем! От живых коров, овец и кур, молочной продукции, овощей и фруктов до всяких по-делок, на которые особо падки были приезжавшие на воды отдыхающие) – так вот, выше Сенной площади была большая поляна с сочной травой и множеством цветущих белых ромашек. Это место так исстари и называли – Белая Ромашка. На эту поляну жители Солдатской слободы сводили на пастбище своих коров, вот их-то и увели. Пётр сам вызвался возглавить отряд: он понял, что коров угнали в Аджи-Аул, а там жили его товарищи и кунак Тимур, он не хотел, чтобы кто-то из них пострадал.
     Подъехав к Аджи-Аулу, попросил товарищей быть наготове, но подождать, а сам спешился, подошёл поближе и, спрятавшись за склоном небольшой скалы стал звать:
      – Тимур! Тимур! Это я – Пётр. Не стреляйте, выйди поговорить! Просто поговорить!
В конце концов Тимур подошёл.
     – Тимур! Я не ведаю, може, твои земляки ни при чём, но стадо надо срочно возвернуть. Ты представляешь, шо буде, колы всё дойдёт до начальства? С аулом поступят по-ермоловски: сотрут с лица земли, будут жертвы, зачем?
     – Подожди здесь, сейчас вернусь.
Через некоторое время вернулся.
     – Наши в этом не виноваты. Стадо через нас увели в сторону озера. Наши знают этих людей, сказали, что найдут и вернут. Хозяева своих коров вечером заби-рают? Вот к тому времени и вернут.
     Пётр был очень доволен, он почувствовал, что всегда можно договориться, не доводить до кровопролития. Начальство тоже было довольно действиями Пет и, учитывая его сообразительность и то, что среди своих он был наиболее грамотным и авторитетным, ему присвоили внеочередное звание урядника, а за то, что, будучи раненным, проявил храбрость и задержал контрабандистов оружием, наградили медалью «За службу и храбрость». Правда, узнал он об этом позже, а пока… Как-то прискакал мальчишка из станицы и со-общил:
     –Твою Катьку сватают!
    Петра аж зашатало от такой новости, он вскочил на коня и помчался. На удивлённый вопрос товарищей «Ты куда?!», только махнул рукой: «Беда!». Не сгова-риваясь, они тоже поскакали за ним вслед.
КОНФЛИКТ
     В станице события развивались своей чередой. Одна семья, недавно принятая в казаки, занималась торговлей – поставила свою бакалейную лавку. Хозяин довольно быстро и легко познакомился с наиболее уважаемыми и зажиточными казаками, в том числе и с Семёном Коренцом. Как-то, будучи у него, увидел Ка-терину (Елизавета после свадьбы с Ермолаем Кашкаровым жила в его в доме и вот-вот ждала ребёнка), и через несколько дней (как бы, по пути, невзначай) зашёл со своим двадцатипятилетним сыном. Сыну Кате-рина очень понравилась, и вскоре в доме у Коренцов появились сваты. Семёна Евсеевича вполне устраивала эта партия, но, когда позвали «на смотрины» Катерину, та ответила отказом. О-о! Семён Коренец совершенно не терпел, когда что-то делалось не так, как он сказал! Начал грубо давить на дочь, но она твёрдо стояла на своём. Наконец, она подошла к «жениху», что-то сказала ему, после чего он встал, сказал всем: «Пошли!» и увёл всю свою сватовскую компанию. Коренец воспри-нял это как оскорбление, он просто взвился от этого, подскочил к дочери:
     – Шо ты ему сказала?
     – То, шо нужно, батюшка! – с вызовом ответила де-вушка.
Выскочил во двор, догнал парня, развернул к себе.
     – Шо она табе сказала?
     – Ничего, кроме того, что любит другого. И ещё, – кинул он в лицо Коренцу со злорадством, – то, что она не чистая!
     Что тут началось! Коренец ворвался в дом, под его крики разлетались в стороны тарелки, чашки, всё, что было на столе, даже стол перевернул со злости. Ефро-синья забилась в угол и молилась, а сам он схватил дочь за косы и кричал:
     – Ты опозорила меня, ты опозорила всех нас, таперя наши ворота обмажут дёгтем! Да я тебя… запорю! Да я убью тебя!
     Катя говорила только одно:
     – Тата, тата, не надо!
Схватил ногайку, мать кинулась на защиту дочери, но была отброшена в сторону.
     И в это время подъехал Пётр. Да не подъехал – он гнал коня с такой скоростью, что его товарищи еле поспевали за ним. Слетев с коня, Пётр ворвался в дом, кинулся между отцом и дочерью, перехватил ногайку да как крикнет:
     – Не сметь!!! Не сметь!!! Ты, православный, хочешь убить собственную дочь, а може, и будущего внука?!
     – Ах, так это ты?! – вскричал Коренец и замахнулся ногайкой, но Пётр, положив руку на эфес шашки, со словами «Даже не думай!» так глянул ему в лицо, что тот отлетел к противоположной стене, упал на скамейку и, потеряв голос, только прошипел:
     – Вон! Вон! У меня нет больше дочери!
     Пётр взял на руки близкую к обмороку любимую, вынес из дома, посадил на коня, сам в седло вскочил сзади неё и, обхватив одной рукой, поехал из станицы, так как в дом своего отца он пока Катю везти не мог. Товарищи его ехали рядом, готовые в любой момент помочь ему.

У ЧАЙКОВСКОГО
     В те же часы в крепость на своей лёгкой пролётке приехал к новому коменданту майору Павлову начальник Строительной Комиссии подполковник Пётр Петрович Чайковский. Незадолго до этого они познакомились и даже подружились (а через несколько лет именно Павлов возглавит вместо уехавшего Чайковского Строительную Комиссию, и в числе своих построек создаст на горе, где раньше был дозорный пост, воинский лазарет, который уже в советское время превратится в военный санаторий, ставший фортом санаторно-курортного дела России).
     – Что случилось, майор? Почему вы так озабочены?
     – Да вот, Пётр Петрович, – что-то случилось в станице. Туда, никого не предупредив, ускакали галопом, хоть и временные у меня, но лучшие мои казаки во главе со своим явным лидером Петром Кандауровым. А у меня в руках – видишь? – документы на награждение его вот этой красивой медалью (показал) и при-своение внеочередного звания урядника.
     – О, я знаю этого своего тёзку: он меня не так давно сопровождал в поездке до Георгиевска и обратно. Кстати, а вы знаете, что оттуда всё уездное начальство переводится в Ставрополь, а у нас образуется округ со своим управлением?
     – Слышал. Правда, пока не понял, хорошо это или плохо. А, вот и наши беглецы возвращаются. Слава Бо-гу, не придётся наказывать. Смотрите, что это? С ними девушка. Кандауров! Объяснись!
     Пётр сошёл с коня, вытянулся перед командиром.
     – Виноват, ваше высокоблагородие, но иначе посту-пить не мог: у меня хотели украсть невесту, я должон был её спасти.
     – Что ж, благородный поступок. Что собираешься дальше делать?
     – Не ведаю., господин майор, – в сокрушении ответил Пётр.
     – Я знаю! – неожиданно вмешался Чайковский, – мы сейчас поедем ко мне. Вы же не против? – обратился он к Павлову. – Девушке, по всей видимости, надо прийти в себя, отдохнуть.
     – Хорошо, я не против. Но, Кандауров, утром, чтоб, как штык, был на построении!
     – Слушаюсь! ... – Пётр приложил руки к груди. – Спаси Господи! Я…
     – Ничего не говори, езжайте!                Катю посадили в пролётку и поехали.
     Чайковский жил в каменном большом доме, построенным бывшим комендантом крепости майором Поповым, погибшим позднее в Чечне, с его вдовой – весёлой розовощёкой толстушкой Софьей Игнатьев-ной, с которой совсем недавно обвенчался в новой небольшой церкви «Всех Скорбящих Радость», наспех построенной около Горячей горы напротив Ермоловских ванн. Усадьба их располагалась на небольшой улице Верхней, метрах в ста выше главного проспекта и строившейся Ресторации.  Услышав звук подъехав-шей пролётки мужа, Софья Игнатьевна вышла навстре-чу. Удивилась, когда увидела, как муж её вместе с казаком помогают выйти из пролётки девушку.
     – Принимай гостей, Соня! Девушка поживёт у нас какое-то время.
     – Прошу, гости! У меня уже и стол накрыт. Казак, а я тебя узнала! Ты – Пётр Кандауров, правильно?
     – Да, Софья Игнатьевна, это я. Спаси Господи, шо помните. А это Катя – моя, можно сказать, жена. Токо мы ещё не венчаны, и Пётр Петрович обещал нам по-мочь в энтом. Только… Кате, хоть немножко, отдохнуть бы, прийти в себя от пережитого.
     – А что случилось?
     – Я тебе потом расскажу, – сказал Чайковский, – Может быть, дадим место в комнатке нового дома, который ты успела рядом построить? Его ж ещё никто не купил?
     – Приходил, приценивался полковник один, Верзи-лин, кажется. Залечивает рану в живот, полученную в Турецкой компании. Сказал, что подумает.
     – Верзилин? – удивлённо спросил казак, – Ежели это Пётр Семёныч, то я помню, шо был такой командир одного из наших Волгских полков.
     – Да, это он. Но пока дом свободен, можно туда, потом решим, что делать дальше.
    Позвала прислугу, велела проводить Катерину и помочь устроиться. Катя всё время молчала, не знала, что сказать, и жалась к Петру, только рядом с ним чувствуя защиту. Наконец, прорезался голос и у неё. Она покло-нилась всем и сказала:
     – Спаси Господи вас, добрые люди! Всю жизнь буду молиться за вас!
Когда устроились и положили Катю на кровать поле-жать, та вцепилась в руку Петра, не отпуская его.
     – Я побуду рядом, – сказал он Петру Петровичу, – одну её не оставлю.
     –  А ночью как же? Тебе выспаться надо и утром быть в крепости. Не хочу раскрывать тайны, но тебя ждёт очень неожиданное событие. Не волнуйся, не плохое.
    – Уже волнуюсь! А я на полу рядком, по-солдатски... Звиняйте, Пётр Петрович…
    – У нас, казак, так не говорят. Говори – извините, или – простите. Учись говорить по-городскому.
     – Мудрёно всё, – Пётр улыбнулся, – начну гутарить по-городскому, меня в станице и не поймут! Простите, я хотел спросить, а где у вас…? (Не зная, как сказать, потёр смущённо нос)
     – Я понял, – в свою очередь улыбнулся Чайковский, – идём покажу, здесь рядом. Отдыхайте, к ужину вас позовут.
     Дома Чайковский кратко пересказал Софье историю, которую поведал ему Пётр, пока они ехали от крепости, и просил жену быть к ним доброжелательней и проявить больше внимания.
     – Тем более, завтра он узнает, что теперь он унтер-офицер и награждён редкой медалью на широкой георгиевской ленте. Только не проговорись, это ему сюрприз.
     – Хорошо. А девушка красивая! Только как ты им поможешь повенчаться?   
     – Попрошу отца Павла, который недавно нас венчал. Мы ж с Павлухой Александровским ещё в детстве дружили.
     Рано утром, поцеловав Катю, собрался Пётр в крепость.
     – Ничего не бойся и не волнуйся, моя любимая, всё наладится. Я постараюсь скоро вернуться – отпрошусь, скажу, что после ранения нужно ещё оправиться.
     – Какого ранения?! – с тревогой воскликнула Катя.
     – Да, ерунда, оно не стоит разговоров.

НАГРАДА
     В крепости его неожиданно встретили встревоженные отец и Ермолай. Пришлось им рассказать всё, что произошло, хотя основное они уже узнали от Петровых друзей.
     – Вот, мурло – этот Коренец! Но ничего! Мы ещё ему покажем!
     – Не торопись, батя. Нехай охолонётся, може, сам одумается.
Подбежали товарищи.
     – Петро! Давай шибче! Щас построение, велено в парадной форме!
Вскоре на плацу выстроился весь личный состав крепости. После обычных докладов и приветствий, пятерых новобранцев-казаков («Пять шагов вперёд! … Кругом!») поставили лицом перед строем. Майор Павлов слово предоставил атаману казаков, войсковому старшине.
     – По представлению командования Константиногорской крепости приказом командования Линейного казачества – за проявленную храбрость и умение в охране рубежей сим казакам объявлена благодарность с денежной премией. Особо отличившемуся казаку Кандаурову Петру Григорьевичу присвоено внеочередное унтер-офицерское звание – урядник и, главное – награда: казачья медаль «За храбрость» на широкой ленте Святого Георгия. Все остальные возводятся в чин приказных. Любо, казаки!
     – Любо! – прозвучал стройно ответ. 
После вручения медали, «Служу отечеству!» и «Встать в строй!» – торжественного марша под оркестр, все разошлись по казармам, а казаки принимали шумные поздравления от товарищей по оружию, Петра даже качнули. Григорий был полон гордости за сына.
     В это же время в доме Чайковских Софья Игнатьев-на после того, как проснулась и привела себя в порядок, позвала Катерину к завтраку, который служанка успела приготовить. Катя, пришедшая немного в себя после вчерашних событий, смущалась, не зная, как себя вести, что говорить в незнакомой для себя обста-новке.
     – Софья Игнатьевна! Мне неловко, я не привыкла…
     – К чему ты, голубушка, не привыкла?
     – Что ж! (подумала) давай так: пока Стефания будет готовить обед, мы с тобой устроим уборку в доме, я давно решила кое-что переставить, переделать, да всё не решалась.
     – Давайте, я с удовольствием.
В работе у Кати отлегло от сердца, она раскраснелась, даже невольно стала что-то напевать. Но неожиданные слова Софьи Игнатьевны о появлении около дома двух немолодых казаков её встревожили – не отец ли? Она осторожно выглянула в окно и, радостно воскликнув, выбежала к ним.
     – Григорий Лукич, дядя Ермолай! Как я вам рада! Софья Игнатьевна, это Петин батя и супружник мейной сёстры.
     – Ну, вот, видишь? Твоя сёстра за мной, а ты мне всё – дядя Ермолай, дядя Ермолай! Давай обнимемся, свояченица!
     – Мы, хозяйка, – обратился Григорий к Чайковской, – из крепости по пути домой завернули к вам, примите гостинцы!
    И протянули им корзины, полные овощей, фруктов, разных сладостей, а Кате Ермолай передал от Лизы узелок с некоторыми необходимыми ей вещами.
     – Нет, нет! – отказались от приглашения войти. – Мы на минутку, нам пора, бывайте здоровы!

ССОРА
     В станице друзья сразу направились во двор Корен-ца.
     – Чего пришли? Чего надоть? Видеть никого не хочу и гутарить с вами не о чём!
     – Ты – старый мурло, Коренец, дурак, сволочь, каких мир не видывал! Ишь, что с дочерью сотворил! Да ты мне покажи хочь одного в станице, кто сможет кинуть камень в сторону твоей Катерины. Ты что, морда твоя свинячья, рази не ведал о том, что между нашими детьми любовь?! Позарился на бакалейщика? За его башлями потянулся? Откель воны пригмамше? Табе он краше как сват, чем я – потомственный казак и офицер казачьих войск? А Петьке моему сегодня унтера дали и медаль дуже красивую! Ты – говно, Пётр Евсеич, пошёл ты к тетери-матери! Не ты, а я гутарить с тобой и видеть тебя не хочу! Пошли, Ермолай, отсель!
     – И ты, зять, против меня?
     – У меня отличная супружница, а мне стыдно, что ты мой тесть! Отныне ты не гость в моём дому! Господь всё видит! Пошли!
     Ушли. Семён Коренец схватил табуретку, на которой сидел, да как со злостью кинет её! Разбил о забор вдребезги, сам сел на скамейку, локти – на стол, голову обхватил ладонями, сидит, раскачиваясь и думая свои думки. На улице потемнело – налетели тучи, вот-вот начнётся гроза.
     Неожиданно подъехала повозка к воротам. На крыльце появилась Ефросинья с каким-то узлом в руках, во двор вошёл Павел, забрал у матери узел, понёс в повозку.
     – Ты куды это, мать?! – взревел Коренец. Ефросинья зло посмотрела на мужа.
     – Не ори! Ишь! Раскомандовался тут! Досыть! (в небе над станицей сверкнула молния и раскатисто прогремел гром). Да разгроми табя гром! Ухожу, поеду к Ивану в Егорьевск.
     – И ты, Пашка?
     – Не, я через два-три дня вернусь. Но ты, батя… Катьку нашу мы больше всех любим, а то, что она с Петькой Кандауровым, нам спокойно: уж он-то её не бросит и от кого хош, защитит!

     Пошёл Семён Евсеевич в казённую винную лавку, которую недавно поставили в станице, напился, вер-нулся в свой опустевший двор и под проливным дождём мотался из стороны в сторону и выл, словно раненый зверь.

А В ЭТО ВРЕМЯ…
     А в это время в дом Чайковских, куда после службы пришёл Пётр в новой форме и с медалью, вернулся к ужину и хозяин.
     – Ну, что, молодёжь? Я переговорил с протоиереем Павлом, рассказал ему всю вашу историю, и он готов вас обвенчать! Только обязательно надо предвари-тельно с ним встретиться, исповедаться и привести к нему хотя бы родителей Петра. А уж после этого через неделю и обвенчает. Успеем?
     – Конечно! Господи, прямо гора с плеч! Катенька, как раз к тому времени закончится и срок нашей службы в крепости.
     – Хорошо, только… – запнулась Катя, – мы же не дома, как всё приготовить? Платье свадебное ещё надобеть.
     – О! Даже не думай об этом, детка! – воскликнула Софья Игнатьевна. – мы тебя оденем, пусть это будет наш подарок к свадьбе, правда, Петя? – обратилась она к мужу.

     Всё так и было. Всё шло своим чередом. В послед-ний день недели перед самим венчанием отправили казаков в дозоры, одних молодых – на дорогу в Георгиевск, наиболее в то время спокойное направление, а отделение Кандаурова – объехать южные рубежи их поселения, почти до озера Тамбукан, и боковой дорогой выйти на Георгиевский тракт. Всё было спокойно, уже выехали в сторону Георгиевской дороги, как вдруг с той стороны послышались беспорядочные ружейные выстрелы. Немедленно кандауровцы намётом пустили коней навстречу сражению и вскоре буквально наткну-лись на уходящих от погони дозора группу горцев, которые тащили на своих конях добычу – двух человек с мешками на головах.
   «Стоять!» – крикнул Пётр и, выхватив сабли, его от-ряд ринулся на эту группу. Одновременно подоспел и дозор с дороги. Горцы, увидев, что они окружены, сбросили жертвы, а сами, прорвав фланг между дозорами, стремительно поскакали в степь.    
     – Може, постреляем их? – обратились казаки к Пет-ру, подняв винтовки.
     – Нехай, пусть скачут. Зачем лишняя кровь на нашей земле?
     – И то верно.
     Подошли к первому пленнику, освободили его, тот стал что-то непонятное говорить на своём языке, казаки кое-как поняли, что это немец, врач, ехал в Георги-евск, чтобы оттуда отправиться в Санкт-Петербург. Пётр подошёл ко второму и снял с его головы мешок.
     – Ба! Семён Евсеич! А ты-то откель тут взялся?
    Коренец, как стоял на коленях, так, не вставая пал к ногам Петра и, рыдая, пытался объяснить.
     – Я с энтим немцем по пути хотел попасть в Егорьевск. Меня все бросили. Желал пасть к ногам Ефросинии и детей, просить прощения! Я всё осознал! Когда абреки напали, подумал: «Вот она – Божья кара! Отрубят голову – туда мне и дорога.» А тут – спасение. И кто меня спас? Ты – Пётр! Человек, которого я больше всех обидел! Тебя Господь послал – значит, он меня простил! Прости меня, Пётр Григорьич, прости!
     – Встань! Кто я такой, чтобы тебя осуждать и прощать? Как говорят, тело заплывчиво, а дело забывчиво. Ты виноват не передо мной, ты виноват перед доче-рью своей. У неё проси.
     – Вези к ней! Паду перед ней, землю грызть буду!
     – Ну, ты уж не чересчур! Ты казак! А Катя все дни за тебя молилась, видно, дошли её молитвы. Поехали, казаки!

«ЛЮБО!»
     Снова мы у дома Чайковских. Катя выскочила за калитку, услышав, что приехал Пётр со своими казаками, и остолбенела: перед ней стоял отец. А он, ещё не отойдя от происшествия, стоял и сквозь слезы говорил:
     – Дочь! Доченька! Катенька моя! Прости! Бес попутал, прости! Я люблю тебя!
Катя кинулась к нему, обняла, сама плачет вместе с ним.
     – Тата! Я счастлива, шо мы снова вместе! Так хорошо!  А у нас скоро свадьба!
     – Благословляю вас, дети! – Затем подтолкнул шутливо дочь к Петру, – Владей! Говорить: «Береги её» не буду: я знаю, шо лучше тебя никто её не сбережёт!
     Подъехал на своей пролётке Чайковский, возбуждённо размахивая над головой какой-то бумагой.
     – Послушайте! Послушайте, что привёз один офицер из столицы:
    «Извлечение из Указа Сената, с датой снятия копии 31 мая 1830 г.
Высочайшее Его Императорское Величество утвердили:
1. К построению в новом городе (это про нас, друзья мои!) по представленным планам и сметам каменных присутственных мест для помещения окружного управления (дальше – перечисление) приступить. (вы представляете, что это, и что нас ожидает?!)
2.  Присутственные места перевезти из Георгиевска.
(дальше, некоторые пункты для вас не интересны… Вот, главное, слушайте!)
5.    Дать новому городу название Пятигорск»!
И из Тифлиса генералу Емануелю доставили письменное уведомление: «Поселок Горячие Воды преобразован в город Пятигорск, в связи с этим за казачьей станицей, что расположена на правом берегу Подкумка, напротив солдатской слободы Кабардинка, оставить прежнее название — Горячеводская»! Это-ль не приятное известие? Ура, друзья мои, ура!
     – Любо! – крикнул Пётр Кандауров и подбросил шапку.
     – Любо! Любо! – поддержали казаки.
В это время из станицы послышались выстрелы, стреляли не из винтовок, а из охотничьих дробовиков. Что там случилось? Вскоре подъехал на коне казачок и прокричал:
     – Петро! Катя! Ермолай велел передать: у них ро-дился сын!
     – Любо! – ещё громче закричали казаки.
     –Любо! – поддавшись общему ликованию, восклик-нула чета Чайковских.
                ***               
Всё. Пора ставить точку. Хотя – дед Лукашка сказал бы: «Нет! Это не точка, и даже не точка с запятой! Это – многоточие!»
 Вот и мы – вместо точки ставим многоточие…



НАВСТРЕЧУ 200-ЛЕТИЮ (Послесловие от автора)
       Автор надеется, что успеет написать продолжение повести с рассказом о дальнейшей судьбе Петра Кандаурова, Катерины, деда Лукашки и других. А пока:
       1925 год. Со дня основания станицы прошло 100 лет.  Не хочу останавливаться на событиях прошедшего столетия, оставим это историкам – ведь, наши герои и всё, что происходило с ними в первой части книги – это мои фантазии, но я уверен, что и сегодня в Горяеводске можно встретить и Кандауровых, и Бурляевых, Тарановых, Грицанов… Любые совпадения их судеб, которые могут встретиться в книге – случайны.
     К 1925 году количество жителей станицы возросло почти в 10 раз, в ней организовали три колхоза, а сама станица Горячеводская стал центром одноимённого района. Но – помните Маяковского?
 «Другим странам по сто,
              история – пастью гроба!
А моя страна – подросток!
             Твори, выдумывай, пробуй!»
Совершенствуя структуры управления, молодой властью непрерывно менялись структуры, границы, наименования колхозов, районов. В конце концов в станице стал действовать один колхоз «Имени Лени-на», и входил он в состав обширного Предгорного района с центром в станице Ессентукской. Так было и в 1966 году, когда станицу Горячеводскую переименова-ли в рабочий посёлок Горячеводск и ввели в состав города Пятигорска.
   Сейчас в посёлке более 37 000 жителей, вместо двух двухклассных училищ и церковно-приходских школ работают пять средних школ, музыкальная школа. В 2010 году рабочий посёлок Горячеводск был признан самым крупным посёлком России.
     Всё было хорошо. Вот, только церкви не повезло. Жаль! Такой был бы памятник старины! С казаками от Дона перекочевала на Волгу, оттуда в Георгиевск, из Георгиевска в Горячеводск. Выдержала переезды, некоторые перестройки, а какая крепостная ограда была, как ни у кого!
    В 1937 году храм был закрыт. Использовали его как киноклуб. В 1943 году открыли снова, но через полгода закрыли, продолжая использовать как киноклуб, потихоньку разбирая его «лишние» части. В 1970 году разобрали полностью вместе с крепостной оградой. Весь возможный для использования материал применили для строительства кинотеатра «Октябрь», который располагался рядом, а на освободившейся площади позднее устроили трамвайное кольцо.
     В 1947 году бывшие прихожане Успенской церкви выкупили дом с усадьбой у одного из жителей станицы и устроили в нём молельный дом, который со временем в результате неоднократного ремонта и перестройки превратили в полноценную церковь Успения Пресвятой Богородицы
   Сегодня конец 2020 года. Ровно столетие назад произошло в России расказачивание, казаки потеряли свои привилегия и наделы земли. Но этот год имеет ещё один юбилей – ровно 30 лет назад у магазина на Горячеводской площади собрались три человека – бывшие потомственные казаки Александр Петрович Кузнецов, Василий Иосифович Таранов и священник Успенского храма протоиерей Александр Дьячков – и решили начать работу по восстановлению казачества. Удалось. Не сразу и непросто, но казачество в станице, как и в Пятигорске, восстановило свои ряды. А Александр Кузнецов до сих пор руководит пресс-службой казачьей общины.
     Существует старинная пословица «Казак без церкви не казак».
В память о старой церкви, её священнослужителях, пострадавших в годину гонения на церковь, а также погибших казаков, Горячеводская община на месте бывшего храма выстроила часовню в честь «Новомучеников и исповедников Российских» и передала её Пятигорской и Черкесской Епархии
    В течение нескольких лет казачья община Горяче-водска внедряла с согласия и при поддержке родите-лей казачьи порядки и традиции в одну из средних школ, начиная с младших классов. Теперь эта школа вся казачья. Более того, это не просто школа, а детская казачья община «Таволга» со своим избранным на малом круге общины атаманом одного из старшекласс-ников. Дети-казаки на своём круге обсуждают текущие вопросы школьной жизни, участия в различных конкурсах и выставках. Кроме обычных школьных программ изучают здесь историю казачества, их традиции, культуру, основы православия, девочек учат домоводству, мальчиков – умению «мастерить», а также факультативно – верховой езде и основам боевых искусств. По дисциплине и качеству знаний эта школа – одна из лучших.               
            В 2020 году атаманом Горячеводской казачьей общины избран Савченко Владимир Алексеевич
   Правильно говорится в старинной пословице: «Иде казак – там завсегда рахунок!» (Где казак – там всегда порядок!)               
                Здорово бывали, казаки! Любо!